Проданная дочь. Кухарка обреченного дракона

– Батюшка, умоляю! Люди врут, чтобы оговорить меня и опозорить нашу семью! – слезы текут градом, но ими отца не разжалобить.

– Замолчи, дрянь! – увесистая оплеуха, и я тихо поскуливаю, заставляя себя замолчать, но все тело гудит от боли. – Это ты опозорила нашу семью, а не люди!

– Отец, это неправда! У меня с Карлом ничего не было, – пытаюсь закрыть лицо руками от сыплющихся на меня ударов.

– Не смей меня называть отцом! – шипит родитель, склонившись надо мной. А я сжимаюсь еще сильнее от страха получить очередной удар. – Я не мог стать отцом подзаборной шлюхи!

– Бернар, оставь ее, – слышу голос мачехи и удивленно поднимаю на нее взгляд. Неужели она заступится за меня?

– Кларисса, ты будешь защищать эту дрянь? – отец тоже удивлен.

– Бернар, дело не в заступничестве, – спокойно говорит мачеха. – Ты тратишь свои драгоценные силы, чтобы выбить из этой девки то, что в нее заложено природой, – высказывается женщина и берет мужа за руку. Отводит его в сторону и усаживает на стул, разминая ему плечи.

– Что ты хочешь этим сказать? – отец откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, ему так нравятся прикосновения этой женщины. Змеи в человеческом обличье.

– Что зря ты рассчитывал, что из нее выйдет хорошая дочь, которую можно будет выдать замуж. Зря готовил приданое, – мачеха запускает свои тонкие холеные пальчики в волосы отцу, разминая кожу головы. – Она копия своей непутевой гулящей мамашки.

– Ты права, Кларисса, – соглашается отец словно под гипнозом. Он вообще во всем соглашается с мачехой, словно она его околдовала. – Что ты предлагаешь?

– Давай ее продадим! – Кларисса взвизгнула, потому что отец крутанул ее и усадил к себе на колени. Женщина радостно улыбнулась, видя блеск похоти в глазах мужа. – Ты бы мог и мать ее, Матильду, продать, но почему-то решил выпороть. А бедняжка не выдержала порки плетьми, – произнесла Кларисса, широко улыбаясь.

– Она изменила мне, а я такое не прощаю! – пророкотал отец, а я поняла, что он принимает предложение мачехи и согласен продать меня на рынке, как скотину.

– Батюшка, умоляю, не продавай меня! – я ползу на коленях к отцу. Я готова целовать его сапоги, валяться в ногах и терпеть побои и издевательства, только бы не становиться товаром на рынке.

– Заткнись! – отец с размаху ударяет меня сапогом по лицу, и я слышу характерный хруст. Скорее всего, это пострадал нос, но я все равно молю его о пощаде, захлебываясь хлынувшей кровью. – Я продам тебя. Хотела раздвигать ноги перед мужиками, тогда ты получишь это сполна. Ни один приличный торговец не купит тебя в таком виде.

– О, кстати, это хорошая идея, – поддакивает мачеха. – Я кое-что придумала, – и она встает с колен мужа и подбегает к своему креслу, где лежит ее шитье. Хватает большие портняжные ножницы и подбегает ко мне. Хватает меня за косу, приподнимая за волосы над полом. Я тянусь за ней, так как больно. Чик – и коса в кулак толщиной в руках у Клариссы. – За косу можно будет прилично выручить завтра на рынке, – усмехается женщина.

– Я знал, что делаю правильный выбор, – и отец поднимается со стула и обнимает жену. – Из тебя вышла рачительная хозяйка.

– Батюшка, – хриплю я еле слышно, но отец лишь толкает меня ногой. Я падаю и отключаюсь.

– Эта стрижка тебе не идет, – соседка по комнате в общаге бросает презрительный взгляд. – Изуродовала себя, дура. И так была некрасивая, а сейчас вообще на мальчика стала похожа. 

– Тебя забыла спросить, – огрызаюсь. А то я сама не вижу, что руки надо оторвать парикмахеру. Но я решила сэкономить и пошла моделью для стрижки. Вот теперь и расплачиваюсь. Как там говорят: скупой платит дважды. Я, конечно, никому ничего платить не буду, но отращивать волосы до нормальной длины, чтобы можно было создать из этого нечто приличную стрижку, придется. 

– Тебя Шлома искала, – бросает, не глядя даже в мою сторону, соседка. И кого она из себя корчит, не пойму? Мы с ней практически в одних условиях, но она все корчит из себя голубую кровь. Мы обе учимся в техникуме, который между собой гордо именуем “шарага”, окружающие называют этот техникум “рога и копыта”. А по факту это агропромышленный колледж, из которого по окончании кто только не выходит. И повара, как я и моя соседка Люська, и юристы, механики, зоотехники, автослесари. Профессия на любой вкус и предпочтение. Шлома – это комендант общаги. И у нее действительно фамилия Шлома, так что и прозвище придумывать не пришлось. 

– Что она хотела? – я уже пятой точкой предчувствую неприятности и даже догадываюсь, что она от меня хочет. На время каникул, чтобы я освободила комнату. Сессия сдана, учеба на этот год окончена. Я устроилась подрабатывать пиццмейкером в пиццерию и живу в комнате в общаге. Идти мне некуда, я сирота. И хоть как сирота получаю пенсии и субсидии от государства, но, сами понимаете, в мои планы снимать жилье на летнее время не входило. Люська сегодня сваливает домой к родителям, вот только хвосты подчистит. Она, в отличие от меня, учится из рук вон плохо. Ну правильно, у меня есть стимул. Если не буду учиться, не буду получать пенсию. Так что у меня есть веская причина не просто учиться, а учиться хорошо, чтобы и стипендию повышенную получать. В общем, все, как всегда, упиралось в финансовый вопрос, который и заставлял меня двигаться. Но Люська же утверждает, что оценки мне завышают, потому что всем меня жалко. Я же сиротка и поступила не потому, что экзамены честно сдала, а по квоте. Никого ни в чем убеждать не намерена. И  можно было бы, конечно, перекантоваться у какой-нибудь подружки или на двоих снять жилье,  но с подругами у меня напряженка. Оказывается, что когда днями и ночами сидишь за учебой, то на общение с друзьями нет времени. И как следствие, возникает их  отсутствие. Иду и подсчитываю в уме, сколько сейчас будет стоить снять комнату у какой-нибудь старушки – божий одуванчик, которая будет пристально следить, сколько ты воды спускаешь и как часто в туалете смываешь. 

Чтобы дойти до резиденции коменданта, надо было выйти из учебного корпуса, где я сейчас находилась, и протопать весь двор и часть улицы до административного корпуса. Очень неудобно и далеко. Но со Шломой лучше не ругаться, очень злопамятная баба. Так что я потопала по заданному маршруту, крутя в голове, как буду упрашивать оставить меня в общаге. Может, расплакаться? Хотя ее слезами не проймешь, она всех насквозь видит, ушлая бабища. 

– Постой, милая! – окликает меня какая-то странная женщина. Я сперва думаю, что ей что-то нужно спросить. Как там пройти к какому-то зданию или еще что-то. Но, заметив юбку в пол и серьги-кольца, сразу понимаю, кто передо мной. 

– Мне ничего не надо, в гадания я не верю, милостыню не подаю, самой бы кто подал, ничего не покупаю, денег нет, – говорю скороговоркой, обращаясь к смуглой женщине в цветастой юбке и блузке. Интересно, где они такое покупают? Ну не может же быть, что в магазинах такое продается. 

– А я ничего и не продаю и гадать тебе не буду, ты свою судьбу и сама скоро увидишь, – усмехается цыганка, а у меня отчего-то мороз по коже от ее слов. 

– Спасибо, до свидания, – говорю и уже хочу уйти от странной женщины, но она резко хватает меня за руку и, словно в трансе, что-то бормочет. Становится страшно, с условием, что она смотрит словно сквозь меня, при этом улыбаясь. 

– Возьми это, зажми в кулаке и не выпускай, оно тебе еще не раз сгодится, – и цыганка сунула мне в руку какой-то прозрачный камень. 

– Мне не нужно, – моя попытка отказаться воспринята в штыки, и я решаю, что если она ничего не хочет замен, то возьму этот чертов камень. А как уйду подальше, то выброшу его. Я хоть в сглазы и все такое не верю, но мурашки от страха по спине бегают. Я читала, что люди так болезни другим людям отдают. Не знаю, правда или нет, но у меня и так жизнь не сахар и не мед, так что выброшу от греха подальше. 

– Если твоей жизни будет угрожать опасность, скажи “месэни кони ни менам местаою ”, — напутствует меня женщина, а мне уже не на шутку страшно. Я пытаюсь выдернуть руку из цепких тонких пальцев и начинаю паниковать. – Запомни, “месэни кони ни менам местаою”. Запомнила? Повтори! – требует цыганка, и я как по команде повторяю. 

– Месэни кони ни менам местаою, – повторяю, не будучи уверенной, что правильно все сказала. Но, судя по всему, все хорошо. И женщина отпускает меня. Я словно заполошная бегу от цыганки,  от чего-то повторяю это злополучное: “месэни кони ни менам местаою”. И не вижу машину. Визг тормозов. Я замираю на проезжей части, и в ушах лишь эта странная фраза, значения которой я не знаю: “ месэни кони ни менам местаою”.

Пробуждение тяжелое. Ну правильно. Отчего ему быть легким? Меня машина сбила. Лежу с закрытыми глазами и ловлю себя на мысли, что посылы надо формулировать точнее. Когда я хотела где-то перекантоваться на период летних каникул, то не имела в виду больницу. Но запах плесени заставляет сомневаться, а точно ли я в больницы. Может, меня уже в морг определили? Хотя почему в морге пахнет… хотя нет, не пахнет… воняет плесенью, затхлостью и еще чем-то однозначно неприятным? 

Открываю глаза и, если честно, пребываю в шоке. Я в какой-то то ли палатке, то ли в сарае, сложно разобрать. На остов из досок наброшена изрядно дырявая брезентуха. Неподалеку от меня на соломе лежит женщина. Мы обе одеты в какие-то длинные многослойные платья. И всюду это отвратный запах. Я потянула носом и поняла, что основной источник смрада – это как раз таки моя соседка по лежаку. Я пытаюсь отползти в сторону, но тело болит так, что с трудом удается пошевелиться. Ощущение, что я сейчас умру от болевого шока. Где я и что произошло? Это что, шутка? Это так-то несмешно. Чувствую, что в руке что-то зажато. И раскрыв ладонь, вижу камень, который сунула мне цыганка. А может, это ее проделки? Или меня похитили? Попытки встать не увенчались успехом, и мне удалось лишь отползти к стене. Но как раз в это время в это странное сооружение вошел, так же как и я, необычно одетый мужчина. И, оглядев нас с моей соседкой, остановил взгляд на мне. Чувствую, что он ничего хорошего не задумал, и потому отрицательно качаю головой в попытке укрыться от цепкого захвата. 

– Что вам надо? Отпустите! – попытка сопротивления ничего не дала, а я получила удар под ребра, который болью разошелся по всему телу. Я, конечно, не знаю, как болят сломанные ребра, ибо никогда их не ломала,  Но кажется вот так. И нос. Очень сильно болят нос и голова. Вернее, кожа головы, словно меня за волосы оттаскали. Меня поднимают на ноги и волокут куда-то, притом молча. Не уверена, что этот человек вообще понял, что я ему говорила. Или, может, он не умеет говорить, так как у  него  из горла только непонятное мычание раздавалось. 

– А вот и наш завершающий лот! – прогремел голос мужчины, и он ткнул в меня пальцем. Я от удивления открыла рот и посмотрела кругом. Помост из грубо сколоченных досок, я в центре, а внизу разношерстная компания. Все одеты в какие-то средневековые наряды: непонятные шляпы и чепцы на головах, плащи, рубахи, а к поясам у некоторых приторочены ножны. И там явно не муляжи. Куда я попала? – От непутевой дочери решил избавиться отец! Но кто может его осудить за это? — гремит голос аукциониста. – Если деваха позорит честное имя родителя, она продается на тридцать лет по договору контрактной служанкой, но может и постель согреть, – от слов мужчины я не то что дар речи теряю, я пребываю в полном шоке. Это они меня, что ли, продают? Совсем ополоумели? – Отец, конечно, увлекся воспитанием, но лицо заживет, да и для постели оно не главное! – торговец заржал, и толпа его поддержала. 

Я хотела возразить, но боль, шок и полная дезориентация не давали мне этого сделать. Было стойкое ощущение, что это бред какой-то или я во сне. В очень дурном сне. Потому я просто стояла и безумно озиралась по сторонам. 

Дальше из толпы начались выкрики с ценой, и торговец оживился. 

– Она еще молода и послужит обещанных тридцать лет, – набивает мне цену аукционист. – Двадцать монет серебром, кто больше?

– Ты цену-то не ломи! Может, она неумеха! – кто-то явно планировал меня купить, но двадцать серебряных монет ему дорого.  Он пытается сбить цену. 

– Так это ж хорошо! Сам всему научишь. Под себя, так сказать! – вывернул слова покупателя торговец. – А в домашних делах ей нет равных. Ее похлебкой  не побрезгует и сам лорд. А если вы купите ее, – и торговец обратился к толстой даме, что с аппетитом ела пирожок, разглядывая меня, – то обезопасите свой семейный очаг. 

– Кто ж взглянет на нее после того, как сапог ее отца объяснил дурехе, что не стоит обслуживать мужиков за сараем, – я дрожащей рукой пытаюсь прикоснуться к лицу, но адская боль и голова идет кругом. 

– Так ты определись, для постели ее продаешь или для кухни! – засмеялась женщина, которой торговец пытался меня продать. – А то двадцать серебряных для проститутки дорого, для хорошей кухарки дешево. 

– Тут уж как распорядиться товаром. Можно и так и этак, – выкручивается торговец. 

Предвидя хороший навар, он накручивал мне цену. Я чувствую, что больше не могу стоять. Медленно опускаюсь на колени и слышу, что над этим странным местом повисает гробовая тишина. Мне кажется, если сейчас прилетит муха, я отчетливо услышу, как работают ее крылья. В этой звенящей тишине особенно громко раздались шаги. Они тяжело и медленно приближались. А у меня даже сил не было поднять голову, чтобы посмотреть, кто же это так испугал торговца и гипотетических покупателей. 

Шаги раздаются уже совсем близко. Я даже вижу сапоги этого мужчины, но сил поднять голову нет, чтобы взглянуть. Вижу, как к ногам торговца падает кошель. И хрипловатый голос, от которого мороз по коже пробирает, тихо произносит: «забираю». Это последнее, что я помню, потому что именно в этот момент отключилась, потеряв сознание. 

Лорд Эльрик Бассетт

– Ваша Светлость, и зачем нам эта убогая? Да и, поди, шалава, раз собственный отец отлупил да продал, – ворчит слуга. – Принесет ублюдков в подоле али заразу какую притащит. 

– Ты веришь всему, что народ говорит? – устало закрываю глаза. Кажется, что сил с каждым днем все меньше и меньше. 

– Дыма без огня не бывает, –  мой слуга, а по совместительству и камердинер, назидательно тычет пальцем в небо. 

– Ну, тогда я ем на завтрак девственниц, а на ужин младенцев, купаюсь в крови и заманиваю путников в чащобу, – и это еще не все примеры того, какие сплетни обо мне ходят в округе. 

– Вы, Ваша Светлость другое дело, – отвечает слуга. 

– Почему? – я смотрю на старика. Девушка, которую мы только что купили, лежит на сиденье кареты. Она так и не пришла в себя, и я вызвал в замок лекаря, так как опасаюсь, что досталось ей очень сильно. 

– Про вас люди брешут, как собаки сбоку дороги, потому что боятся, – изрекает Конрад. 

– Так, может, и про девушку тоже врут? – смотрю на слугу, но тому уж очень не хочется признавать свою неправоту. Потому он качает отрицательно головой, но молчит, намекая, что жизнь покажет. В этом я с ним согласен целиком и полностью, что жизнь покажет. Контракт на нее продали на тридцать лет. Но если хозяин умирает, то у таких слуг есть два варианта. Первый – это получить свободу, если она выплатит за себя сумму, уплаченную за нее ранее на рынке. Второй вариант: если хозяин в своем завещании даровал ей свободу. И третий вариант – она наследуется как имущество, и уже новый ее владелец распоряжается ей как своей вещью и на свое усмотрение. Я же решил, что дам вольную своим слугам. Пусть еще потерпят меня год, максимум два. А девушку мне стало просто жалко. Такой растерянный, чистый и наивный взгляд. Не поверил я ни слову, что говорил торговец. – Ты ж сказал, что кухарка уволилась и ты перебивался с хлеба на воду. Вот и будет она кухаркой. 

– Я ее стряпню есть не буду, – гордо задирает нос старик. – Кухарка должна быть чистой, опрятной. А вы на этот ужас посмотрите! А волосы!

– Поживем – увидим, – качаю головой. Старик уже привык к чистой и сытой жизни. Он забыл, каково это – когда ты вынужден есть объедки и спать на соломе. А я решил не напоминать ему, в каком виде был он, когда я его нашел. Сейчас он стал вредным брюзжащим стариком, который даже кухарку выжил из  замка. Там остались еще те, что служили моей матушке после смерти отца. Многие остались в замке как раз в память о ней, а многие потому, что им просто некуда было идти. Итого в замке пять служанок-горничных, конюх и Конрад, и прибившийся мальчишка-сирота, который помогает и на конюшне, и на кухне, и во дворе. 

Устало откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно. Вот он, мой замок, который станет моим последним пристанищем. Вместе со мной сгинет и род изумрудных драконов. Проклятье, что схлопотал наш род, долго было легендой, пока не начали умирать все мужчины, не производя на свет наследника. Все происходило так ненавязчиво, что казалось, это и не проклятье вовсе, а так, неудачные стечения обстоятельств. И вот остался я, последний из рода. И камень моих сил уже давно не изумрудного цвета. Вот и решил я умереть здесь, в родовом замке, в тишине и покое. Вот только местный люд оказался очень неугомонным, и то один слух пустят, то другой. И как итог, мною пугают детей, обо мне ходит темная молва. Я сперва пытался восстановить справедливость, а потом понял, что мне это даже на руку. Меньше просителей, меньше гостей в замке. Я жил уединенно и лишь изредка посещал городок неподалёку. Вот и сегодня я приехал забрать почту, купить кое-что, в чем Конрад совершенно не разбирается. А именно книги и табак. Потом планировал вернуться в замок, но мое внимание привлекли торги. Они были довольно редким развлечением и потому привлекли много зевак да зрителей. Взглянул на девчонку, и сердце дрогнуло от жалости. Потому возвращаюсь я без книг и табака, но зато с кухаркой, которая вот-вот за грань человеческой жизни уйдет. 

Выберем как выглядят герои

Это пробуждение ничуть не легче предыдущего. К боли телесной присоединилась и душевная. Я вспомнила все, что было со мной. А если точнее, с той девушкой, кем я была сейчас. Ее звали Камилла, ее так мать назвала, отцу же было абсолютно все равно. Он потерял интерес к ребенку в момент, когда узнал, что это девочка. 

Камилла. Красивое имя для красивой девочки. Так  говорила ее мать. Она вышла замуж за нелюбимого, жестокого, но обеспеченного мужчину. Вернее, ее выдали родители. Они хотели сытой жизни для нее. А получилось, что обеспечили ее на всю жизнь побоями, издевательством,  унижением и насилием. Это все в комплекте к сытости. Да и сытости-то по большому счету никакой и не было. Так, видимость достатка, чтобы люди не судачили. Вернее, глава дома ел, как полагается, а все объедки жене и ребенку доставались. 

Родить Матильда смогла только меня, вернее, Камиллу, а все остальные беременности заканчивались выкидышами от тяжелого труда, побоев и супружеского долга, от выполнения которого ее никто не освобождал. Ему было плевать на нее, он женился на Матильде от тщеславия. Первая красавица, за которой ходили все, а взял ее в жены он. 

Вот только красота без любви быстро увядала, сына жена не родила, да еще злой язык сказал, что  видели ее  с лавочником. Улыбалась она ему да смеялась. И все, это стало приговором для еще довольно молодой женщины. Муж выволок ее во двор и сек плетью, пока не устал. А как устал, то  понял, что жена не дышит. 

Камилла видела это все, и от того, чтоб не выскочить и не закрыть собой мать, ее удержала Кларисса, которая держала ее, зажав рукой рот, чтобы никто не слышал детского плача. Она заставляла смотреть, приговаривая, что такая же участь постигнет и ее, если пойдет по материнским стопам блудницы. Кларисса тогда была соседкой-вдовой, а потом довольно быстро стала мачехой Камиллы. Вот только когда в дом вошла мачеха, жизнь Камиллы не стала легче. Теперь она полной ложкой ощутила все то, через что приходилось проходить ее матери. Оскорбления, унижения, тяжелый труд. Кларисса решила, что слишком богатое приданое приготовил за нее отец, и нечего добру из дома уходить, когда можно нажиться. И нажилась. 

Лежу и прокручиваю через себя все, что произошло с девушкой, моей ровесницей. И понимаю, что  свою сиротскую жизнь на вот такую жизнь с отцом и матерью я не хотела бы менять. И, если честно, еще сильнее захотелось вернуться домой, только я не представляла, как это сделать. Если это вообще возможно. 

Так я провалялась на матрасе, набитом колючей соломой, долго. Но сколько ни лежи, а с физиологией организма не поспоришь, и вставать все же придется. Осторожно поднимаюсь и оглядываюсь, чтобы понять, где я. Из-за того, что навалились такие жуткие воспоминания, я не сразу-то и сообразила оглядеться. Комнатушка размером со школьный пенал. Узкая кровать с матрасом, естественно, без простыни или еще чего-то этакого, табурет со стопкой вещей. Тумбочка, на которой стоит кувшин с водой, а рядом таз, там же полотенце не первой свежести. Опускаю ноги на пол и задеваю что-то под кроватью. Осторожно заглядываю и вижу емкость, назначение которой сложно перепутать. Ночной горшок. Пошатываясь, иду умываться. Нос болит ужасно, прикасаться к нему боюсь, дышу ртом, но словно воздуха все время не хватает. Снимаю с себя одежду и осторожно осматриваю себя. Вернее тело Камиллы. У нас очень похожие фигуры, и потому нет ощущения, что я в чужом теле. Просто кажется, что меня сбила машина, и я очутилась в таком вот квесте, который не только надо пройти, но еще и не умереть по дороге. Очень хочется в душ. Хотя бы в наш общажный, со сквозняком и облупившейся краской на стенах. Оторвала кусок от полотенца и, намочив его, обтерла себя, хоть частично смывая с себя грязь, кровь и пот. В стопочке вещей была нижняя рубашка, платье, белье и что-то вроде шерстяных подштанников. Видимо, для тепла, так как меня начало уже потряхивать от холода. Каменные стены комнаты не имели украшений или даже штукатурки, а из окошка дуло так, что шевелилась пыль под потолком. Расчесав волосы гребнем, что лежал под стопкой вещей, я пригладила их.

Нельзя сказать, что я была готова выяснить, где я и  что от меня нужно, но и сидеть больше в комнате я не хотела. Пора выходить к людям. 

Непонятно, что именно я ожидала увидеть, но вышла в коридор. Я все больше убеждалась  в мысли, что я в замке. Исходя из того, что я видела в этом мире, это вполне может быть. Ведь у меня было стойкое ощущение, что я загремела каким-то образом в средневековье. В таких условиях немудрено и головой тронуться. Но я счастливая обладательница стрессоустойчивой психики. Все же жизнь у меня хоть и не такая суровая была, как у Камиллы, но и баловнем судьбы меня точно не назовешь. 

Я пошла на голоса. Как оказалось, я пришла в довольно грязную кухню, в которой хозяйничали старик и женщина средних лет. Но у меня сложилось впечатление, что ни тот, ни другая на этой кухне не хозяин. Так, заскочили поесть приготовить по-быстрому и дальше пойдут по своим делам. 

– Кормить-поить эту тунеядку еще, – ворчал старик. Худой, с острыми чертами лица. Он сразу производил впечатление брюзги и скупердяя. 

– Конрад, что ты за человек-то такой,  – усмехается крупная женщина средних лет. – Ты ж про девочку еще ничего не знаешь, а уже выводы сделал.

– Да что про нее знать? Шаболда да лентяйка, – уверенно возражает Конрад. 

– Не мели чушь! Ты за лекарем послал? – женщина мне нравилась больше. Я почему-то была уверена, что обсуждают меня. 

– Послал. Джонни прибежал, сказал, что уехал лекарь в соседнее графство и не знает, когда будет. На этой неделе не ждать, – огрызнулся Конрад. 

– Да как же она-то со сломанным носом и побитая-то такая будет? – отзывается женщина. 

– Мария, больно ты сердобольная стала, – старик прищурился. – Когда тебя муж высек так, что куски кожи на спине висели, что-то ты по лекарям не бегала, – припоминает ей прошлое старик. – Сама как-то все лечила и отвары прикладывала. А тут лекаря ей подавай. Эка госпожа! – и Конрад начал кривляться, вихляя тощим задом, видимо, показывая эту самую госпожу, то есть меня. 

– Вот потому, что я была на месте этой малышки, потому и сердобольная, – Мария не реагировала на кривляния Конрада. – Если б тебе, старый хрыч, кто б нос сломал за твой длинный язык, я б за лекарем не посылала, не переживай. 

– Ничего, и с таким носом поживет. Может, путевее и порядочнее станет, и не будет по мужикам шлындраться, – Конрада очень уж обидели слова про то, что ему лекаря не позовут. Но так как Марии он это высказать не решился, то весь свой негатив обрушил на меня, тем более что, по его мнению, я этого всего не слышу. 

– Кхм, Кхм, – я прокашлялась, чтобы наконец-то на меня обратили внимание.

– Ой, девочка! – Мария обрадовалась и шагнула ко мне, приобнимая и провожая на кухню за довольно неопрятный стол. – Ты как себя чувствуешь? 

– Спасибо, – я слабо улыбнулась. Было невероятно больно хоть как-то шевелить лицом. Я и говорить старалась поменьше. – Уже получше. 

– Ты кушать будешь? – Мария погладила меня по спине и по голове, словно я ребенок. 

– Не заработала еще, чтоб ей жрать давали, – раздалось от котла, где топтался Конрад. 

– Так болела же девочка, – женщина засуетилась, снося боком Конрада. По озорному блеску карих глаз вижу, что сделала она это намеренно. 

– Тьфу на вас, – старик плюнул, гневно сверкая глазами, и вышел из кухни. 

– Ты не обращай на него внимания, девочка. Он хороший, но жуткий брюзга, – оправдывает Конрада женщина. – Но плохого никогда не сделает, просто жизнь у него тяжелая была. 

– Понятно, – я кивнула. Хотелось сказать, что, судя по всему, у нее жизнь была не легче, но она при этом не озлобилась, не ожесточилась и просто так напраслину ни на кого не возводит. 

– Ты кушай, кушай, – передо мной поставили миску похлебки. – Лорд уехал, так и не дождался, пока ты в себя придешь, и поручил тебя мне. 

– Спасибо, – я не знала, что сказать, и потому просто поблагодарила. – Вкусно. 

– Он сказал, как в себя придешь, чтоб я тебе все объяснила. И как работать сможешь, чтобы кухаркой здесь была, – рассказывает Мария о поступивших в отношении меня распоряжениях. – Только вот с лекарем нелад вышел. Нет его. А с твоим лицом что-то да делать надобно, – качает головой женщина и вдруг, словно спохватившись, хватает откуда-то блестящий поднос, начищенный до блеска, и показывает мне. А я смотрю в отражение и медленно глаза лезут на лоб. Нос настолько деформировался, что в районе переносицы просто вошел внутрь черепа. Непроизвольно на глазах наворачиваются слезы от жалости к самой себе, и я судорожно сглатываю. 

– Не переживай, не переживай, – попыталась утешить меня женщина. – У нас здесь люди не только у лекаря лечатся. Найдем, как твоему горю помочь, только долго тянуть нельзя, иначе там все затвердеет и ты такой и останешься, – Мария покачала головой, убрала поднос, что использовала в качестве зеркала, и села рядом со мной за стол, подсовывая снова миску с едой. – Ты расскажи, как тебя звать-то, да как на рынке оказалась? – женщина подперла щеку рукой и приготовилась слушать. 

Мне не очень-то и хотелось ей что-то рассказывать. Возникло такое ощущение, что я расскажу чужую тайну, словно кто-то мне доверил секрет про его жизнь, проблемы и все остальное, а я возьму и все вывалю чужому человеку, не спросив. Но и отмалчиваться тоже не годится. Мария пока что единственная, кто хоть какое-то сочувствие ко мне проявил, поэтому сидеть и молчать я не могла. Сказала, что меня зовут Камилла и что мать умерла, а отец, поверив слухам, решил продать. А мачеха косу отрезала. Мария охала и ахала, качала головой, а в итоге положила добавки, пожалев. 

Что там придумала Мария, я узнала в этот же вечер, но обо всем по-порядку. А пока что я начала помогать на кухне. Боль была постоянная,  и чтобы отвлечься, надо было что-то делать. Первым делом я отдраила кухонный стол, за которым мы ели. Он был в ужасном состоянии и, увидев, что женщина не пользуется разделочной доской, поняла причину. 

– Так же неудобно, – я удивленно смотрела на то, что делает временная повариха. 

– Да знаю, – она пожала плечами. – Как-то не нашла их на кухне, когда пришла, вот и не пользуюсь. Я ж думала, что останусь тут на один-два дня, а меня вот запрягли не на шутку. Надо сказать Джонни, чтоб сказал конюху и тот выстругал. Он немного плотничает, – объяснила Мария. 

– Ну, тогда уже и стол пусть отремонтирует, – я показала на покоцанные доски. 

– Эй, шалопай, или сюда! – женщина не стала откладывать в долгий ящик все мои замечания и тут же, открыв окно, позвала шустрого мальчугана.   Он сунулся на кухню и тут же повел носом, показывая, что учуял вкусно пахнущую похлебку. 

– Что, госпожа? – мальчик заискивающе посмотрел и на меня, и на Марию. 

– Сколько раз говорить: не госпожа я, – женщина смутилась, покраснела, но сразу было видно, что ей приятно. Я так полагаю, что на то и был расчет, и он оправдался. – Ты зайди, зайди. На, поешь, а потом сбегай на конюшню, позови Николаса, ему плотницкая работенка есть. 

Мальчуган смел похлебку вмиг и тут же убежал с кухни. Я бы удивленно приподняла брови, но было адски больно хоть как-то двигать мышцами на лице. 

Пока Джонни бегал за этим загадочным Николасом, я перебрала в корзине овощи и отложила в сторону то, что подавало признаки скорой порчи.

– Это ты для чего приготовила? – Мария кивнула на отложенные овощи. 

– Эти лук, кабачки и помидоры еще чуть-чуть и портиться начнут. Я отложила, чтоб остальные овощи не испортились и чтобы эти поскорее в готовку пустить, – я растерялась, не понимая, правильно ли я поступила или нет. 

– Ой, сколько всего выбросить надо! – всплеснула руками женщина. 

– Ну зачем выбрасывать-то? Просто это первоочередные продукты, из которых надо приготовить, – я показала на корзинку с овощами. 

– Так, пока мы эти съедим, вот эти испортятся, – Мария отошла в сторонку, стягивая с трех корзин, что стояли на полу, полотенца. Три корзины отборных помидоров, перца, кабачков. 

– Значит, надо не дать ничему испортиться, – я уже вспоминала рецепты овощных рагу и солений. Уверена, они здесь делают заготовки на зиму и не только на зиму, а просто заготовки, именно чтобы не дать испортиться овощам. 

– Я ты знаешь как? – женщина удивленно на меня посмотрела. 

– Надеюсь, не забыла, – я действительно очень надеялась, что не забыла ничего, чему меня учили целых два года в техникуме. 

Сперва я окинула взглядом припасы, чтобы понять, что у нас есть и из чего будем готовить. Помидоров, а как оказалось и огурцов, просто они лежали на дне корзины, было больше всего. Я попросила Марию тщательно  перемыть их и приготовить то, в чем мы будем засаливать овощи. Она засуетилась, но вспомнила, что в дальней кладовой есть небольшой  бочонок. Когда она принесла его, я лишь усмехнулась обозначению “небольшой”. Все же для меня емкость, в которую влезет литров двадцать жидкости, не такая уж и небольшая. Я решила сперва засолить помидоры и огурцы, а лишь затем приниматься за все остальное, что требовало термической обработки. К моменту, когда на кухне появился бочонок, там же возник и Николас. Он, кстати, тоже оказался как этот бочонок. Низкорослым пузатым мужчиной, при появлении которого Мария зарделась как маков цвет. Все понятно. Вот она, истинная причина того, что женщина так лихо согласилась отремонтировать стол. Она, краснея, а порой и бледнея, объяснила, что от мужчины требуется. Он деловито обошел стол, поцокал языком, видимо, осуждая женщину, что она  привела в такое состояние рабочую поверхность стола, и вышел. Я вдогонку ему сказала про разделочные доски, так как Мария, естественно, забыла. И мы приступили к засолке. Я обозначила все, что нам понадобится. Женщина вышла в небольшой огород, где выращивала зелень и кое-что еще, что тоже пригодится при засаливании. Первое, что я потребовала, это чистоты. Каждый раз, когда женщина пыталась ухватиться за что-то немытыми руками, делала ей замечания, на что она ворчала, что такими темпами кожу с рук всю сотрет. Я же пропускала мимо ушей все ее ворчание. Чистота и гигиена – это самое важное на кухне. Отсутствие того и другого, как и в медицине, может привести к пагубным последствиям. 

Мы перемыли помидоры и огурцы, Мария с улицы принесла укроп и петрушку, корешок хрена и листья пастернака, а еще три головки молодого чеснока. Я сделала по памяти рассол и начала укладывать все это дело в бочонок. Мария с недоверием наблюдала за всеми моими манипуляциями, но больше всего ее удивило, что я попросила принести камень, которым  придавила верхнюю крышку кадки. К тому моменту, когда мы завершили все укладывать, на кухню вернулся Николас, который принес три разделочных доски разного размера и толщины. Я одобрительно кивнула, а Мария снова покраснела и усадила уже конюха за стол, поставив перед ним миску с остатками похлебки в качестве благодарности. Он поел, крякнул, довольно потирая живот, и сказал, что после обеда принесет столешницу. Мы обе кивнули и проводили его взглядом. 

– А с этим что делать? – временная кухарка показала на оставшиеся овощи. 

– Сейчас приготовим овощное рагу, – предложила я, а на лице Марии снова появилось озадаченное выражение лица. Как я поняла, она умеет готовить одно-два блюда и готовит их изо дня в день. Мне стало даже интересно, как так вышло, что женщина не сильна в готовке даже элементарных вещей. 

Мы с Марией мыли и чистили овощи. 

– А вы давно здесь? – я окинула взглядом помещение, имея в виду скорее замок, а не конкретно кухню. 

– На кухне с полгода, наверно. А вообще в замке очень давно, – женщина начала нарезать овощи так, как я показала. Мне показалось, что она способная ученица. Я же старалась хоть как-то отвлечься от постоянной ноющей боли. 

– А как вы здесь оказались? – я не знала, как сформулировать вопрос более тактично. Из обрывка подслушанного разговора я поняла, что у женщины тоже было то, о чем она бы  не хотела распространяться. 

– Муж выпорол. Думал, я помру, и с перепугу послал за местным лекарем, а он здесь, в замке, оказался. Вместе с лекарем приехал лорд, всыпал плетей моему муженьку, а меня забрал в замок, – женщина даже попыталась усмехнуться, но вышло очень грустно. А я так поняла, что порка плетью – излюбленная мера наказания. 

– Простите, – мне стало ужасно неловко за свое любопытство. – А готовить вы где научились? 

– Да нигде и не училась, – женщина поняла, что я попыталась сменить тему. – Я-то умею варить похлебку да кашу. Ну, мясо на вертеле зажарить могу и пирог испечь. А что аристократы любят – этого ничего не умею, – призналась Мария. – Откуда мне уметь-то? Я когда еще мужняя была, утром встану до рассвета кашу сварю и на работу. А вечером приду, кое-что в горшок побросаю да в печь поставлю. Пока белье постираю да по дому приберусь, так и ужин готов. Детей нет, так что, думаю, потому муженек-то и начал лютовать. Новую жену хотел взять, а я тут как бельмо на глазу. 

– А развестись нельзя? – я испуганно замолчала. А вдруг у них тут разводов нет? Скорее всего, нет. Если они в таком средневековье живут, откуда разводам-то взяться?

– За развод платить надо, и немало, – грустно покачала головой Мария. – Это как резать? – она показала на помидоры, которые  выложила перед ней на стол. Я же за это время почистила морковь и  лук. Кабачки мы выложили в глубокую сковороду, и я стала обжаривать, перемешивая. Туда же лук и морковь. Показала, как резать перец, и женщина  принялась за дело. – Я не осуждаю Джека, – возвращается к прежней теме временная кухарка. – Все хотят детей, он же не виноват, что я такая пустая. 

– Ну так и вы же не виноваты! – я возмущена, и внутри все закипело от этой несправедливости. 

– Ну как не виновата, а кто ж тогда виноват? – Мария даже овощи резать перестала и внимательно посмотрела на меня. 

– Бывают ситуации, когда никто не виноват, – я понимаю, что мои высказывания могут создать мне же проблемы, но я всегда открыто выражала свое мнение, не лебезила и не пресмыкалась. Вот и сейчас не буду. И  если уж получу неприятности за это, то так тому и быть. Воспитатель в детском доме говорила, что у меня обостренное чувство справедливости, а в техникуме кое-кто поговаривал, что я просто невоспитанная. 

– Может, и бывают, – пожала плечами Мария. – Перец туда же? – она кивнула на сковороду с  овощами, а я кивнула в ответ. – Но испокон веков в отсутствии детей винили жену, – закончила разговор женщина. – Потому Джек, как очухался, пришел просить прощения у лорда да разрешения на развод. 

– А лорд что? – я выжидательно смотрела на женщину. 

– А лорд дал денег и разрешение. И вот уже два года я свободна как ветер. Только в город я не езжу, чтоб Джека не встретить. Поговаривают, он женился, но детей так и нет, – Мария говорила, не глядя на меня, а в этом месте усмехнулась. 

– Вы его боитесь? – я не понимала причину, по которой Мария не покидает замок так долго. 

– Нет, но видеть не хочу. Да и болтает он, что я ведьма, – и снова эта грустная улыбка появилась на губах. 

– Почему? – я бросила взгляд на полочку, где стояли приправы в баночках. Нашла перец и поперчила тушеные овощи, затем немного посолила. – Чесночка порежьте, – попросила я женщину. – А зелень есть? Укроп, петрушка? 

– Да, вот там, в кувшине с водой, – показала мне женщина, и я увидела, что укроп и петрушка стоят как букет в вазочке. 

– А вы на зиму заготовки какие-то из зелени  и овощей делаете? – я оценила, что зелень в воде не вянет. 

– Нет, а как? – женщина удивленно на меня посмотрела. – Откуда ты все это знаешь? 

– Я? – вопрос, заданный так неожиданно, поставил меня в тупик. 

– Мамка, что ли, какие-то рецепты успела передать перед смертью? – Мария смотрела на меня вопросительно, и я кивнула. Ну не говорить же правду ей, в самом деле. Как бы я ни была расположена к Марии, а говорить, что я пришлая душа, которая заняла чужое тело, – это, считай, подписать самой себе смертный приговор. – Она у тебя знатная мастерица на все руки была, а какие пироги пекла – пальчики оближешь. Никому рецепты свои не говорила, если ты такая же мастерица, то голодать никогда не будешь. 

– Вы знали мою маму? – когда говорила слово “мама”, даже горло сжалось спазмом. 

– Ну, знать-то не знала, а вот пирог ее ела. Такого объедения я никогда больше не пробовала, – улыбнулась женщина. – Сегодня нос твой полечим, и будет все хорошо. 

Я не стала спрашивать,  как мы будем лечить мой нос, так как особых иллюзий на этот счет не питала. Просто продолжила готовить овощное рагу. В конце я бросила в сковороду помидоры. Предварительно я обдала их кипятком и сняла с них шкурку, чтоб она не свернулась пленочкой и не портила как вкус, так и внешний вид. 

– И как это есть? – Мария смотрела на то, как я посыпаю почти готовое рагу зеленью и мелко рубленым чесноком. 

– Вот прям так и есть, можно горячим, можно холодным, – я еще подумала, что если б здесь были технологии из моего мира, то можно было бы и законсервировать, но технологий нет, а значит, и сокрушаться смысла нет.