Проданная Истинная. Месть по-драконьи

Алтарные цветы уже пожухли и осыпались, свечи выгорели наполовину, а в храме стоял неуловимый гул. Отец метался по храму взбесившимся кайраном, время от времени кидая на меня яростные взгляды. Мама заламывала руки в окружении моих многочисленных тёток. Храмовник сохранял спокойствие, но, когда кто-то из гостей повышал голос, точил свадебное печеньице, прикрываясь алтарной чашей.

Гости давно утомились от ожидания и время от времени бродили по храму и прихрамовому саду, болтая и тихо посмеиваясь над семьей Фьорре, которая уж больно высоко взлететь думала. А её вон как больно по носу щёлкнули.

— Бедная девочка, — шипели по углам.

— Бросить у алтаря эту бедную малышку? Какой ужас! — прорывалось в мою измученную голову время от времени.

— Так она же страшная, и полновата, и говорят… Только это секрет. Не хочу сплетничать, но…

Шёпот, шёпот, дружное аханье.

— Отец-дракон, неужели?!

Толпа тихо, но радостно бурлила, сверкая дорогими камнями, артефактами, кружевом, благоухая духами и склоняя на все лады моё имя.

Только я, как заколдованный часовой, стояла перед алтарём навытяжку, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни тяжести алого свадебного наряда и украшений. Я просто уставилась в одну точку, чтобы не чувствовать, не слышать. В горле у меня пересохло от ужаса и тоски, от одной только мысли, что меня ждёт, когда всё закончится.

Сегодня я должна была выйти замуж за молодого герцога Анвара Фалаш, второго после императора высокорожденного дракона империи. Часа четыре назад. Полная радости и розовых надежд.

Теперь я была готова выйти за кого угодно. Даже за слепоглухонемого ифрита, страшного, как грех, чёрного, как дёготь, и уехать на веки вечные в нижний мир. Потому что страшнее моего отца на этом свете мужчины нет. И что меня ждёт на рассвете, когда нас выставят из храма, я даже думать боялась. У меня ещё прошлые синяки не сошли.

— Летят!

Крик прорезал пространство, стрельчатые окна храма заволокло темнотой, и я невольно вздрогнула. Сердце трепыхнулось в груди от вновь проснувшейся надежды. Говорили, молодой герцог коварен и честолюбив, но зато горяч и весел, и… очень хорош собой.

Я никогда его не видела. Нашу помолвку заключили полгода назад по настоянию императрицы, взявшей молодого Фалаш приёмным сыном, но познакомить нас никто не потрудился.

Двери храма распахнулись, гулко ударившись в беленые стены, послышались быстрые шаги. Даже походка у него звучала «честолюбиво».

Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть он окажется хорошим человеком, женится на мне и увезёт… куда-нибудь. Я не претендую на любовь, просто немного тепла, немного покоя, я даже согласна на ссылку в дальний угол империи. Лишь бы не домой.

Медленно обернулась, и сердце у меня упало на дно нашего бездонного садового колодца, разбившись вдребезги.

Еще до того, как он поднял алую фату, до того, как произнёс слова приветствия, я уже знала, что сегодня умру. Вернусь домой, и отец забьёт меня своей тростью до смерти.

Несколько секунд Анвар Фалаш, не доходя до помоста пары шагов, стоял не двигаясь, словно внезапно окаменев. И лишь когда среди гостей раздались возгласы недоумения, резко шагнул ко мне и без всякого уважения задрал фату. Настала моя очередь застыть кроликом перед удавом.

Широкоплечий, узкобёдрый, с идеальной выправкой. Золотые волосы по плечам, идеальной линии скулы, полуулыбка и мрачные глаза, словно вкусившие от той Бездны, которую покоряет молодой герцог в своем Сопределье. Слишком чужеродные его дерзкой вызывающей красоте.

Оглядев меня, он с недоумением выгнул тёмно-золотую бровь.

— Неужто я столь низкороден, что должен взять за себя… это?

Это.

Существо. Вещь. Товар плохого качества.

Я растерянно моргнула. За пару лет в чужом теле я притерпелась, прижилась, испила до дна унижений, в которых родилось моё тело. Оказывается, ещё есть куда падать. А, может, у унижения просто нет дна.

В храме раздались первые смешки, но герцог поднял взгляд, и голоса затихли, словно гости столкнулись с тем же холодом глаз, которые так противоречили ласковой герцогской усмешке.

— Наша дочь ещё юна, но, уверяю, ваша Светлость, прекрасно обучена, добра и послушна.

Нет дна, напоминала я себе и, сгорая от стыда, уставилась на мыски свадебных алых туфель.

— Но мне не нужна… послушная жена, нир Фьорре.

Зал, затаив дыхание, выслушивал мерзкий торг, в котором я выступала неодушевлённым предметом.

Герцог поигрывал коротким стеком, но не уходил, скучающе разглядывая витражи. Меня он увидел и понял за один короткий взгляд, и больше не смотрел — я его не интересовала.

— Но договор уже заключён, — вкрадчиво напомнил отец. — Юридически вы женаты, оттиски печатей наших домов стоят на документах.

Он лукаво постучал ногтем по прозрачной папке, набитой бумагами.

— Её Величество была к вам очень добра, и этот договор подписан её рукой.

Мама неслышно скользнула сквозь толпу и встала рядом с отцом. Люди, мало её знающие, обычно относились к ней с сочувствием и симпатией. Жить со столь вспыльчивым дракониром, воспитывать трёх детей, управлять огромным поместьем и при этом организовывать приёмы, достойные императорских по размаху. На самом же деле именно она заправляла железной рукой всем от финансов до политических настроений семьи.

Но, кажется, на этот раз, мама промахнулась.

Я-то видела полные холода глаза герцога, дружелюбную улыбку, которая не значила ровным счётом ничего. Странно, что мама, так ловко ведущая огромное хозяйство, знающая помыслы каждого домочадца, умевшая расположить к себе любого от конюха до министра, этого не видела. Я тайком огляделась и с ужасом поняла, что герцог ввёл в заблуждение не только родителей — всех! Они все купились на его жизнерадостную, полную огня и древней драконьей красоты маску.

— Как вы верно заметили, вейра, моей подписи на этой бумаге нет. А стало быть, и стоит она не дороже пепла.

Герцог щёлкнул пальцами, и папка в руках отца вспыхнула белым пламенем. Великое драконье пламя, характерное для отпрысков императора. Отец подскочил, стряхивая огонь с рук, и смешно завертелся, оглядывая костюм. Мама с аханьем бросилась ему на помощь, размашистыми деревенскими жестами стряхивая с ткани искры.

Если молодой герцог хотел показать, как смешны притязания моей семьи на родство с ним, ему это с блеском удалось. Жалкие бароны, разбогатевшие на рудниках и алмазной шахте, не чета молодой сильной магии, текущей в его жилах. Они и были смешны. Мы были.

Я.

А после герцог снова шагнул ко мне, пытаясь снять с меня фату, вновь упавшую мне на лицо. Та не поддавалась. Тогда Анвар коротким ударом меча рубанул её, и бесчисленные волны газа свалились алым комом на пол, рядом посыпались камни и жемчужная бахрома из тиары, на которой она держалась. Я даже вздрогнуть от ужаса не успела. Не видела, как он вынул меч, как занёс, как разрубил тиару. Если бы я только дёрнулась, там сейчас лежала бы моя голова.

— Ваша Светлость… — предупреждающе шагнул к герцогу один из прилетевших с ним дракониров.

Сильный, далеко не юный воин, внушающий к себе уважение. Но Анвар отмахнулся, и тот застыл статуей в самой глупой позе, которую только можно вообразить — занеся ногу для следующего шага и открыв рот. Но герцог к нему даже не повернулся.

Мрачный взгляд, наконец, лёг на меня, придавливая тяжестью к храмовым плитам. Даже вздумай я убежать, не смогла бы и с места сдвинуться. Но самым страшным было то, что на его лице продолжала играть лёгкая улыбка, как если бы он прогуливался с красивой вейрой по парку и обсуждал диапазон столичных вин.

Он подарил мне открытую лучезарную улыбку, от которой спина покрылась холодным потом, а кишки завязались в узел. Меня не обманывало его показное обаяние. Не двигаясь с места, лишь парой слов он уничтожил самолюбие моих родителей, репутацию нашего клана и чаяния императрицы, и меня он тоже размажет. Не пожалеет.

— Юный отпрыск семьи баронов Фьорре… Наглый, как его родители, такой же беспринципный и бездарный. Я не чувствую в тебе магического потока. Как же смеешь ты предлагать себя в жёны второму сыну императора? Говори, по какой причине ты стоишь здесь?

Он наклонился ко мне так близко, что я могла бы разглядеть каждую ресничку, каждую родинку на лице безупречной лепки. Меня окатило тёплой дрожью от неожиданной, такой откровенной телесной близости. Нос к носу, глаза в глаза.

— Неужто по любви?

Сердце глухо колотилось, словно собиралось сбежать из груди. Самое мерзкое, что Анвар мне понравился. Он нравился мне даже сейчас, когда за маской второго молодого драконира Вальтарты обнаружилась целая армия демонов, вооружённая до зубов. И не одним только метким словом.

Спасла меня одна из моих тёток. Хотя назвать прекрасную юную Энид тёткой язык не поворачивался. Честно говоря, это я выглядела её тёткой: плохой цвет лица, набрякшие веки, грузная для моих юных лет фигура, хотя я уже два года грустно и недоброхотно сидела на листовой диете. Ела сплошную траву с редкими вкраплениями бобовых и рыбы. То ли дело Энид, которая лопала за семерых, высыпая в рот пирожные подносами, а выглядела, как одна седьмая от меня.

Она ринулась наперерез Анвару, и тот оказался склонен не над моей перепуганной физиономией, а её прелестями, самоотверженно вздымающимися над рамкой декольте. Можно подумать, она километр бежала. Ещё и руки раскинула.

— Аланте не Пустая! — заорала она на весь зал. — У неё просто магия ещё не проснулась!

Страшная тайна, в которую были посвящены лишь несколько человек, стала достоянием всего двора. Конечно, в глаза никто не осмеливался говорить мне, что старшая дочь семьи Фьорре — Пустая, разве что шёпотом и тайком строили домыслы. Мой отец был вспыльчив, а деньги делали его серьёзным врагом.

Пустых в нашей империи не любили. Боялись. Но время от времени в Вальтарты рождался маленький дракон с покалеченными магическими потоками, которого отличали медленный рост, слабость тела, уродство, болезненность. Я была слаба, медлительна и некрасива. Отсутствие откровенного уродства не позволяло меня причислить к Пустым, но… обычно магия у драконов просыпается рано, до десяти лет. А мне было девятнадцать.

Энид просто заявила вслух то, что и так все понимали. Я — действительно Пустая. Что толку выбирать вежливые выражения. В семье меня терпели лишь потому, что мать ужом изворачивалась, оправдывая мои странности. Насчет её любви я не заблуждалась, её вёл древний кондовый инстинкт, предписывающий каждой драконице защищать своё дитя. Даже такое неудачное, как я.

Вопреки всякой логике, по которой я должна была корчиться и умирать от ужаса, у меня дёрнулся угол губ. От смеха.

Анвар неожиданно резко поднял взгляд, в глазах мелькнуло что-то отдалённо напоминающее удивление. Увидел, наверное, мою усмешку и решил, что я ко всем своим недостаткам ещё и чокнутая. К сожалению, моя нетипичная реакция его заинтересовала, и он решил немного продлить свадебную пытку.

— Что тебя развеселило, вейра?

Я отшатнулась от него с такой силой, что из ворота платья выскользнула ладанка. Совсем простая, на серебряной цепочке, подаренная матерью в детские годы. Необъяснимо, но это была единственная вещь, перешагнувшая со мной в другой мир.

Он взял тонкую ладонку двумя пальцами и с любопытством повертел, разглядывая, любуясь иномирной иконописью. Я, разумеется, при этом привстала на носочки, как собака вслед за натянутым вверх поводком.

— Что это?

Я буквально вырвала цепочку из его рук, пряча ладанку обратно в ворот.

— Обычная безделушка.

Герцог вздрогнул. Темнота в глазах словно сгустилась, напилась ещё большей тьмы. Голос у меня был хорош. Мой единственный козырь. Меня заставляли петь на всех вечерах, обслуживая желания гостей. Даже моя горничная, от которой доброго слова не допросишься, мечтала вслух, что вот бы посадить меня в клетку, обмотать шёлком рожу, а слушать один только голос соловьиный.

— Покажи левое предплечье и оба запястья.

— У меня нет метки, ваша Светлость. Я никому не Истинная.

— Ваша Светлость, — к нему шагнул один из дракониров, составлявших его свиту, — Возьмите её женой, Пустые, говорят, приносят одарённый приплод, всю запертую магию отдают ребенку. А уж наярой возьмёте любимую.

Анвар задумчиво склонил голову, а после с лучезарной усмешкой подмигнул Энид:

— Пойдёшь моей наярой, малышка?

Энид глупо разинула накрашенный рот, но даже обрадоваться не успела. Герцог недооценил мою мать, которая, отбросив в сторону этикет и манеры, по-мужски размашистым шагом вышла в центр храма.

— Иди, Энид. Ты всё равно помолвлена.

Та бочком отошла, но я поймала полный глухой ярости взгляд, брошенный на маму. Бедняжка решила, что герцог заинтересовался ею на полном серьёзе. Все здесь, все до единого, оглохли и ослепли, если не видят, что Анвар над ними издевается. Заколдовал он их, что ли?

Мама по-простому уперла руки в боки и холодно процедила:

— Отбросим формальности, вейры. Этот брак обошёлся мне в два рудника и Маранский лес, и документы ещё не подписаны. Не будет брака, не будет и рудников.

— Её Величество безмерно расстроится, — без всякого сожаления отрезал Анвар.

— Будьте же благоразумны, Ваша Светлость. Это, — мама обвела храм коротким жестом. — Всё это — театральная мишура, а брак давно зарегистрирован и освящён в столичном храме. Вы уже женаты, ваша Светлость, пусть Сопределье возьмёт предлагаемые ему блага и не мутит воду.

Мама начала терять терпение, около рта появилась знакомая жёсткая складка, лицо потемнело от гнева. В противовес ей герцог транслировал гостям ослепительную беспечность.

— Без оттиска моей ауры все эти бумаги — фикция, подделка.

— Её Величество…

— Молчать!

Герцог мягко щёлкнул пальцами, и мама резко замолчала. И как не силилась, ей не удавалось изречь ни звука, только глаза в ужасе распахнулись.

Воздух словно сгустился, дракониры — те, что из военных — насторожились, подобрались, подобно хищникам, почуявшим угрозу. Остальная толпа, даже не видя и не чувствуя, отхлынула к стенам, к колоннам, ведомая древним животным инстинктом. Большая половина светильников лопнула, погружая храм в полутьму.

— Знай своё место, дочь рыцаря.

От тихого голоса Анвара, казалось, само пространство шло рябью. Тени льнули к его лицу, придавая ангелоподобной красоте возраста и хищного очарования.

— Брака не будет. Выкинь свои бумажки, а её, — он перевёл тяжёлый, как могильная плита, взгляд на меня. — Отдай за драдера. За два рудника он согласится.

У меня было чувство, что моё сердце вынули из груди, повертели в руках перед толпой, разглядывая недостатки, а после бросили на пол и раздавили. Не с умыслом, боже упаси. Походя. Мимолетом. Просто потому, что этому красивому дракону нужно было пройти там, где оно лежало.

И он прошёл. Хлестнув волной воздуха от резкого разворота и чеканя шаг. В этот миг в нём не было ничего от легкомысленного ослепительного юнца, посмевшего перечить императорской воле.

За ним потянулась его белая от страха свита, скоро храм накрыл гул мощных крыльев, а ветер снёс оставшиеся светильники.

Дорогие читатели !

Большое спасибо, что заглянули в мою историю!

Добавляйте в библиотеку, чтобы не потерять и ставьте сердечко — это очень меня мотивирует :)

Отец выволок меня из храма, даже не дав подобрать фату и поправить платье. Его трясло от бешенства.

— Бесполезная негодница, горе семьи!

Он больно ткнул меня тростью и тут же заулыбался, кланяясь старой графине, посетившей нашу неудачную свадьбу. Та проплыла мимо под руку с дочерями и компаньонками, не удостоив нас ни единым взглядом. Одно дело кланяться барону, что породнится с герцогом, и совсем другое кланяться просто барону, даже если тот богат, как раджа.

— Пустая! — донеслось из-за кустов. — Подумать только, попытаться отдать императорскому сыну бездаря в женском обличье! Барон сошёл с ума…

Отец побагровел и тут же отвесил мне пощёчину, грубо заталкивая в карету. Я извернулась чуть ли не в гимнастическом прыжке, чтобы не покалечиться.

Домой мы ехали молча.

Брат жевал яблоко, лениво оглядывая моё разукрашенное ударом лицо, сестра шёпотом утешала маму, а отец методично набирался литоумом — местным алкоголем.

В тело Аланте я попала два года назад после очередного меткого удара её отца.

Во всяком случае, в себя я пришла в чужом искалеченном теле и, что хуже, возвращаться мне было некуда. В своём мире я погибла самым глупым способом из возможных — рухнула в шахту вместе с лифтом, у которого оборвался трос. И это белым днём в центре Питера. Дом старый уже был, лифт пятнадцать лет менять собирались, всё бумажки подписывали… В общем, вряд ли от меня многое осталось.

Расклад сил в новой семье я поняла довольно быстро, как все дети, выросшие в сложных условиях. Отец пьёт, буянит, срывается на детях, жена волочет быт и три работы. Семья Фьорре на свой драконий лад здорово напоминала мою собственную семью, разве что в своем мире я была единственной дочерью, а здесь нас было трое.

Аланте — старшая дочь семьи, некрасивая, слабая и бездарная, объект метких шуток и груша для битья. Лале — вторая дочь, умница и красавица, объект поклонения местных драдеров и дракониров, гордость родителей. И Итан — единственный сын семьи, обожествлённый ещё при жизни самим фактом своего наличия, а на деле обычный дурно воспитанный подросток четырнадцати лет.

Первый год я вела себя совсем тихо, прислушиваясь, приглядываясь, жадно постигая обычаи и мифы драконьего мира. Я была далеко не первой иномирянкой, которых здесь ценили на вес золота, но не типичной. Иномирянки попадали сюда сами, целиком, вместе с собственным телом, а меня занесло в чужое. Расскажи я правду, меня бы, чего доброго, сожгли бы, как ведьму. Поэтому первый год я терпела, тешила себя иллюзией, что наберусь знаний, может, скоплю немного денег и сбегу. Второй год я жила надеждой на свадьбу. Иллюзий уже не осталось.

Некуда здесь было бежать.

Найти в этом мире драконицу, делающую карьеру, было сродни чуду. Работали веи — низкорожденные, получившие лишь каплю драконьей силы, и драдеры — среднерожденные, наделённые способностями, но лишённые полноценного оборота и высшей драконьей магии. Дракониры же повелевали, владели, распоряжались, в крайнем случае занимались благотворительностью.

Я же…. попала в прослойку Пустых, которых нигде не жаловали. Мне нигде не было места, будь я хоть веей, хоть драконирой, меня выставят отовсюду.

— Из-за тебя мама теперь не говорит, — сестра уставилась на меня с ненавистью. — На мне нет ме-е-етки… — передразнила она. — Всё, что ты могла в своем положении, это броситься к нему в ноги и просить взять тебя хоть рабыней на кухню котлы мыть.

Брат хмыкнул. Он не уважал ни меня, ни маму, переняв привычки отца, разве что с Лале считался, да и то вынужденно. Лале была хороша в магии.

— Рабство запрещено трёхсоюзной конвенцией, а котлы чистят кухонным артефактом. Это изобретение вековой давности, Лале.

Сестра вытаращилась на меня в немом изумлении, а у брата кусок яблока выпал изо рта. До этого дня я возражать не смела, но теперь не было смысла быть послушной и тихой. Меня изобьют в любом случае. Кто-то должен ответить за сорванную свадьбу.

Отец предсказуемо отвесил мне новую пощёчину. А уж когда мы выбрались из кареты, и вовсе вошёл в раж. Наученная опытом своего мира, я просто свернулась улиткой, прикрыв голову руками и защищая живот.

Надо просто потерпеть. Отец уже изрядно набрался по дороге домой, поэтому быстро выдохнется. Просто… потерпеть, переплавить душевную боль в физическую. Забыть о чёрных омутах глаз, о ледяном «должен взять за себя это», выть от боли в раненной руке, а не от боли в сердце.

Всё закончилось так резко, что я не сразу поняла. Только что меня обожгло огненной магической плетью, а вот уже всё затихло — и ругань, и удары.

— Что здесь происходит?

А я думала, хуже уже быть не может. Оказывается, может.

С трудом расцепив руки, я кое-как поднялась, опираясь на здоровую ладонь, и с ужасом уставилась на вернувшегося герцога Анвара, сияющего в вечерней темноте золотом ещё не сошедшей после оборота чешуи. Он бросил на меня один короткий взгляд и, казалось, вобрал глазами за один миг мои синяки и раны.

— Извольте не вмешиваться, ваша Светлость, — отец хмуро испарил плеть. — Ваши дела здесь закончены, а со своими я сам разберусь.

Рядом с герцогом он смотрелся смешно. Круглый, раздувшийся от собственной важности провинциальный драконир, который последний раз оборачивался лет двадцать тому назад. Но деньги… деньги придавали ему вес.

— Согласно закону, Пустые содержатся в пансионате драдеры Глок. Им не место среди драконов.

— Но… — глазки у отца забегали. Возражать открыто он боялся, но и соглашаться не хотел. — Моя дочь ещё мала, её магия непременно проснётся, ваша Светлость.

В глазах у меня потемнело. Про пансионат я слышала много, но ничего хорошего в этих слухах не содержалось. Формально в пансионате Пустых содержали пять лет, по истечении которых возвращали в семью. За это время их обязались научить управлять теми крохами магии, что были им подвластны, а также постичь примитивные дисциплины, чтобы не быть обузой своей семье.

Шитьё, домоводство, кухня, история и письмо. Минимальные знания, которые на самом деле готовили драконицу стать обычной веей. Вот только количество счастливиц, закончивших пансионат, по неведомым причинам было втрое меньше, чем поступивших. И я, к сожалению, знала одну выжившую Пустую, сумевшую закончить пансионат.

Старая Калахне жила отшельницей на краю Маранского леса. Её не любили, но не гнали. Знала Калахне травы да непростые зелья из них. Не от простуд и телесных недугов лечила она, а от горечи сердца, от тоски, от ненависти, от любви. Шли к ней вереницей, кто тайком, а кто открыто. Никому та не отказывала, ни высокорожденному дракониру, ни простой вее.

Я была лишена предрассудков драконьего мира, и часто осаждала её расспросами, но та только посмеивалась скрипучим смехом.

— Не надо тебе того горя знать, девонька. Твоя судьба за крылом у дракона.

Говорю же. Калахне только в травах понимала, а в драконах — ни бельмеса. Только раз обмолвилась, что Пустые для драдеры Глок всего лишь экспериментальный материал, а выжившие сами не рады вымоленной жизни.

— Мне всего полвека минуло, а посмотри я какая, — посмеивалась Калахне.

И верно, что такое полвека для полноценного дракона? Одна шестая от человеческой жизни, полной радости полёта, огня, магии. А у старой лекарки тело ссохлось, как у мумии, глаза выцвели, побелели волосы, только рот был полон зубов — острых, белоснежных.

Я не хотела становиться коричневой и морщинистой, подобно Калахне, и не хотела умирать. Неужели я получила второй шанс на жизнь лишь для того, чтобы потерять её снова?!

— Папа, пожалуйста, ты ведь видел старую Калахне, — умоляюще потянула его за рукав праздничного камзола. — Они сделают меня такой, если я вообще выживу.

Отец уставился на меня со знакомым уже изумлением. Раньше я ни о чём его не просила, и первой не заговаривала. Вместо ответа отец с усилием вырвал руку.

— Помалкивай. Да не лезь в разговор, — и тут же залебезил, глядя на Анвара. — Вы же понимаете, ваша Светлость, сколько я теряю, отдав дочь в неизвестно какое заведение. А то бы она замуж вышла, говорят, у Пустых приплод одарённый.

— Закон есть закон, Пустые должны пройти обучение, — отрезал герцог и кивнул куда-то в темноту. — Подойди.

Только сейчас я заметила, что Анвар вернулся далеко не один. С ним были еще два знакомых драконира и незнакомая вейра удивительной красоты. Не женщина, а живой огонь в человеческом обличье: медные локоны, блестящие в полумраке янтарные глаза, нежный рот, изогнутый в понимающей улыбке.

— Мое имя вейра Глок, и, уверяю, слухи о моём пансионате преувеличены. Разве я не живое тому подтверждение?

Она кокетливо склонила голову к плечу, и мужчины зачарованно уставились на озарившую совершенные черты улыбку. И герцог Анвар, и отец. Даже мой полоумный братец, и тот глупо пялился на вейру Глок.

— Ну… я, — неуверенно промямлил отец. — Отдам я дочь, а с чем останусь? Дочь, хоть и бездарная, денег стоит.

— Мы ведь в Сопределье, — тут же зажурчала Глок. — Маранский лес так красив осенью, а если прибавить к нему озеро Аш, станет бесподобен. В полночь в озере отражается луна, что оно будто зеркало, смотреться в него можно…

— Да что мне с того озера?

Отец настороженно отшатнулся, но вейра Глок ухватила его за руку.

— Озеро то императрица любит, как бывает в Сопределье, к нам заглядывает, а теперь это озеро будет принадлежать семье Фьорре.

— Но…

Я стояла, слушала, как они торгуются, и, не отрываясь, смотрела на герцога Анвара. Оставить меня у алтаря и ославить Пустой на всё Сопределье ему показалось недостаточно? Нужно вернуться и доломать меня подобно жестокому ребенку, выкручивающему кукле голову от скуки или из любопытства.

Анвар вдруг резко развернулся, словно почуяв витавшую в воздухе ненависть, и на несколько секунд мы столкнулись взглядами. Он с моим отчаянным, я с его равнодушным.

— По рукам, — отец окинул меня пренебрежительным взглядом. — Забирайте девчонку хоть сейчас.

Мама замычала, буквально бросившись на него с кулаками. Дочь простого рыцаря, она всегда была искренна в проявлении своих чувств, так и не научившись их толком скрывать. В груди чуть оттаяло. Всё же мама чуть-чуть любила меня — по-своему, по-драконьи.

Я дёрнулась к ней, но один из рыцарей, сопровождающих герцога, поймал меня за предплечье и тут же брезгливо оттолкнул в сторону. Когда я говорила, что Пустых тут не любят, я подразумевала именно это. Слабость, уродство, беззащитность вызывали в драконах желание искоренить ошибку природы.

Я вяло осела около кареты, проехавшись содранными ладонями по земле, но никто не сделал ко мне ни шагу, не попытался помочь. На миг поймала на себе взгляд герцога, уловила едва заметное мускульное движение в свою сторону, сжавшуюся в кулак руку. Но миг прошёл, Анвар Фалаш отвернулся. Насилие над женщиной было ему не по душе, но и вмешиваться не хотелось.

Ко мне подошла только вейра Глок, изящно помогая встать и поправить окончательно погибшее платье.

— Не бойся меня, девочка, я совсем не страшная, — Глок засмеялась двусмысленности фразы и подала мне руку, рывком помогая встать на ноги.

Все-таки драконицы очень сильные. Пожалуй, в моём мире они бы запросто уложили на лопатки парочку легкоатлетов. Рослые, крепкие, широкоплечие… Моё тело, даже при наличии лишнего веса и одутловатости, отличалось птичьей тонкокостностью. Она легко вздёрнула меня вверх, словно я весила не семьдесят килограмм, а от силы двадцать.

— Благодарю, вейра Глок, вы очень добры.

Я улыбнулась как можно более жалко, переводя на язык тела свою безобидность и слабость. Были дни, когда я искренне ненавидела себя за приспособляемость, но правда в том, что другим способом было не выжить. Умение вовремя потупить глаза мне в самом прямом смысле спасало жизнь.

— Ты такая хорошая девочка, вейра Фьорре, — мягко сказала она. — В пансионате не так страшно, ты заведёшь там много подруг и через несколько лет станешь достойной драконирой. Пойдём.

Я почти искренне закрыла лицо руками.

— Прошу вас, — прошептала тихо. — Могу ли я попрощаться с… — едва не сказала «с семьёй», но вовремя поймала «добрый» взгляд отца и исправилась, — мамой. Один вечер, а завтра утром уложу вещи и отправлюсь в пансионат.

Наивная вейра Глок тепло кивнула, исподлобья отслеживая реакцию дракониров, а я тут же бросилась к матери. Обхватила её покрепче за плечи и повела к дому, тихо радуясь, что герцог лишил её речи. Мама заботилась обо мне, но особой нежностью не страдала. С неё бы сталось поцеловать меня в лоб, всучить чемодан и отправить в пансионат прямо сейчас.

— Ох, вейра Даяне! Что с вами?!

К матери бросились экономка и старшая горничная, предсказуемо не заметив меня, но мама их отстранила и, крепко взяв меня за плечи, повернула к себе. Наверное, впервые в жизни она не пыталась меня оттолкнуть или отвернуться от происходящего. Потом обняла. Со всей силы прижала к себе, отстранила, а после потащила за собой в спальню.

— Мама, что ты делаешь?

Она вытащила из шкафа кованый дорожный сундучок и закинула на кровать, словно тот был игрушечным. Между нашими спальнями засновали прислужницы, без слов понимая, что нужно принести, а что брать не стоит. Несколько немарких платьев, демисезонная накидка, манто, пять пар обуви, коробка мелочей, мешочек золотых и шкатулка с десятком неброских драгоценностей, пакет каких-то документов и бумаг. Наверное для пансионата.

Я всё поняла без слов. Мама любит меня, но не станет рисковать семьёй из-за одного ребёнка. Суждено ли мне умереть или суждено выжить, с этой секунды я сама за себя. Удивительно, но боль оказалась настолько сильной, что мне едва хватило сил удержаться от всхлипа.

— Возьму несколько ракушек с лекциями, — сказала, отвернувшись. — Я быстро.

Выскользнула из маминой спальни и бросилась к себе, со всей силы закусив губу. Нет, пусть рыдают слабаки, а я своё отревела. В богато обставленной спальне — родители не скупились на моё содержание — рысью пробежалась по личным закромам, доставая ракушки с лекциями, пару особо дорогих сердцу книг, засушенный цветок, дешёвый браслет от одного юного талантливого драдера, подаренный ещё в те дни, когда моя некрасивость была не так заметна.

За мной неотвязно следовала мысль, за что так со мной. Почему? Зачем герцог вообще вернулся и не поленился устроить мне ад на земле с этим проклятым пансионатом?!

Хлопнула дверь, и я подпрыгнула, как вор, пойманный на горячем.

Наверное, последнюю фразу я сказала вслух, хоть и шёпотом. Зашедшая в комнату сестра понимающе хмыкнула и тут же прошла к окну, жадно уставившись на улетающих драконов.

Распространённым окрасом у драконов был песочный оттенок, но Анвар сиял в ночной полутьме, словно заглавный камень в императорской короне. От золотой чешуи расходился плавный рассеянный свет, сильные крылья резали небо.

Сестра резко задвинула штору, разворачиваясь ко мне всем телом.

— А что тут думать, дорогуша? Думаешь, императрица выбрала тебя, дурищу, в жёны второму претенденту на престол от большой к нему любви? Он сын первой наяры, рождённый в один год, в один месяц и один день с законным принцем Теофасом, наследником короны.

О наярах я была наслышана.

Наяры, так называемые вторые жены, были спасением и одновременно бедой этого мира. Среди высокорожденных с каждым годом рождалось всё меньше девочек, и они придумали выход — подбирать вторых жён среди драдеров, а то и особо талантливых вей, но, бывало, брали и среди дракониц из обедневших родов. Главным было условие магической совместимости для рождения девочки.

По крайней мере, такова была первопричина появления наяр. Но я уже насмотрелась в свете, сколько дракониров брали наярами любовниц, забыв проверить совместимость. Как следствие, судьба наяр и их детей — антов — не отличалась особым комфортом, особенно если наяра рожала мальчика.

Таким антом был и Анвар, урождённый вейр императорской семьи Таш, лорд нир Фалаш, сын императора от первой наяры, проигравший в магической гонке наследнику лишь малую долю магического потенциала. Юный герцог, взявший после смерти деда фамилию клана по матери, но вынужденный подчиняться её более удачливой сопернице. Императрице Вальтарты.

Случись что с принцем Теофасом, наследником станет Анвар, сын ненавистной первой наяры, ибо императорская корона берёт себе императора по высоте магического потенциала. Вот и стремится императрица ослабить дорогого пасынка, да так, что бесстыдно даёт ему в жёны Пустую с титулом баронессы и физиономией носорога.

Последнее Лале добавила не без удовольствия.

— И что? — спросила я хмуро. — Отказался бы и уехал, а мог бы вообще отказаться в письменном виде, а не махать крыльями туда-обратно. Но он не поленился, слетал за вейрой Глок.

— Подстраховался, — назидательно ответила Лале. — Сопределье всё еще под дланью императрицы, и она в любой момент может надавить на герцога, заставив жениться хоть на тебе, хоть на огородном чучеле. От тебя герцог отговорился твоей бездарностью, но семья Фьорре самая богатая в Сопределье, ему выгодно взять дочь семьи, чтобы поправить собственные дела.

В политике и истории драконьего мира у меня всё ещё были серьёзные пробелы. Я хмуро взглянула на сестру, молчаливо понукая к продолжению.

— Как ты думаешь, кто станет дочерью на выданье, когда тебя сбагрят в пансионат?

Лале счастливо рассмеялась.

Я закрыла глаза. Вот как. Герцог вернётся в столицу, выслушает неискренние причитания венценосной мачехи и отправится обратно, просить руки дочери Фьорре снова. Но Пустая, некрасивая дочь, с которой не то что в постель, за один стол сесть страшно, будет к тому моменту в пансионате.

И тогда молодой герцогиней станет Лале: красивая, как бутон весенней розы, юная, нежная, полная магии и сил. Цветок Сопределья, достойный сиять рядом с ангелоподобным Анваром Фалаш.

Лале смотрела на меня с вполне заслуженной победой в глазах.

— Поддержи меня, сестрёнка, — она нежно взяла меня за руки, одним глазом посматривая на горничных: все ли видели, как она добра к своей неудельной сестре. Такое же выражение было у вейры Глок, когда она проверяла реакцию дракониров на свою доброту к уродине. — А когда вернёшься из пансионата, подыщу тебе местечко в нашем доме. Будешь жить достойно вейры.

Вот в это я охотно верила. С Лале станется поселить меня в герцогском дворце, чтобы каждый день на мне самоутверждаться и показывать, почему герцог предпочел её, а не меня. А если взбрыкну, можно будет напомнить, чей хлеб я ем. Точно говорю, так и будет. Мои отцы, что этот, что предыдущий, успешно практиковали такой же метод и передали его по вертикали потомкам.

В груди заворочалось что-то тёмное, страшное, похожее на бурю, скованную цепью. И это было вовсе не чувство несправедливости, давно мне привычное. Но я смиренно опустила глаза:

— Хорошо, Лале.

Несколько секунд сестра молчала, словно ждала скандала, а после радостное ожидание в её глазах потухло, она брезгливо отвернулась.

— Что ж, езжай, сестра, не забывай писать изредка. Часто не пиши, не расстраивай родителей. Удачи, милая.

— И тебе… — земля стекловатой, Лале.

Она вышла, за ней потянулись горничные, а я усилием воли заставила себя вернуться к делу. Быстро и привычно переоделась в тёмное повседневное платье, содрав с себя остатки свадебного наряда, надела крепкие кожаные ботинки на шнуровке, купленные вопреки воле матери. Та-то была свято уверена, что нормальные вейры ходят только в бархатных туфельках, нежных, как лепесток розы, и только по балам. В остальное время их носят на руках. Уж не знаю, откуда она взяла эту глупую теорию, учитывая тот факт, что её собственная жизнь была далека от идеала.

К матери я вернулась во всеоружии, небрежно ссыпала в чемодан ракушки и засунула книги.

Маму уже осматривал семейный лекарь:

— Речь вернётся дней через пять, повреждений нет, можете не волноваться.

Когда врач ушёл, мама силой усадила меня в кресло и раскрыла чемодан, показывая, что и куда она убрала. В документы она ткнула меня чуть ли не носом. Я не обижалась, в связи с моим уродством меня воспринимали чуть ли не умственно отсталой, хотя соображала я ничуть не хуже остальных. Разве что в образовании здорово отставала от сестры и брата. Но этот недостаток я охотно прощала самой себе — я в этом мире всего два года, всему приходилось учиться в спешке и на практике. Неловких ситуаций хватало.

Мама замычала, и я кивнула, хотя не очень понимала, что она от меня хочет.

— Идите спать, вейра Аланте, — тронула меня за плечо одна из прислужниц. — Уже поздно, а вам рано вставать.

Сделав понятливое лицо, поднялась, перед выходом с сожалением посмотрела на чемодан. Взять его было бы слишком подозрительно. Я бы и так не взяла, но прихватила бы немного деньжат из мешочка и пару браслетов, деньги облегчают жизнь, мне ли не знать.

Вышла в коридор, а после осторожно спустилась этажом ниже, подбираясь к отцовскому кабинету. Если меня кто-то поймает, придётся сказать, что я хочу попрощаться с отцом перед отъездом, а это будет звучать неправдоподобно.

К счастью, коридор оказался пустым и тихим, и в кабинет я зашла беспрепятственно. И едва не выскочила обратно. Отец сидел за столом, уронив голову в бумаги, от утробного храпа трясся даже графин в золочёной подставке.

По стеночке я двинулась в сторону секретера, который мой иномирный батя запирал примитивным цифровым кодом. Причём, пользовался им на глазах и у мамы, и у нас с сестрой, справедливо полагая, что мы что-то вроде садовых гусениц. Да мы ими и были, просто он недооценил силу моего отчаяния.

В пансионат не поеду! Поехать и смиренно умереть, просто чтобы сделать удобно Анвару Фалаш, я не собиралась. Взять за себя это… В голове снова и снова прокручивался его взгляд, поворот головы, брезгливый изгиб идеальных губ. Каждое слово впечатывалось в память.

— Заткнись, — сказала вслух и испугалась собственного низкого голоса.

Отец перестал храпеть, но незнакомое страшное чувство в груди было сильнее страха. Не дрогнув, подошла к отцу и мягко повернула его голову на другой бок, и тот, сладко причмокнув во сне, захрапел снова.

Сейф он держал в картине, как и большинство драконов. Деньги, документы, особо ценные драгоценности, кое-что из оружия и… шкатулку с редкой драконьей травой.

Первое правило умного воришки: не бери все. Возьми немного. Чуток, чтобы не навести на подозрение и остаться при барышах. Поэтому я тихонько вытащила три веточки и прикрыла шкатулку, а после мягким щелчком вернула картину на место. Кто-то в доме ухаживал за магическим механизмом, кто-то вроде меня, время от времени лазающий по сейфу.

Наверняка, мама. Она все дела ведёт, а отец только орёт и командует, вот и приходится ей изыскивать способы посмотреть, сколько он долгов тихомолком от семьи натворил.

Фух. Всё. Даже если сейчас сюда завести отряд рыцарей во главе с ненавистным Анваром, я скажу, что прощалась с отцом. Нормальный человек в такое в жизни бы не поверил, но драконы — запросто. У них подчинение главе дома впаяно в мозг, хоть их бей, хоть их режь. Антов вон на границу, на войну с перевертышами отрядами высылают, и те, хоть и скрипят зубами, но едут. Ещё и руку главе целуют и благодарят, что им доверили защищать честь рода. То ли дураки, то ли… драконы.

В коридор я вышла уже не стесняясь, чинно кивнув пробегающей мимо прислужнице. Я своё чёрное дело сделала, а отец наутро после возлияний всё равно ничего не вспомнит. В таком состоянии он мог не только со мной прощаться, мог и с ифритами вальсировать.

Вернувшись в комнату, в темпе разворошила постель, натянула прямо на платье балахонистую сорочку, усеянную кружевами и лентами, которые по мнению матери компенсировали мои объёмы, а после постучала по бытовой тумбе. Очень удобная штука. Достаточно запрограммировать свой завтрак или обед, и через полчаса тебе подают требуемое.

Мне не подавали. Я была на диете. Но мне нужен был свидетель моего послушания и смирения. Забралась в постель прямо в ботинках, укрылась одеялом, и когда на мой стук соизволила отозваться одна из горничных, запросила горячего молока для «лучшего сна».

— Принеси еще пару булочек, — сказала, не особенно надеясь на её доброту.

Однако, булку мне и впрямь принесли. Наверное, мать решила, что моя фигура больше не её забота. После ухода горничной умяла булку с парой листиков сыра, отсыпанных мне от кухонных щедрот, и выпила молоко, а после стянула сорочку и знакомым путём выбралась в окно.

Какое первое правило адекватной вейры в неадекватных обстоятельствах? Нет, не сохранять спокойствие и ждать прекрасного дракона на другом белом драконе. Первое правило — изучить пути отхода из этих самых обстоятельств заранее. Дракон может и не прилететь. Ко мне за семнадцать лет жизни ничего не прилетало кроме затрещин и любящих отцовских апперкотов.

Первым делом, еще до изучения Вальтартовской истории, в первые месяцы пребывания в этом доме, я изучила распорядок дня всех членов семьи, слуг, драдеров и наиболее часто приходящих гостей. Карту местности, планировку усадьбы и дома. И завела полезные знакомства в непопулярных у местной знати кругах.

Неслышным шагом пробралась к конюшне. Было бы безумием топать из усадьбы пешком, она тянется на два километра, а мне еще до Маранского леса шагать.

— Избавились от неё, наконец-то, — весело проговорил конюх.

Я заглянула в светлый проем конюшни и снова спряталась в тёмной нише за дверью. Сердце, полное адреналина, громко бумкало в груди.

— Да, — отозвался помощник. — Хоть лошадки отдохнут. Замучила их, каждое утро, как по часам, выбирала себе самых красивых и гоняла по полям. А ведь у ней вес какой… Существенный!

В груди снова заворочалось безымянное скверное чувство, но я усилием воли усмирила его. Пусть себе болтают. Моё дело увести лошадку и успешно покинуть «любящую» семью, пока меня не отдали в пансион или не избили ещё раз — за непослушание.

Конюх закрыл конюшню в половине одиннадцатого, а его помощник, почуяв свободу от надзора, тут же помчался выпить. Ну кто осмелится увести лошадь у гневливого барона?

— Давай, моя хорошая… — я погладила лошадь своей сестры.

Пера была самой спокойной и быстроногой лошадью в нашей конюшне, и Лале часто брала ту на вечерние прогулки. Даже если исчезновение Перы заметят, то шум поднимут не скоро.

Мягко проскочив через двор, я, не особенно скрываясь, вышла на окружную дорожку, огибающую сад. Искусство ходить неслышно было освоено мной еще в прошлой жизни, а знание традиционных укладов семьи Фьорре давало мне преимущество в несколько минут.

Но сказать, что я вскочила на Перу и понеслась с ветерком в сторону Маранского леса было бы преувеличением. Пришлось подвести лошадь к уложенному прутьями загону и, используя его как лесенку, кряхтя, вскарабкаться наверх.

В сторону леса я неслась, намертво вцепившись в конскую гриву и заваливаясь набок. Предвидя неприятности, езду на неосёдланной лошади я освоила ещё год назад, но это мало помогало. Всё равно было тяжело. До дома Калахне я добралась совершенно разбитой. Перевалившись через лошадиный круп, сползла на землю, пытаясь заставить дрожащие ноги двигаться в сторону спасения.

Две тяжелые жизни подряд сделали меня изворотливой, наблюдательной, недоверчивой, но вот с телом мне не повезло. Я уже пыталась взять свои проблемные размеры под контроль с помощью элементарной физкультуры, но провалилась. В прямом смысле. Упала в обмороке в яму, подготовленную для навоза. Лекарь потом объяснил, что ни диета, ни тренировки мне не помогут. Смиритесь, вейра, сказал он, и я смирилась.

В прошлой жизни, даже на фоне глянцевых красавиц, я была очень недурна, да и спортом не брезговала. При моих родителях было невозможно оставаться неспортивной. Но в этой… Лишний вес, больная спина, слабость от каждого лишнего шага, поднять столовый нож было подвигом.

Видели бы вы столовые драконьи ножи. Когда я первый раз увидела кухарку с мачете в руках, задорно рубящей капусту, сразу приобрела невиданную вежливость в общении с прислугой. И весили ножи многовато. Я поднимала.

— Пусти, Калахне, — тихонько подёргала за ручку.

Перу я привязала к ограде, а после по вбитой на подкорку привычке обошла дом, настороженно вглядываясь в темноту, и только потом постучала в дверь.

Калахне открыла дверь и буквально силой втащила меня внутрь.

— Зачем пришла? Всё Сопределье гудит, как улей, что герцог оставил тебя у алтаря, а тётка ославила Пустой!

Калахне мне не то чтобы нравилась, но у нас было много общего. Тяжёлая жизнь, жестокая семья, отсутствие магии. Я и не ожидала, что она встретит меня с распростёртыми объятиями.

— Калахне, миленькая, укрой меня, а взамен... Смотри!

Качнула у неё перед носом плоским бархатным мешочком, который фонил сладким запахом драконьей травы. Калахне сразу заводила носом. У драконов пунктик на сладкое и пунктик на редкое.

— Твоё, если поможешь.

Калахне не колебалась ни секунды.

— Что хочешь?

Она усадила меня за крепкий дубовый стол, покрытый изрезанной клеёнкой, на котором большую половину занимали неясного назначения разномастные склянки с кристалликами силы, травяными зельями и даже газами. Один из них покачивался голубоватым дымом, пойманный в стеклянный шар, опасный, отбивающий драконий нюх, сбивающий заклинание поиска. Шалфар. По мне чистый шалфей, я помнила его горьковато-пряный запах, пробивающийся даже через пробку.

Иногда Калахне предлагала мне чай, угощала нехитрым глазурным печеньем, зная, как меня ограничивают дома, рассказывала вещи, которые мне в силу иномирности даже в голову не приходили. Например, почему я такая… крупная, хотя ем меньше птички. Или почему я Пустая, хотя считается, что магии во мне под завязку? Откуда приступы боли и слабости, выключающие меня на недели, а то и месяцы, хотя я не перенапрягаюсь и даже не работаю толком.

— Магия нас уродует, мы, словно дрожжевой хлеб, пухнем от неё, болеем, нам не вес надо сбросить, а силу. Выпустить её, дать волю. «Жар, слабость, боль — это только симптомы нашей болезни», — объясняла Калахне.

Но я не чувствовала, что пухну от силы, если уж на то пошло. Я лишь чувствовала, что меня корёжит, скручивает, словно сквош в руках капризного ребёнка.

— Убежище на полгода и информацию.

— Умная… Ненавижу умных девиц, вроде Глок или твоей мамаши, им бы слова не сказала, но ты теперь одна из нас.

Калахне остро взглянула на меня, и словно по сердцу полоснула. Одна из нас. Из них. Пустышка, которой не на что рассчитывать, кроме как на ум и удачу. Именно поэтому я прячусь здесь, в чащобе Маранского леса, под самым носом у герцогской армии и военных отрядов отца.

Дракон мыслит категориями силы. Если бежать, то из точки А и по прямой, пока не рухнешь камнем от усталости. Если поймают — лгать, изворачиваться змеёй, драться, пока в теле осталась хоть одна целая кость. Дракон не примет помощь вея, дракон не спрячется за женскую юбку, дракон побрезгует разговором с Пустой. А уж о том, чтобы попросить Пустую о помощи и речи нет. Смерть для них предпочтительнее. Именно поэтому я прячусь здесь.

Меня годами искать будут и не найдут, поэтому умная и находчивая я отсижусь у Калахне пару месяцев, пока мои поиски не остановят. Никому и в голову не придёт, что я тут прячусь.

— Спать будешь в бытовке, комната у меня одна, и делиться я не стану.

Я и не рассчитывала. Драконы не делятся. Драконы всё хапают себе, так что бытовка не самый плохой вариант, тем более что у Калахне там вполне прилично, даже маленькое окошко есть под самым потолком.

— Идёт, — согласилась без вопросов. — А теперь расскажи мне побольше о пансионате.

— О пансионате…

Первый пансионат был построен ещё три века тому назад. В те далекие дни, когда Пустые считались не несчастьем семьи, а любимыми больными детьми, он маскировался под учебное заведение с медицинским уклоном. Девушкам от двенадцати до сорока драконьих лет преподавали учебные дисциплины с учетом их особенностей. А заодно ненавязчиво отслеживали медицинские показатели, купировали признаки болезни и… изучали.

А когда стало ясно, что это врождённая болезнь, патология, пансионат очень быстро перестроился в питомник для брошенных уродов. Если болезнь нельзя вылечить, её можно использовать. И уж, конечно, не на благо Пустых. Пустые были полезны только одним единственным способом — они давали магический одарённый приплод. Но ходили слухи, что ещё Пустую можно выпить. Прямо как стакан молока. Осушить, забрав у неё силу. Причём, не за один раз. Ты пьёшь, а сила не кончается, накапливается по капельке снова и снова. Всю жизнь можно красть её мощь.

Видит бог, у меня волосы на голове зашевелились.

— А Пустую можно вылечить? — голос у меня против воли жалко дрогнул.

А я ведь стальная девчонка, за всю сознательную жизнь плакала от силы раз пять. С силой потёрла лицо и несколько раз сжала кулаки, восстанавливая кровообращение. Если Калахне не видит выхода из ситуации, не значит, что и я его не увижу. Увижу. Умру, но сумею.

Калахне скрипуче засмеялась.

— Посмотри на меня повнимательнее. Я твоё будущее, Пустая Аланте.

— Но вейра Глок была очень красива, а ведь она тоже была Пустой!

— Этого я не знаю, — Калахне тряхнула седой головой. — Да только не верю я в чудесное преображение. А ну как она нас пьёт?

— Но… Разве Пустые могут принимать чужую силу? К тому же я не из последней семьи в Сопределье, все Пустые из дракониц, как можно использовать нас как обычных веей?

Среди драдеров и веей не было Пустых. Никто не ждал от крестьянки магии, осенил её отец-дракон каплей своей крови или нет, никому дела не было. Среди среднерождённых — драдеров — в чести были способности, но и от них никто не ожидал магических чудес. Одарённые замечались и выделялись, а неодарённые… жили не хуже других, умный драдер всегда себе дело по сердцу найдёт.

То ли дело дракониры. Магия — часть их генетики, продолжение тела, как рука или нос, и дракон, лишенный магии, выдавливался из общества. Быстро, беспринципно и беспощадно. Три страшные «б» драконьей сути.

— Я тебе вот что скажу, Аланте, что бы ни творилось в пансионате, а девочки там пропадали.

— Что значит пропадали?

Сердце у меня нехорошо ёкнуло и забилось.

— С виду всё шито-крыто, но время от времени затевался какой-то переезд или ремонт, и часть девочек увозили. Мол, в столичный пансионат или в другом городе, а то и на отдельный дом, который сняли для них на период ремонта. Но никто не вернулся.

— Может их просто оставили в другом пансионате?

Сначала Калахне так и подумала. Они все так думали, даже после окончания пансионата. Пока однажды Калахне, переборов собственную стеснительность, не отправилась в столицу за редким зельем для одного из лекарств и не повстречала в старой лавке знакомую по пансионату.

Юная Бертель давно превратилась в изъеденную язвами старуху, они и узнали друг друга только по старой бирке на руке, которыми метили Пустых. Она и рассказала, что договорилась с подругой, увезённой в пансионат в Лаваде, встретиться после окончания учебы в столице. Бертель родители от семейных щедрот подарили магическую лавку, там они и сговорились жить. Но прошёл день, два, неделя, месяц, год. Два года. Но подруга так и не приехала. И тогда Бертель решила узнать о том пансионате, куда её увезли, побольше, даже сумела пробраться в картографический архив. Вот только в Лаваде отродясь не было никакого пансионата.

— Может, ошибка, — предположила я неуверенно. — Город или что-нибудь ещё напутали.

— Может, — охотно согласилась Калахне и тут же припечатала: — А только увезённых девочек никто из нас больше никогда не видел. Мы хоть и живём все уединенно, но связь держим. То переговариваемся изредка, то, случается, и приезжаем по делу.

Мы разошлись, когда уже светать стало.

Калахне постелила мне в бытовке — маленькой отдельной комнатушке, выходящей квадратом во двор. Раньше её использовали как кладовку, но Калахне справедливо решила, что две комнаты лучше одной, и присовокупила её к дому, заколотив наружную дверь.

В комнатушке было сыро и холодно даже для тёплого драконьего лета, но я и не в таких условиях выживала. Вооружившись тряпками и ведром воды, я до блеска намыла свою будущую норку, сняла со стен плесень и принесла к себе парочку книг, лампу и личный символ роскоши — вазу с конфетками. Даже бельё постирала с бытовым артефактом.

Хотя Калахне нервничала, всё случилось ровно, как я предсказывала.

Уже наутро земли Фьорре взорвало боевым горном. Сотни кайранов поднялись в небо, осёдланные хмурыми драконирами, поисковые отряды потянулись по Сопределью, ищейки семьи Фьорре рассыпались по ближайшим поместьям.

Первые дни мы обе нервничали, но час шёл за часом, а домик Калахне гигантская волна поисковых отрядов огибала, словно тот был прокажённым. Впрочем, таким он и был.

Зато последующие вечера мы сидели в садовых креслах и с упоением смотрели в небо.

— Ишь, как надрываются, — нарочито сочувствовала Калахне. — Навела ты шороху, девка, ох навела…

К исходу месяца количество кайранов в небе стало редеть, цокот копыт вокруг Маранского леса стих. За весь месяц лишь раз к домику Калахне заявился один из ищеек, наглаженный, щегольского вида драконир, которого я подробно рассмотрела в мутное окошко, тщательно замаскировавшись занавесью.

Остановился, не доходя метров десяти до дома, и окликнул Калахне, обстригавшую розовые кусты во дворе.

— Эй, Пустышка, — с брезгливой миной он кинул ей кожаный мешочек, из которого просыпалась гость медяков. — Не видела чего странного за последний месяц?

— Видела, — с охотой откликнулась Калахне.

Дурачина-ищейка аж стойку сделал, вперёд наклонился, усиливая сходство с взявшим след псом.

— Ну! — поторопил он. — Говори, старуха!

Это он зря. Калахне не была старухой и остро воспринимала упрёки в сторону своей изменившейся внешности.

— Тебя, красавчик, и видела, — рассмеялась скрипучим смехом. — Проходи, коль пришёл, мы, Пустые, любим сильных драконов.

Ищейка взвился от гнева, вспрыгнул на своего кайрана и умчался прочь, сыпя проклятиями.

— В новом месяце я уйду, — сказала я тихо в тот же вечер.

Интуитивно я чувствовала, что интерес ко мне почти пропал. Отцу было абсолютно всё равно, умерла я, сбежала или осталась в пансионате. Он искал меня, чтобы поддержать репутацию высоконравственного дракона, или для герцога, который так неожиданно озаботился моей судьбой. Опасности больше не было.

Не было, но… свербело где-то в грудине, что рано я расслабилась.

Калахне ответить не успела, в дверь коротко стукнули.

— К себе иди, — кивнула она и прошла к двери.

К ней время от времени приходили покупатели на редкие зелья, и я обычно пряталась в своей комнате, стараясь не шуметь. Но в этот раз всё было иначе. На этот раз я почувствовала, обернулась. И это было единственное, что я успела сделать.

В дом даже не вошли — ворвались. Отпихнув с дороги старую Калахне, в дом вломился отряд дракониров, одетых в дорогие доспехи из номара, который возглавляла вейра Глок.

Волосы у неё растрепались, накидка сбилась набок, открывая лилейную шею, глаза пылали тёмным ядовитым огнем.

— Хватайте её! — отдала она короткий приказ, вскинув руку.

Бежать было некуда.

Я автоматически бросилась к столу, заваленному склянками, бутылочками с зельями, даже сумела перепрыгнуть стул, проявив чудеса акробатики.

— А ну стой! Куда!

Один из стражей схватил меня за руку, с силой рванув на себя, но я умудрилась извернуться змеёй и метнуть ему в лицо попавшиеся под руку склянки. К сожалению, пробки в пузырьках сидели намертво, стекло было заговорённое, и они не разбились, разве что оцарапали нос грубияну. Дралась я как кошка, швыряя свободной рукой всё, что попадалось, но, как бывало от любой физической активности, меня резко накрыло жаром, от слабости задрожали ноги, и я тяжёлым кулём съехала на пол.

Один из дракониров занёс руку для удара, и я покорно зажмурилась, ненавидя себя за слабость, за неповоротливое тело, за привычку покорно принимать удары. Но пощёчины не последовало.

— Не превышай свои полномочия, рыцарь, — вейра Глок легонько постучала старомодным веером по груди драконира и с ласковой улыбкой наклонилась ко мне:

— Ну и зачем же ты бегала от меня, маленькая мышка? Как ты собиралась жить в случае удачного побега? В каком месте ты бы нашла пристанище? Чем бы зарабатывала на жизнь?

Я бы жила очень просто и тихо, в тайном месте, где никто меня не бьёт, не мучает и не попрекает куском хлеба. Я бы выращивала редкие травы и составляла зелья, как Калахне. За пару месяцев рядом с ней я научилась понимать и отличать основные составы и прочитала оба справочника по магическим растениям Вальтарты — империи драконов.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, пока одна из них не заполнила всё моё существо целиком. Какая страшная улыбка у вейры Глок. Почему никто из стражей, заглядывающихся на её невозможно прекрасное лицо, не видит этого?

Я сжала кулаки, словно ещё собиралась бороться, но один из стражей поднял меня, как если бы я была мешком картошки. Точнее мешком корниша, как называли здесь картофель.

— А ну не суетитесь вейра, не ровен час оброню вас, — буркнул рыцарь.

Рыцарь! Мне потребовался год, чтобы смириться с печальным фактом, что рыцари у драконов очень далеки от кодекса чести в его исконном иномирном понимании. Никаких прекрасных дам, дуэлей и подвигов во славу родины. Расчет, деньги, снова деньги, а потом ещё раз деньги. Дама становилась прекрасной только после подробного подсчёта приданого. Родись я не Пустой, а просто не особенно симпатичной, меня бы с руками оторвали на брачном торжище. Семья Фьорре была по-настоящему богата и не поскупилась бы, чтобы меня пристроить.

Под печальным взглядом Калахне меня выволокли на крыльцо и перекинули через кайрана, намертво зафиксировав в унизительном положении. Лицом в жёсткую шерсть и задом вверх, который устремился к небу всей своей выдающейся статью. Хорошо, хоть дракониры не настолько плохи, никто и не думал посягать на мое достоинство.

Кайраны любят небо, а по земле перемещаются скачками, так что к концу поездки меня пару раз вывернуло на сапог своему конвоиру и изрядно растрясло. Меня пришлось даже не снимать с кайрана, а сгружать и транспортировать, так велика была слабость.

Не было сил даже веки поднять. Хотелось лечь в постель и забыться, но я заставила себя приоткрыть ресницы, разглядывая простой белый двор, усаженный дубами, клёнами, тонконогими осинками. Здесь было очень хорошо.

— Сюда, — донёсся до меня голос вейры Глок, и меня снова закинули на плечо и потащили запутанными дорожками в дом, который очертаниями очень напоминал монастырь из моего мира.

Меня аж дрожью пробрало. Я не страдала особой религиозностью, и схорониться от мира в местной богадельне казалось мне в эту секунду страшным сном. Задрав голову, я смотрела на тёмные коридоры, испуганные женские лица, изредка попадавшиеся на пути, бедную обстановку. Всё камень да железо. Сырость да плесень.

Меня скинули на узкую койку в затхлой комнате, попахивающей гнилью, с дверью, обитой железом, и единственным узким стрельчатым окном. Слишком узким, чтобы я могла туда протиснуться.

Стражник без стеснения посмотрелся в оконное отражение, подкрутил ус и, браво щёлкнув каблуками, вышел, чеканя шаг. Дверь тяжело захлопнулась, а миг спустя щёлкнул замок. Как будто отсюда можно сбежать. Да я двинуться не могу!

С трудом перевернувшись на спину, я уставилась в потолок, изрядно напоминающий своды заброшенных монастырей и музеев, по которым меня успело помотать в прошлой жизни. Мой отец, хоть и был военным при хорошей должности, но пропивал всё, что попадало к нему в руки, а мать, хоть и работала химиком на правительственном объекте, денег мне не давала. Была уверена, что потрачу их на тусовки и бары. Так что в какой-то момент я обнаружила удивительный мир скидок и открытых дверей для жаждущих знаний подростков. По читательскому билету проходила в закрытые секции библиотек, по паспорту в музеи и выставки. Совершенно легально брала пробники хороших кремов и духов, а одежда у меня была и так неплохая. Мама меня любила по-своему, покупала всё необходимое и не скупилась. Жаль, дома редко бывала. А если видела синяки — отворачивалась. У нее был пунктик на полную семью.

Мне наконец удалось сесть, преодолевая слабость, и разжать руки. К моему удивлению, на кровать выкатился маленький пузырёк с газом. Видимо, я случайно схватила его, пока метала склянки в стража. Всё ещё скрюченными от стресса пальцами я подцепила пузырёк и поднесла к носу. Тот самый шалфар, отбивающий драконий нюх и заклинания поиска, да только чем он мог мне пригодиться? Тут одни Пустые. Откуда у них дорогие поисковики и драконий нюх?

Я пролежала на кровати почти весь день, уставившись в сырой обшарпанный потолок. Всё-таки меня здорово прихватило, сил даже на то, чтобы подойти к окну осмотреться, мне не доставало.

К вечеру в замочной скважине двери громко повернулся ключ. Сжав зубы, я заползла на койке повыше, опираясь на подушку, чтобы встретить неприятности лицом к лицу, а не распластавшись по одеялу.

В комнату прошла вейра Глок с тарелкой дымящейся каши в руках. К моему удивлению, каша была свежей, с маслом, со специями, с молоком. С началом диеты в любимой семье у меня обострился нюх, как у собаки, могла учуять даже пресную лепёшку за сто метров в закрытой лавке.

Увидев моё вытянувшееся лицо, Глок нехорошо усмехнулась и бросила тарелку на стол.

— Садись и ешь, мелкая гадина. Пришлось мне за тобой погоняться, уж думала головы не сношу.

Она даже стол ко мне придвинула.

Играть в гордую и обиженную я не стала, устроилась поудобнее и дрожащей от слабости рукой зачерпнула каши. Пусть она туда хоть транквилизаторов насыпала, но сначала я поем. А то от голода уже и голова не соображала.

— И что теперь? — спросила настороженно, утолив первый голод. — Я… теперь здесь жить буду?

Глок запрокинула голову и расхохоталась.

— Нет, ни в коем случае. Тебя ждёт кое-что получше, так что можешь забыть про спокойные деньки в моём заведении.

Тревога змеёй заползла в сердце и затаилась, забилась в самый уголок сознания. В памяти всплыли страшные рассказы Калахне об исчезновении девушек в пансионате. Глок снова рассмеялась, показывая жемчужные мелкие, как у лесного хорька, зубки.

— Верно мыслишь, уродина. Была бы моя воля, я бы положила тебя поперёк скамьи и высекла хлыстом на спине слово «послушание», но тебе повезло. Один человек хорошо заплатил за то, чтобы ты дожила до своей несомненно куда более худшей судьбы. Поэтому ты будешь хорошо питаться, красиво одеваться и ждать, а я прослежу, чтобы ты дождалась.

От ужаса у меня все волоски на теле встали солдатиками, но я заставила себя, не отводя взгляда от Глок, зачерпнуть ещё каши и поднести ко рту. И ещё раз. И ещё. У меня и так забрали всё, чем они могут мне угрожать. Давно подавляемые своеволие, упрямство, чувство собственного достоинства выбрались на волю, и я хотела победить отвратительную, пугающую меня до колик Глок прямо сейчас. Пусть даже это война взглядов.

И мне удалось.

Она отвела взгляд первой, пробормотав сквозь зубы что-то нелицеприятное про наглую выскочку, и вышла, лязгнув дверным затвором. Едва я осталась одна, с меня слетела вся бравада. Кто ей заплатил, за что? Какая такая худшая судьба, учитывая, что у меня и нынешняя не мёд с сахаром?

Зато уснула я, к своему удивлению, быстро и крепко, а поднялась с первыми лучами солнца на редкость бодрой. Как пить дать, Глок мне в кашу намешала какой-нибудь магический коктейль.

— Собирайте её, — коротко бросила Глок, зайдя ко мне спустя несколько минут.

Я едва успела освоить ванную, вызывающую здравые опасения у любого разумного человека в силу ветхости, поэтому растерянно замерла. Две молчаливые прислужницы сгрузили на кровать простое, но удивительно хорошо скроенное и пошитое платье. Серый плотный атлас даже на моей бочкообразной фигуре сидел прилично, а подол, обшитый жемчужным галуном, весело бросал блики при ходьбе. Волосы мне убрали наверх, заплетя что-то вроде земной короны, надели тоненькие чулки и туфельки в стиле моей матери. С виду тоже практично серые, но тонкие, мягкие, словно предназначенные для бала.

На завтрак принесли омлет, но мне от ужаса кусок не лез в горло.

Куда меня так собирают, что платье по цвету и фасону как у прислуги, а по качеству — и королеве не зазорно надеть. Сердце у меня нехорошо заволновалось, и, улучив момент, я вытащила из старого платья флакончик с шалфаром. Он был такой маленький, что мне не стоило ни малейшего труда спрятать его в складках.

— Поторапливайтесь!

Вейра Глок вышла в коридор, звонко хлопнув в ладони, и из комнатушек на звук потянулись другие такие же Пустые, как я. В тех же серых платья, удивлённо трогающие мягкую ткань и переглядывающиеся. Нас вывели во двор к длинной пассажирской повозке и построили в ряд, как малышей в садике.

— Усаживаемся по одному. Запрещено переговариваться, обмениваться записками, задавать больше трёх вопросов сопровождающим. Всем всё ясно? Отлично. Забираемся, времени у нас не так много.

По всей видимости о подставе вейры Глок подозревала только я одна, остальные девушки переглядывались с затаёнными улыбками, словно их собирались развозить по принцам. Я тайком, затерявшись в суматохе, перепрятала склянку с газом в лиф, хотя для этого его пришлось расстегнуть. Но руки мне могли понадобиться свободные, да и не могу я вечно держать одну руку в складках платья. Это слишком подозрительно.

— Куда мы едем? — спросила я у одной из сопровождающих, но девица в тёмном не соизволила даже обернуться.

— Нам ведь разрешили задать три вопроса, — напомнила я.

— Верно, — буркнула прислужница, даже не обернувшись. — Но никто не сказал, что я на них отвечу.

Я с беспокойством обернулась к остальных девушкам и поймала на бледных лицах ответную настороженность. Что бы им ни наговорили, но хамство прислуги их напугало.

— Нам сказали, что мы переезжаем в пансионат в Ликве, там более комфортные условия проживания, и в каждой комнате есть личная ванная! — выкрикнула одна из девушек, на редкость некрасивая, с рыжеватой копной волос. — Я из клана Фастолле в Сопределье, мои родители…

— Твои родители тебя продали.

Прислужница наконец обернулась и я увидела, что её глаза холодны, как лёд.

Она сжала в руке маленький светящийся шар, и мой разум заволокло туманом. Словно в полусне я всё ещё видела повозку, спящих девушек, озабоченную Глок, и в то же время не могла пошевелиться. Было тяжело даже голову повернуть.

В себя я пришла в огромной зале, напоминающей стадион в миниатюре. Я полулежала в крупном бархатном кресле, а в соседнем кресле дрыхла та самая рыжая девчонка из клана Фастолле. Мы граничили с их кланом землями, но до нас даже слуха не долетало, что в их клане есть Пустая.

С трудом приподнявшись, огляделась. Привезённые со мной девушки находились в центре выхваченного магическим светом круга, ещё мирно посапывающие в креслах, а за кругом поднимались комфортабельные ложи, словно в опере. Затканные нежнейшим вишнёвым бархатом занавеси, мягкие кресла, резные загородки, отделяющие одно место от другого. Мягкий полумрак. И мы — облитые безжалостным светом.

Но что гораздо хуже, все эти места были заняты драконирами в масках. Молодые, старые, среднего возраста, самодовольные и не очень, разряженные и одетые весьма скромно, если чёрный паучий шёлк можно назвать скромным. Я-то разбиралась, отец купил как-то для сестрёнки семь локтей такого же, только синего, чтобы та составила партию повыше. Уж как ты не богат, а всё одно — барон.

— Лот семь. Потоки искалечены, магия перекрыта, потенциал… А вот это, вейры, очень интересно! Потенциал почти пятьдесят единиц! Удивительная сила у Пустой, стартовая цена в десять золотых слитков.

Только сейчас я заметила, что круг магического света сместился на несчастную рыжулю из семьи Фастолле, которая сладко дрыхла и не подозревала, что её с минуты на минуту продадут. Как ни странно, мне это сыграло на руку. Оставленная в полумраке, я никому не была заметна.

— Двенадцать слитков! — выкрикнули из лож.

— Семнадцать!

— А, ифрит с тобой, мерзавец, двадцать даю!

Между креслами ходил немолодой драконир, что-то делая с Пустыми и называя их потенциал, а иногда, по требованию дракониров из лож, и другие характеристики. Довольно унизительные. Размер груди или щиколотки. Пересылал в ложу увеличенный магснимок кисти руки, один раз поднял на Пустой платье, чтобы показать ноги до колен.

Меня он пока обходил стороной, но в груди снова родилось то странное пугающее чувство, которому не было название. Не страх, не горечь, не боль.

Это был гнев. Чистый первородный гнев, горячий и всепожирающий, как пламя. Ярость. Ненависть. Так вот куда пропадали Пустые из дурацкого монастыря. Конечно, Калахне больше не видела своей подруги, её подруга жила в доме какого-нибудь драконира, который использовал её как колодец, до краёв полный магии.

К тому моменту, как старый вейр добрался до меня, я сидела, выпрямившись в смычок, и яростно смотрела ему в лицо. Им всем в лицо.

— Вы проснулись… — с удивлением увидела, как он смутился.

Наверное, привык иметь дело с бессловесными спящими девицами. Мне очень хотелось отвесить ему пощёчину, но он был и впрямь совсем дряхлый, а на подкорке ещё сидел стереотип, что старших надо уважать. Дед заморгал, неуверенно застегнул на моём запястье браслет из странных камней и тут же выпрямился в шоке:

— Восемьдесят процентов! Какая редкость! Стартовая…

— Двести слитков.

Мягкий обволакивающий голос, который я узнала бы даже с закрытыми глазами, раздался из центральной ложи. Я автоматически вскинула взгляд, до рези вглядываясь в полутьму. Он.

Черная полумаска, идеальный греческий профиль, мягкая, взятая под стальной контроль, динамика экономных движений. Затаённая смешинка в углу крепко сжатых губ.

На меня из бархатного мрака центральной ложи смотрел отвратительный Анвар Фалаш.

— Двести пять, — ввинтился в голову чей-то резкий голос. — И ещё десять сверху, если покажете ножки. Эта Пустая не такая страшная, как остальные.

— Только протяни руку, — предупредила я побледневшего дедка-распорядителя. — Откушу по локоть.

— Триста.

В зале наступила тишина, сравнимая разве что с могильной. В страшной тиши раздалось фатальное:

— Продана.

Во всеобщем молчании моё кресло вдруг крутанулось, словно само собой, и буквально провалилось внутрь пола. Я даже испугаться не успела, как меня приземлило в каком-то полуподвальном помещении, на удивление стильно и дорого обставленном. Мелкие окошки ютились под самым потолком, но деревянные панели стен были из редкого дерева Мирн, растущего только у нас, на юге империи, мраморный пол с золотыми прожилками и дорогими магическими светильниками в углах и нишах.

Ко мне неспешно подошла вейра Глок, похожая в своём голубом платье на волну и сказочную фею одновременно.

— О, ты успела проснуться? — сказала она с улыбкой. — Приятно знать, что я не растеряла навыков и дала тебе вдохнуть сонного зелья меньше, чем остальным. — Надеюсь, ты успела оценить перспективы будущей жизни.

Вместе ответа я просто бросилась на неё дикой кошкой, вцепившись в стильные рукава-фонарики. Северные дворовые девчонки не дают себя в обиду, и вся злость, вся ярость, направленная на семью, на Анвара, на мать, которая могла бы мне помочь, но отвернулась, выплеснулась из меня ненавистью к Глок. Та от неожиданности отступила и тут же повалилась на пол, как подпиленное дерево, а я насела сверху, осыпая ту мелкими яростными ударами.

Стащил с вейры Глок меня тот самый старый вейр, зарабатывающий на жизнь живым товаром. Он оказался на редкость сильным и легко поднял меня, усадив обратно в кресло.

— Незачем унижать своё достоинство разборками с подозрительными веями, — укоризненно выговаривал он мне, поправляя складки и галуны на подоле моего платья. — Достаточно было позвать охрану или меня. У меня достаточно магии, чтобы защитить своих девочек. А эту… Вон отсюда!

Он обернулся к вейре Глок, но… Никакой вейры Глок там не было. Вместо неё на полу возилась на редкость неприятного вида старуха с расквашенным носом и в голубом платье. Вот только это было платье Глок.

— Отдай, отдай мне! — взвыла старуха и кинулась на меня, выдирая из пальцев какую-то безделушку.

Кажется, браслет, который я ненароком сорвала с её руки. Совсем простенький и тонкий, который она тут же приложила на тощее запястье. Зашептала над ними, забормотала какую-то абракадабру. К ней осторожно с двух сторон заходили стражники-драдеры, видимо, опасаясь бешеной бабки. Кто знает, что она колдует?

Но я догадывалась что. Свою волшебную красоту она колдует обратно. Эта старуха и была вейрой Глок, и её уделом, как у любой Пустой, были ранняя старость, уродство и отсутствие магии.

В конце концов несчастную Глок выволокли из помещения, пока та всё бормотала и бормотала над браслетом. То ли он сломался, то ли его нельзя было снимать, но я крепко задумалась. Выходит, нельзя обмануть судьбу.

Мне-то казалось, Глок из Пустой чудом превратилась в красавицу, это значило, есть путь победить болезнь или, как её здесь называли, проклятие. Уже не сопротивляясь, позволила вывести себя в коридор — такой же стильный и безликий, как все помещения в этом доме. Всё искрящееся, дорогое, мягко и бескомпромиссно демонстрирующее драконью роскошь, но при этом лишённое идентичности.

Коридором, который уходил всё ниже под землю, бесконечно петляя и разветвляясь на дополнительные проходы, меня вели к герцогу. Уж в этом я не сомневалась. За триста золотых слитков можно было город купить, а он купил меня. Ярость поутихла, и я напряжённо размышляла, удастся ли вывернуться из этой ситуации.

— Досточтимый вейр, — обратилась я к старику, который сопровождал меня. — А куда ведут эти коридоры? Здесь всё такое странное, такое… необычное!

Я чуть было по старой памяти ресницами не захлопала. В моём мире с моей настоящей внешностью на этот старинный трюк покупались многие мужчины, кроме брата и мальчиков младше семи. Старый вейр тоже не купился.

— Даже не думайте, вейра, — отрезал он вежливо, но твёрдо. — В конце этих коридоров такие же комнаты, куда попали ваши подруги.

— Рабство в Вальтарте запрещено, — уже безо всякого кокетства я остановилась напротив вейра.

Тот поднял на меня взгляд и словно впервые увидел.

— Это не рабство, вейра. Это ваш счастливый шанс, как бы страшно он ни выглядел. Даже полная магии драконира с хорошим происхождением, с покровительством клана и образованием может лишь надеяться на счастье. Вы же его обрели и так, будучи лишённой всех этих преимуществ. Вы родите сильного сына — золотого сына Вальтарты и войдёте с его помощью в герцогскую семью на правах наяры. Сильный сын открывает любые двери, любые замки. А что ждёт вас за этими стенами без покровительства сильного дракона?

Старый вейр махнул рукой вдоль кирпичной кладки.

— Нищета. Горе. Борьба за жизнь изо дня в день. Вы будете засыпать на голодный желудок, не зная, будет ли еда завтра. Вы будете просить любую, даже самую тяжёлую работу, но и её вам не дадут. Империя рождает красивых, сильных, одарённых, империя отфильтровывает Пустых. Герцог добрый человек, он даст вам защиту и кров. И магию. Возможно, он даже изготовит для вас браслет, который когда-то дал вейре Глок, и ни одна живая душа не узнает вашего настоящего лица.

Он мягко взял меня под руку, и мы снова двинулись вперёд.

Радужная картина, нарисованная вейром, прошлась по спине крупной дрожью, выступила испариной на лбу. В Вальтарте драдер или даже вея могут стать юристом, экономкой, лавочницей, горничной, прислугой, рабочей, учётчицей, актрисой, певицей, лекарем и магиней. Но драконесса, рождённая на вершине пищевой цепи, может стать только женщиной. Матерью сына. Женой мужа. Самый максимум, который ей позволяет империя — это владеть и распоряжаться ресурсом, который ей передал в семью отец или доверил муж.

Так было у моей матери. Так будет у моей сестры. Кто знает, быть может, так будет и у меня. Если герцог купил меня, чтобы получить сильного сына, то разве этот сын не станет тем самым ресурсом, которым я буду владеть?

От мысли, что я способна до такого додуматься, остановилась как вкопанная. Ну что за грязь только что была в моей голове?! Сдаться, позволить себя использовать, позволить ещё даже не существующему ребенку пробивать мне жизненный путь?

— Ваша карета в центре, видите? — вейр подтолкнул меня вперед. — С золотым гербом.

Вызывающая золотая резьба в форме императорских азалий опутывала одну из карет, и я со вздохом прошла к ней.

Лакей помог мне забраться внутрь, расправил подол платья около туфель с неожиданным уважением, словно я была не купленной Пустой, а обычной вейрой. После чего я оторвала наконец взгляд от лакейской макушки и испытала желание выпрыгнуть вслед за ней обратно во двор. Да что там, я бы даже в окошко протиснулась. Напротив меня сидел герцог все ещё в чёрной полумаске и легонько постукивал стеком по глянцевому сапогу.

Но карета тронулась, и деться мне было некуда.

«Это, — подумала с вновь проснувшимся гневом. — Он назвал меня «это»!»

— И зачем вы меня купили?

Подняла тяжёлый взгляд, который передался мне от отца-военного. Я больше не хотела быть той, что прячется и притворяется, по моим искалеченным потокам вместо магии текла грозовая туча с громом и молнией. Мимолётная мысль о смирении, настигшая меня в том полутёмном коридоре, буквально истлела от ярости.

— А как вы считаете?

Герцог откинулся на спинку сиденья, и его лицо приобрело неуловимо довольное выражение. Коротким рывком он снял маску и кинул её рядом.

— У меня нет магии, я полезна только как сосуд для сильного сына… — рассуждала я вслух, едва сдерживаясь от распиравшей меня тёмной злобы. — Интересно, а если родится дочь? Вы её утопите, как лишнего котенка, и попробуете снова?

Анвар неуловимо нахмурился, хотя внешне его лицо походило на совершенную, отлитую из белого фарфора маску. Но я каким-то странным образом чувствовала, что он недоволен, и сердце моё возликовало. Значит, и я могу причинить боль.

— Дети — счастье для дракона, — сказал он наконец хрипло.

Даже не отрицает своих планов, мерзкое драконье семя.

— Дети! — тут же вцепилась я за сказанное. — Интересно, как вы их сделаете? Замотаете мне лицо простынёй и изнасилуете?

Анвар без улыбки уставился на меня темнотой и холодом глаз.

— А мне говорили, что у семьи Фьорре послушная и умная дочь…

— И красивая, — вставила я поспешно.

Теперь, когда меня лишили семьи, титула и будущего, хорошие манеры приказали долго жить. Однако герцог не отреагировал на подначку.

— Послушная, умная и красивая дочь, — повторил он без улыбки. — Драконы, моя прекрасная вейра Аланте, никого не насилуют, к ним приходят в постель добровольно. И вы тоже придёте.

Он медленно, как в дурном сне, наклонился ко мне ближе, словно давая почувствовать, насколько я слаба перед силой драконьего обаяния. Самым страшным было то, что я почувствовала. Мерцающий сладкой темнотой взгляд, внимание, даже нежность в том, как Анвар придерживал меня на особенно резких поворотах. Мягкий голос, которым охотник подманивает неосторожную птицу.

Я отшатнулась. Может у Аланте и не было опыта в сложных связях с мужчинами, зато я к своим пятнадцати годам владела ими в избытке. Кому я только не нравилась в далёком туманном мире, меня не купишь парой ласковых взглядов.

— Итак, — сказала похолодевшим голосом. — Вы планируете со мной только детей или ещё и пить меня будете?

Анвар нахмурился, а после вдруг попытался поймать рукой меня за подбородок. Я отчаянно увернулась, толкнув его руками в грудь. Ровно в этот миг карета снова подскочила на повороте, и я сначала пошло упала герцогу на грудь, а после попыталась вывернуться, как в бульварном романе. С таким же успехом я могла бы пробовать выбраться из объятий железной девы. Наконец, когда дорога выровнялась, герцог легко выпустил меня, и мы благополучно растолкнулись.

В полном молчании я забилась в дальний угол, а герцог хмуро уставился в окно.

— Кто будет вас пить в здравом уме, в Пустых нет магии.

— Но дети-то рождаются одарённые, — огрызнулась я.

Мне было всё ещё сложно отойти от пережитых объятий с собственным кошмаром. Что-то опасно похожее на ненависть снова подняло свою оскаленную морду внутри моего слабого, ни на что не годного тела. Он назвал меня «это», он меня продал, а потом купил, как кусок телячьей вырезки, как платье, как питомца. Как вещь.

— Научно это необъяснимо, — задумчиво согласился Анвар. — Но Пустые способны выносить необычайно одарённого ребенка, но вот что их можно выпить, я слышу впервые.

Значит, вот как… Слухи, которыми меня пугала Калахне, оказались беспочвенными. Хотя судьба вечно беременной страшилы, запрятанной от чужих глаз в Гнезде герцога, мне нравилась ещё меньше.

Мой взгляд против воли вернулся к герцогу. На одну ужасную секунду я вдруг подумала, что в постели с ним было бы сладко. Такая живая, энергетически заряженная личность, взятая под ледяной самоконтроль, должно быть раскрывается в любви. Откровенно, яростно.

Меня кинуло в жар, а после сразу в холод. Я не корила себя за такие мысли. Это ведь мысли, не поступки. Несколько мгновений мечты, которые я вырву из сердца и выкину, едва остановится карета. Просто еще немножко посмотрю. Представлю, как это может быть по любви с таким мужчиной, как герцог Анвар Фалаш.

Карета тяжело качнулась и остановилась. Герцог, сидевший заледеневшей греческой статуей последние полчаса, неожиданно энергично выпрыгнул из кареты, а после подал мне руку.

Капризничать я не стала и охотно оперлась на герцога, тяжело перевалившись через выдвинутую ступеньку.

В полном молчании, отмахнувшись от услуг мажордома и экономки, герцог провёл меня через весь дом, не особенно задерживаясь в залах и покоях. Слуги смотрели на нас дикими глазами, словно герцог притащил домой неведомую зверушку.

Сам же дом… был странным. Военный аскетизм обстановки соседствовал со старинной, давно утерянной роскошью мозаичного пола, венецианских окон, стен, выложенных маленькими магическими витражами со сценами боёв, танцев богов, пира отца-дракона, рождения богини Смеха, и ещё не утратившими защитную функцию маяками, вкраплёнными в ниши. Странную эклектику дополняли потерявшие первоначальный блеск стульчики, потёртые гардины, да и мозайка была кое-где выщерблена.

— Лучше бы вы потратили свои триста слитков на новые шторы, — сказала я едко. — Или на новую мозайку. А ещё лучше на богатую жену.

Горничная, с упоением натиравшая напольную вазу в опасной близости от нашего диалога, даже рот разинула от ужаса. Я бы и сама давно в угол забилась, помнила ещё каким герцог бывает не в духе, да только терять мне было нечего.

— Молчите, ради всего святого, — недовольно буркнул герцог.

Он протащил меня в самый конец дома и, наконец, вывел в маленький домашний сад, с четырёх сторон окружённый стенами. Мы прошли в дальний флигель, который никак нельзя было назвать приятным местом. Темно, пыльно, сыро.

— Жить будете здесь, — бросил герцог.

— Тут уже живут мокрицы. И многоножки. И…

— Уберу, — отрезал Анвар.

Размашисто прошёлся по помещению, раскрывая ставни, скидывая с кресел хлопок, накрывавший их и заодно поднимавший мягкие облака пыли. Резанувший по глазам свет обнажил убогую обстановку. Проломленный пол, оторванные стеновые панели, камин тоже оказался разбит. Дверь в ванную комнату отсутствовала, только петли остались. Под ногами прошмыгнула потревоженная ящерка.

У меня волосы встали параллельно дверным проёмам от жути. Я так-то люблю животных, кошечек или даже собак, но мой материнский инстинкт не распространяется на земноводных и комаров. Ну или мух. Здесь было полно и тех, и других.

— Я здесь минуты не останусь, и делайте со мной, что хотите, — прошипела и рванула к двери.

И зависла в воздухе. Анвар, не прикладывая особых усилий, поймал меня буквально в прыжке, словно я весила не больше такой мухи, и прижал спиной к своей груди.

— Я и так буду делать с тобой, что захочу.

Ледяной шёпот прошёлся оголённым проводом по коже. Я хотела подавить дрожь, но не смогла. Прямо сейчас это был тот самый Ледяной герцог, который стальной дланью держал Сопределье, удерживая мир ифритов от вторжения в Вальтарту. Тот самый Ледяной герцог, который купил меня подобно безделушке и опозорил на свадьбе.

— В этом доме для тебя будет три правила, которые нельзя нарушать. Не выходить за пределы флигеля без разрешения. Не разговаривать с прислугой, подчиняться любому моему приказу быстро и сразу. Если говорю подойти, ты подходишь и не задаёшь глупых вопросов. Если я говорю сесть, ты не спрашиваешь зачем и почему, ты садишься. Со временем ты поймеш-шь… Ты с-с-станеш-шь послуш-шной девочкой…

Голос Анвара приобрёл манящую глубину и змеиное протяжное шипение в глухих согласных. Мягкий язык прошёлся вдоль шеи, оставив после себя горячую дрожь и первобытный страх. Испуганно дёрнувшись, я умудрилась извернуться и тут же в ужасе закрыла глаза. На меня смотрели древние, горящие золотом глаза дракона.

Не то чтобы я раньше не видела драконов. Видела. Издалека.

Мой отец не мог перекинуться уже лет двадцать как, поэтому не выносил счастливцев, способных к обороту, в опасной близости от себя. Наверное, это унижало его самцовость.

— Отпусти, — сказала одними губами.

Голос куда-то пропал. Попытки выбраться из кольца стальных рук не приносили успеха, и я, пользуясь накопленными за две разные жизни хитростями, обмякла. Драконы не любили обморочных жертв и быстро теряли к ним интерес, а драконы моего мира ещё и пугались, что случайно убили.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом…

— У тебя сердце стучит, как у канарейки, — его шёпот ударил в висок. — Ты не умеешь обманывать. Не умеешь вступать в открытый бой и выигрывать поединки. Но я тебя научу. Если ты останешься со мной, я многому научу тебя…

Герцог, кажется, пришёл в себя, поэтому я рискнула приоткрыть глаза, тут же натолкнувшись взглядом на насмешливо изогнутый рот. Зрачок втянулся и принял человеческую форму, золотой ободок вокруг радужки погас, но по виску ещё ползли прозрачные чешуйки, напоминая, с кем мне придётся иметь дело.

Анвар, наконец, отпустил меня, и я, пошатнувшись, тут же отступила подальше, но тёмный взгляд неотступно следовал за каждым моим движением. Драконья игрушка забылась и была неосторожна. Драконья игрушка перепутала высокорожденного с земным веем.

На висках собралась ледяная испарина. Я заигралась и переступила черту, разбудила в герцоге древнее и тёмное.

— Я не могу здесь остаться, — попробовала снова как можно убедительнее. — Это место не пригодно для жилья, вы и сами видите.

Вместо ответа Анвар отступил на шаг, крутанул запястьем и, словно в плохой сказке, пространство буквально потекло, искажаясь, трансформируясь. Несчастных ящерок на пару с одинокой многоножкой засосало в маленькую круглую дыру, как пылесосом. Комаров то ли испепелило, то ли тоже засосало…

Раздолбанные стеновые панели заискрились древней рунописью, постепенно забравшейся на потолок, стекшей на окна и пол. Даже под моими туфлями мчались рунные письмена. У меня было чувство, что они живые. Для проверки теории я придавила каблуком одну из закорючек, и та, обиженно завертевшись, вырвалась и поспешно встроилась в письменный ряд. Тогда я поддела мыском другую, буквально выковырнув её из продавленного паркета. Та подпрыгнула, но тут же утекла вслед за серебристой вязью.

— Вы всегда так балуетесь?

Испуганно дёрнувшись, подняла взгляд и увидела, что герцог внимательно наблюдает за мной. Я тут же одёрнула платье, скрывая туфли, и приняла набожный вид, как его называла моя учительница английского. Это когда ученица ничего не сделала и виновата, но такая хорошая, что орать совестно. Исподлобья с тоской оглядела драконью вязь, скачущую в пространстве. Чтобы я только не дала, чтобы вернуться в свой мир… И английский бы выучила, и испанский, да я бы тараканий освоила, лишь бы вернуться.

— Сколько хочешь окон? — герцог выглядел сосредоточенно и неожиданно хмуро. — Сделать пять или три оставить?

Он сложил пальцы в пассы, словно вывязывая в воздухе невидимые глазу петли, и руны послушно рванули по стенам

— Пять, — сказала поспешно.

Пять окон больше трёх, а значит и шансов сбежать почти вдвое больше. Ха-ха.

— Наколдуйте мне ещё гардеробную, и чтобы в ней ещё два окна и выход в сад.

Герцог посмотрел на меня с подозрением, но послушно закрутил руками, а я стояла рядом и качественно сияла, повышая шансы на побег. Да… Драконы умные, сильные, но прискорбно невинные в некоторых вопросах. Кто знает, может, я ещё сбегу.

— А можно ещё личную карету, чтобы ездить в город за покупками?

— Дальше сада выходить запрещено, — отрезал герцог, разрушая образ слабоумного дракона, от которого сбежать что плюнуть.

Несколько секунд воздух словно горел ледяным огнём, пылали руны, стены, несостоявшиеся окна, а после всё резко погасло, и перед глазами возникла комната, не уступающая шиком королевским. Во всяком случае, мои покои в семье Фьорре выглядели втрое беднее, хотя ресурсы на мне не экономили. Про свою земную комнату говорить нечего. Жили мы не бедно, но по скромным драконьим меркам мы только что не побирались.

Всё золотое, светлое, нежное. Какие-то идеально тонкие занавеси на кровати, гардины из плотного почти зеркальной глади атласа, резные столики и скамейка для ног. Кресло-качалка, бытовая тумба, замаскированная под комод, окна. Огромные, стрельчатые, горящие дневным солнцем, и ромашковый сад, уходящий за горизонт белым кружевом цветов. Уютно и сказочно.

Я растерянно моргнула, пытаясь понять, усвоить развернувшуюся передо мной красоту. Это была комната мечты, если бы я была способна додуматься до чего-то настолько волшебного.

— Как… красиво, — шепнула.

Герцог шагнул ко мне и словно собирался мне что-то сказать, но на его руке неприятно запиликал, мигая алым, тонкий браслет — один из целой кипы себе подобных. Лицо Анвара заледенело, взгляд стал темнее, если это вообще было возможно. Прозрачные чешуйки на висках набрали золотой краски и поползли цепью ниже.

— Меня не будет некоторое время, — коротко сказал он, открывая дверь, — Ты будешь жить здесь, всё необходимое принесут, дважды в день будет приходит закреплённая за тобой прислужница. Помни.

Я автоматически заступила герцогу дорогу, не давая ему выйти:

— И сколько ждать? Чего ждать? У меня целая сотня вопросов! И я хочу выйти! Ни один человек не может жить на клочке земли и ни разу не выйти за его границу!

Анвар резко развернулся ко мне и взял за плечи. На меня дохнуло холодом, льдом из потемневших до зимней ночи глаз. В голосе проснулась сталь.

— Помни про три правила. Нарушишь хоть одно, и я уже не буду так добр. Сначала я уничтожу ромашковое поле, потом одно окно за другим, после дверь в сад, а потом, когда у тебя не останется ничего кроме собственного тела, платить за наказания станет нечем. Но это не значит, что наказаний не будет. Ты поняла?

Переход от прекрасного мгновения, где Анвар делал для меня чудо, к реальности был так жесток и быстр, что накатили слезы. А я, стальная девчонка, не плачу лет с десяти. Губы у меня невольно дрогнули, поэтому я кивнула, не доверяя собственному голосу.

Потом отступила. Стало противно, что несколько минут назад герцог казался мне отличным парнем, потому что поле, кресло, паркет ореховый… Забыла, что это не для меня, это для дела.

На секунду Анвар словно заколебался, уже сделал шаг ко мне, протянул руку, но на его запястье снова взвыл браслет на одинарной низкой ноте, пылая красным.

— Потом, — бросил он и буквально выскочил во двор.

Я выбежала за ним, чудом успев протиснуться в дверь, но всё равно опоздала, Анвар уже стоял в центре разбитой садовой дорожки, где когда-то был фонтан. Он поднял вверх руку, сжатую в кулак, и спустя миг рука буквально полыхнула золотом. Золотой огонь промчался от пальцев до стоп, сверкая так жарко, что я не выдержала и зажмурилась. А когда открыла глаза, Анвара уже не было, а вокруг царил сумрак, потому что огромный золотой дракон закрыл собой тот клочок неба, что был доступен этому дворику.

От мощного маха крыльев две молодые одинокие яблоньки согнулись до земли, а мне самой пришлось уцепиться за каменную кладку бывшего фонтана. Не прошло и минуты, как я осталась снова одна. В летней беззвучной тишине, накрывшей двор, было что-то по-настоящему жуткое. Ни шороха, ни крика птиц, даже собственного дыхания я не слышала.

Медленно я дошла до неприметной двери, что вела в главный дом, но даже коснуться не сумела. Стоило протянуть руку, как та натолкнулась на невидимую преграду, полыхнувшую рунами в месте касания.

Это было даже хуже, чем давящая тишина.

Меня заперли. В месте, где нет ни замков, ни решёток, ни даже дверей, устроив внутри ромашковое поле и игрушечной красоты домик. Страх был так силён, что я промчалась обратно во флигель, открыла окно и едва не вывалилась в пресловутое ромашковое поле.

Ах, да… Не вывалилась я, потому что всем телом уперлась в искрящуюся золотыми письменами стену. Возможно, что и ромашки не настоящие. И кресло, и кровать.

И Анвар, живой, тёплый, с воодушевлением меняющий мир вокруг, тоже был обманом.

Ударив напоследок невидимую стенку, я сползла с оконного проёма и в изнеможении упала на софу. Накатили привычные слабость, жар, лёгкая дрожь в теле, под веками поплыли разноцветные круги. Очнулась только когда за окном завечерело.

На столике рядом с софой стоял поднос с чем-то невероятно вкусным даже на запах. Мясо, овощи, отдельный вазон с мармеладом, маслёнка и небольшой чайничек. Неподалёку суетилась прислужница, застилая кровать.

— Добрый вечер, — обозначила я свое присутствие, и прислужница испуганно подпрыгнула.

Ко мне развернулась… буквально машина для убийств, обряженная в кокетливый передник и белый чепец. Плечи во, кулачищи во, грудь тоже ничего, широкая. Вылитый красноармеец, хоть сейчас на плакат, если бы не восковая бледность.

— Как вы меня напугали, вейра, — призналась горничная грудным басом, прижав ручищи к плоской груди.

— Простите, — извинилась машинально и тут же подскочила на кровати.

Я не одна! Со мной будет хоть одна живая душа! А то, говорят, люди с ума сходят от одиночества. Я бы, конечно, не сошла, поскольку одиночество — лучшее изобретение человечества, но вот ограничения в пространстве меня откровенно пугали.

— Как выйти в сад? — я махнула рукой на окно, за которым стелились кружевом ромашки.

— Это невозможно, вейра, здесь установлен пространственный ограничитель, — искренне опечалилась горничная. — Там и поля нет.

Она поймала мой недоумённый взгляд и тут же пояснила:

— Там обрыв, поэтому мы видим только иллюзию. Этот флигель стоит на самом краю, поэтому ограничитель устанавливал ещё дедушка нашего герцога, а вейр Анвар усовершенствовал. Раньше-то ограничитель был непрозрачным, тут стоял вечный туман, а наш герцог сумел его превратить в ромашковое поле. Он необыкновенно талантлив.

Последнее она произнесла с придыханием, в восторге закатив глаза.

Фыркнув и задвинув гордость подальше, я придвинула тарелку и принялась за поздний обед. Ничьи таланты мне аппетит испортить не способны, я последний раз ела ранним утром и совсем немного. Горничная продолжала щебетать басом про то, как здесь красиво, тихо, природные красоты, а что до ограничителя, так зачем вам обрыв? Сигать вниз с такой высоты — грех великий, можно и чешую содрать и когти обломать, а вы, вейра, чего доброго голову сломите.

Следующий час я потратила на выяснение условий существования.

Мне было можно гулять по тюремному садику хоть до утра, брать любые ракушки с лекциями и книги. Были разрешены хобби вроде вязания крючком или вышивки и рисования, выбор одежды по каталогу, кулинарные изыски и даже драгоценности. Я даже могла запросить учителя по некоторым дисциплинам, но только в формате общения по артефакту, без личного контакта.

Запрещено было всё остальное.

Попытки выйти за периметр ограничителя, попытки взломать ограничитель, попытки заговорить с другими прислужницами или обитателями дома, попытки обозначить своё присутствие, всячески подпрыгивая и танцуя перед прозрачной завесой.

Как я поняла, проход к флигелю в главном доме был запрещён, но при желании любой мог случайно или нарочно забрести ко мне в застенки. Незнакомого лица мне надлежало бояться больше атомной войны и при его появлении прятаться в кустах и других садовых насаждениях, потому что виноватой в раскрытии инкогнито всё равно буду я. Лицо-то может оказаться высокопоставленным, как его накажешь?

Несмотря на неутешительные данные, настрой у меня был боевой. Я просто знала, что выберусь. Неволя не для меня.

— Хорошо, — согласилась я кротко. — Несите книги и светильники. И плед. А лучше два пледа, я мерзлявая.

— Я уже всё принесла, вейра.

Громоподобная горничная затрепетала от радости, как юный эльф, и умчалась в какой-то закуток, из которого постепенно появились пледы, светильники, чайный сервиз из тончайшего фарфора и книги в три ряда.

— Что это?

Я подцепила пальцем одну из книг, пролистала, но не поняла ни слова. Комплекс английской недоучки мгновенно оживился, и я невольно нахмурилась. Училась я хорошо, но вот языки мне не давались ни в какую.

— Это список обязательной литературы, — розовея, пролепетала горничная. — Вы не думайте, герцог лично подбирал, тут есть книги даже из закрытого семейного раздела Фалаш. Мне их даже трогать не велено, я через артефакт несла, чтобы, не дай великий дракон, обложки не коснуться.

Их, оказывается, трогать нельзя, а я с книгой как… с просто книгой. Вежливо закрыла её и положила на стол, подавив желание погладить обложку в знак извинения.

Горничная провела меня по периметру тюремной…. Точнее, жилой зоны, ненавязчиво объясняя нехитрые правила жизни внутри герцогского Гнезда. Если коротко, то всё нельзя, а можно только дышать и жить, как мёртвая, что звучало немного противоречиво. Ведь мёртвые не дышат.

Когда окончательно стемнело, горничная — кстати, её звали Иве — ушла, а я забралась в постель, по уши закопавшись в одеяла, подушки и пледы, и с удовольствием придвинула к себе книги.

Первая действительно была написана на стародраконьем, а следом за ней шёл толстенный словарь с прикреплённой к нему современной ракушкой. Скорее всего, там были лекции по освоению языка.

Третья книга предсказуемо была о потоках магии и разных способах её пробуждения. Я читала примерно штук пятьдесят подобных, но магии мне это не прибавило, так что я её отложила. Четвёртая относилась к истории дома Фалаш и его запутанных отношениях с хитрыми императорами Вальтарты, которые хотели держать герцогский клан как можно ближе, но не давать их крови законной власти. Эта книга невольно увлекла меня, и до остальных уже руки не дошли.

Я читала, и перед глазами вставали сцены древних сражений, где герцогский предок оборачивался ледяным драконом, взмывая над темнеющими золотыми цветами землями. Его звали Астор, но в народе к нему намертво приклеилось прозвище «Чудовище» за любовь к жестокости.

Если он заходил в бар, то всегда оставлял три золотых, даже если заказывал дешёвый драконий мёд, вот только деньги он клал не на стол, а кидал под ноги и требовал, чтобы самая красивая подавальщица вставала перед ним на колени, чтобы поднять их. В сноске было замечено, что это неправда, что подавальщица была обнажённой. Но лично я не очень верила этой сноске.

Если Астор бился с врагами, то пленных не брал. Если пил, то пока не разгромит полгорода, а если выезжал на охоту… то на драконов. Драконов других кланов. Хотя и своих драдеров тоже сек до кровавой каши, а после окунал в тёмный источник, чтобы остановить регенерацию. В сноске упоминалось, что, возможно, эти драдеры были предателями.

Астор куролесил, как мог, и так всех замучил, что ближайшие кланы замыслили свергнуть династию Фалашей. Долго и терпеливо они наращивали мощь, и к тому моменту, когда Астор опомнился, на его стороне не осталось ни единого друга. Астор Фалаш был один на один с обозлёнными вассалами. Казалось, его судьба предрешена, но не таков был Ледяной герцог, чтобы сложить голову в заранее проигранной битве.

Пятнадцатого фальфа, месяца таинственного цветения древа Шалф, Астор вошёл в маленький храм богини Смеха и предложил той заключить договор. И богиня согласилась, дав ему удивительной силы дар.

Три месяца Астор бился с противоборствующими кланами, но не жёг его огонь, не брал меч, стрелы отскакивали, будто заговорённые. Победил Астор, а после… и думать забыл про договор с богиней.

Книга умалчивала, что именно Фалаш пообещал богине взамен дара, да только платить он и не собирался. Трижды богиня приходила за платой и трижды уходила ни с чем. И тогда богиня прокляла род Фалашей.

Её предсказание гласило, что каждый глава клана Фалаш найдёт свою Истинную и потеряет в один год, и будет так, пока Истинная не дарует ему прощения. Но герцога и это не проняло, и он весело продолжал бесчинства, пока наконец-то не встретил свою Истинную, вейру Кларе, гордую и на редкость добропорядочную наследницу дома Люф.

Уж тут Астор стал поосторожнее, как он сек своих подданных, так и сек, но при наивной Кларе делался щедрой души драконом. И руку упавшему вею подаст, и серебряную монету сиротке бросит, и опоздание всякому гостю простит, хотя висеть бы этому гостю на ближайшей сосне, кабы не его милая Истинная.

Состоялась помолвка, а потом и свадьба, и на пиру Астор открыто хохотал над богиней Смеха. Он поклонялся отцу-дракону, богу силы и войны, забыв, что молодая Смешинка – его любимая дочь. Прелестная вейра Кларе смягчила сердце мужа, родив сына через семь месяцев после свадьбы, но сложно скрывать наклонности столь долгий срок, и однажды Астор попался.

Вот, кажется, на подавальщице и погорел. Сноска утверждала, что подавальщица поднимала только золотые монеты, а не то, на что подумала вейра Кларе, и была не такая уж голая. Так, неодетая слегка.

К удивлению Астора, Кларе ушла, оставив сына, и никакие мольбы не помогли её вернуть. Вспомнил он проклятье богини и всеми силами добивался у Истинной прощения, забросив былые забавы и казнив подавальщицу, но та так его и не простила. И, кажется, осталась в истории Фалаш единственной выжившей Истинной их рода. Остальным повезло намного меньше. Ни одна из них не прожила дольше года.

Проклятие оказалось вполне реальным. Каждый глава Фалаш находил свою Истинную и, не проходило года, как он её терял по самым разным, иногда совершенно невообразимым причинам. Одна несчастная, к примеру, выпала из кареты, а муж не успел её попридержать. А другую Истинную сдуло ветром с дозорной башни. А ещё одна умерла от простуды, что было совсем уж анекдотично.

Я отложила книгу и погасила светильник. В голове бродили сложные, но уже не такие отчаянные мысли.

Зачем Анвар дал мне эту книгу? Почему отказался жениться, но выкупил у пансионата, привёз в своё Гнездо? Если ему нужен сильный сын, учитывая анамнез с проклятием, то почему он дал мне такой чудесный дом, сад и книги? Редкие книги, не каждый клан может позволить себе такие.

В груди словно солнце горело, боясь поверить. Я прижала к лицу ладони, стыдясь собственных мыслей. О чём я думаю?! О том, что я Истинная Анвара? Что он не чета своему предку, и привез меня сюда, чтобы спрятать от жестоких родителей, от высшего света, который видел во мне Пустую и тайком посмеивался надо мной. От проклятия, преследующего род, именно поэтому запер и оградил от любых опасностей.

Что однажды я лягу в постель с самым красивым мужчиной, которого когда-либо видела. Он будет целовать меня, шептать слова о любви, ночь за ночью будет вбиваться в моё тело, лишённое даже намёка на женскую прелесть, потому что Истинные не видят недостатков в своей паре.

От стыда я закопалась в подушки, пряча горящее смущением лицо.

Утром встала не выспавшаяся, с тяжёлой головой и с новым приступом жара и слабости. Но с упорством человека, решившегося на отчаянные меры, встала перед зеркалом и стащила сорочку. Стиснув зубы и стараясь не отводить глаза осмотрела себя со всех сторон, но не нашла даже намёка на метку. Обычно метки загорались на руке и очень редко на другой части тела, но у меня её нигде не было, даже на спине или обратной стороне шеи, куда я добралась с помощью карманного зеркальца.

Может, на Пустых не появляются метки? Или Пустые не могут быть Истинными?

Мне не хватало знаний об этом мире, так что сразу после завтрака и короткой болтовни с горничной я засела за книги с небывалым энтузиазмом.

— Стародраконий тоже учите, — напомнила горничная. — Учите непременно. Пригодится.

И я учила, потом откладывала, копалась в других книгах, и однажды с печалью обнаружила, что самые интересные места написаны на стародраконьем. Пришлось браться за словарь, переводить и записывать текст.

О странном. Вещи, записанные на стародраконьем, иногда даже не коррелировали с основным текстом! Например, в книге по магической ботанике Сопределья между двумя абзацами был зажат текст косметического рецепта, к тому же на стародраконьем языке. Кажется, на стародраконьем. Некоторые слова в нём были на… русском. Моём родном и великом. С другой стороны, это был рецепт совершенно обыкновенного крема для лица, так что зачем было его писать с такими сложностями в книге по ботанике?

А в другой раз в географических картах я встретила описание месторасположения шахты залежей номара — редкой магической руды, использующейся для военных целей — с точным расчётом глубины выработки. На этот раз полностью на великом и могучем. Всё это было записано на полях рядом с масштабированной картой Сопределья.

Ещё были странные пометки о генетических опытах над истинностью. Сопределье спонсировало целый научных комплекс работ на эту тематику. Но это как раз понятно. Когда тебя прокляла богиня, и не такое придумаешь. Опыты я пролистнула. Это было скучно, и я не разбиралась в генетике.

Дни летели, похожие на солнечные золотые шарики, впервые за обе мои жизни, наполненные покоем и тихой радостью. Никто меня не дёргал, не обзывал, не отвешивал затрещины. Клянусь, у меня разгладился залом на переносице от вечного напряжения и ожидания неприятностей. Днём я гуляла и болтала с Иве, вечерами читала и пила какой-то необыкновенный чай, пахнущий розами и боярышником. В голове у меня гуляли романтические мысли, как я не старалась их оттуда выкурить. Даже тот факт, что у меня нет метки, меня не останавливал.

В один из дней я не выдержала и спросила у Иве:

— Скажи, а у Пустых бывают метки Истинных?

Мне было стыдно, казалось, она прочтёт мои жалкие мысли прямо по лицу, но та только похлопала густо накрашенными ресницами:

— Редко, вейра Аланте, но был в роду случай. Выпала одному из глав рода в Истинные Пустая, — Иве огляделась и прижалась ко мне, шумно дыша в ухо. — Он, говорят, убил её, чтоб не смела позорить гордый ледяной род. Вот ужас-то, да?

Да… Не очень романтично.

— А герцог когда приедет?

Спросила и отвернулась, давясь удушливой волной смущения. Я, получается, жду его тут, как ручная птичка, и клетка мне не жмёт.

— Император умер, вейра, там чуть ли не подковёрная война идёт, ходят слухи, что её Высочество Эльене из рода Виладжо умерла. Подумать только, даже у сильных мира сего нет защиты от императорского гнева.

Так вот почему Анвар так торопился, как-никак родной отец умер. Герцог Фалаш был сыном императора от первой наяры — Тахулы, дочери Ледяного герцога Сопределья. Анвар принял титул после смерти деда в прошлом году, но со смертью императора власть страны сосредоточилась в руках императрицы и её сына Теофаса, ставшего императором. Уж как он отнесётся к брату — неизвестно.

Многие высокопоставленные драконы брали наяр, так называемых вторых жён, для рождения дочерей, которых прежде проверяли на совместимость для зачатия именно девочки. Но у Тахулы был только сын, да и тот один единственный. В отличие от остальных антов — детей наяр, носивших исключительно серебро, он гордо носил золото.

И этого человека, опасного, странного, уроженца гордого ледяного Сопределья, я ждала сутки напролет, полная надежд и одновременно сладкого ужаса, предчувствуя изменение своей судьбы.

Если бы только я знала, как именно она изменится…

Дорогие читатели, приношу вам огромную благодарность за ваши звездочки, комментарии и награды! Это очень-очень мотивирует и придает мне сил ))

Что герцог вернулся, я скорее почувствовала, чем узнала.

Иве приходила замученная и реже, чем обычно, а на расспросы отмалчивалась, однажды перепутала книги. Я просила принести историю Ильвы — королевства магов, а она принесла мифы и происхождения божественных плетений. Ну какие божественные плетения, если я Пустая? Завтраки и обеды стали проще, меньше и оформлены уже не так привлекательно. Интуитивно я понимала, что перестала быть для Иве большим событием. Ну разве что вечерами она для меня по-прежнему заваривала чай, в котором добавилось горьковатых апельсиновых ноток.

— Что-то случилось? — спросила однажды осторожно.

Также интуитивно я чувствовала, что именно этот вопрос относится к правилу запрета на общение. Это о цветочках можно болтать, а задавать такие вопросы уже нарушение.

Иве заморгала мохнатыми ресницами, словно раздумывая, отвечать ли.

— Гости приехали, весь дом забит. Бегаем сутками, даже меня подключили, вчера весь второй этаж перемывали наскоро.

Вряд ли гости приехали бы в отсутствие хозяина.

— Герцог вернулся? — спросила и ужаснулась, как беззащитно и просительно прозвучал мой голос.

— Мне не велено говорить, — завздыхала Иве. — Накажут меня, если болтать буду. Как разъедутся гости, я вам лучше новых книг принесу, сейчас-то в библиотеку не походишь. Спрашивают постоянно, куда я иду, что и кому несу, особенно герцогские книги-то, уж не серчайте, вейра, беспокойные времена настали…

Она говорила и говорила, но я уже не слушала. Даже не отвечая на вопрос, она дала исчерпывающий ответ: конечно герцог вернулся. Но ко мне не пришёл.

В груди глухо и тошнотворно скреблось чувство брошенности. Забавный некрасивый щеночек надоел герцогу, стоило появиться более важным вещам, но что я могу сделать? Я заперта на четверти акра под прозрачным куполом, как кузнечик в банке, на потеху хозяину.

Подавив желание разреветься, я попрощалась с Иве, убежавшей по домашним делам, и уселась в саду с двумя книгами из герцогских закромов. Горничная утянула их из закрытой секции, раз уж герцог дозволили ей туда проходить, но даже не посмотрела толком, что это за книги. Уж больно спешила.

Первая оказалась сборником малоприятных сказок с кровавыми подробностями, а вторая исследованием природы чёрной магии. Чёрная магия была запрещена в Вальтарте. Особо нахальным могли и руки по локоть отсечь за применение чёрных заклятий, да и за чтение подобных книжек полагалось то ли сечь, то ли бить нещадно, но я предрассудками не страдала. Это Вальтарта поголовно боялась чёрной магии и ритуалистов, которые на этой чёрной магии настолько помешались, что открыли тёмные источники на границе и превратили жителей окраин в перевёртышей, а в той же Ильве чёрной магией пользовались налево и направо, и прекрасно жили.

Чёрная магия, говорила книга, имеет женскую суть, а женская суть изменчива, коварна. Белый поток драконьей магии прямолинеен и силён, как мужчина, чёрная же магия действует исподволь, как женщина. Белая магия имеет физически ощутимые свойства, тогда как чёрная имеет ментальную природу воздействия.

Я была настолько поглощена книгой, что не сразу заметила, как меня накрыло тенью. Подняв глаза, замерла. Анвар стоял так близко, что вместе с древесным ароматом одеколона я ловила едва слышный его собственный телесный запах.

Катящийся к закату день сделал его облик рельефным и хищным, превращая полное живой красоты лицо в гротескную маску. От неожиданности выронив книгу, вскочила, оказавшись ещё ближе к Анвару.

— Я… То есть вы пришли, а я… Ах, книга!

Наклониться и поднять упавшую книгу я не успела. Анвар мягко накрыл пальцами мои губы, заставляя замолчать, задумчиво уставившись мне в лицо. Я застыла, как ручной сурок, пытающийся понять настроение хозяина, но Анвар, казалось, полностью погрузился в себя, словно прислушиваясь к чему-то неуловимому человеческим глазом.

— Ничего, — сказал он тихо. — Абсолютно ничего. Говорят, так бывает… Можно я тебя поцелую?

И тут же поцеловал. Меня окатило дрожью и теплом, тело отяжелело, качнувшись навстречу сильным рукам. Было неправдоподобно хорошо, всё происходящее ощущалось абсолютно правильным, поэтому я послушно подчинялась каждому движению, пока Анвар мягко исследовал мой рот.

Наконец он оторвался и прислонился своим лбом к моему.

— Прости, — сказал он. — Так было нужно. Это лучше, чем ошибиться по-крупному, как считаешь?

Я согласно кивнула, и поняла, что он на меня даже не смотрит. Всё еще погруженный в свои мысли он взъерошил мои волосы, словно я была послушным псом, но я-то видела, что его мысли были не здесь. Его сердце не участвовало в этом поцелуе.

В груди противно сжалось в предчувствии беды. У меня была целая тысяча вопросов, но губы словно склеило терпкой вишнёвой смолой.

— Почему ты не пришёл раньше? — спросила наконец.

— Что читаешь?

Он медленно поднял книгу, раскрытую на середине монолога одного из исследователей насчёт смешения магий. Анвар прочёл его с явным недоумением, потом захлопнул книгу, посмотрел на обложку и сунул куда-то в плащ, а после спокойно развернулся и ушёл.

Он просто повернулся ко мне спиной и ушёл, как будто я была пустым местом.

— Почему ты не пришёл вчера? — спросила вдогонку.

Шёпотом, потому что меня не слушался голос, но Анвар услышал, обернулся.

— Я приехал всего день назад, после зачистки Ленхарда. Буянят перевёртыши на западной стороне.

Он золотой тенью скользнул в дверь, и я снова осталась одна в иллюзорной тишине сада.

Бессильно осела в траву и уткнулась носом в ладони, мысли одна чернее другой наполнили голову.

В этом странном онемении я просидела в саду до вечера. Анвар не вернулся, Иве тоже не пришла и оставила меня без ужина, только на прикроватном столике стоял знакомый чай, совсем остывший и потерявший вкус. Но я хотела пить, поэтому выпила его до капли и усилием воли заставила себя лечь в кровать.

Утро встретило меня головной болью и дождём. Тюрьма не спасала от непогоды, и я, ёжась под колючими каплями, потопталась на крыльце, собираясь вернуться обратно в дом, когда неприметная дверка в стене главного дома распахнулась. Для Иве было слишком рано. Сердце затряслось, как заячий хвост, ведь ко мне заходят всего два человека: Иве и… он.

Но вместо герцога на пороге стояла моя сестра.

Я и забыла, какая она хорошенькая. Лёгкое домашнее платье и растрёпанная золотая коса придавали ей особой прелести. Я прошла под дождём через весь сад, словно меня вели на поводке. Защитный контур заканчивался буквально в шаге от двери, упираясь в неприметную ступень.

— Так и знала, что найду тебя здесь, — рассмеялась Лале, сияя сонным, каким-то даже уютным очарованием. — Привет, моя милая скудоумная сестра.

— Что ты здесь делаешь?

У меня не было никакого желания задавать этот вопрос, он даже звучал как прелюдия к трагедии в плохом сериале. Но я была должна спросить. У меня перед глазами был всего один путь, и я шла по нему, как жертва идёт по эшафоту, потому что ей некуда свернуть.

— Ну а сама-то ты как думаешь?

Лале звонко рассмеялась.

— Хочешь скажу, почему ты здесь? — она вплотную прислонилась к контуру и вдруг легко прошла внутрь. — Это я попросила Анвара купить тебя, дурында. Возрадуйся, овца никчёмная, твоя добросердечная сестра не бросила тебя в поганом пансионате на поруганье медицинским магическим манипуляциям.

Она заботливо поправила на мне сорочку, разложив на воротнике кружевные рюши, и, полюбовавшись, добавила:

— Всё будет так, как я и говорила. Мы с герцогом поженимся, а ты будешь жить с нами, — окинув брезгливым взглядом двор, она кивнула в сторону флигеля. — Вот здесь.

— Ты лжёшь. В церкви герцог даже взгляда тебе не подарил. Его могли принудить жениться на тебе, но попросить ты его ни о чём не могла, потому что плевать ему на твои просьбы.

Сестра уставилась злыми глазами.

— Будешь хамить, будешь сидеть без ужина, как вчера. Если собака кусает своего хозяина, ей укорачивают цепь.

— Пусть мне это скажет Анвар, — в груди заворачивалась грозовая буря, но я упорно стояла на своём. — Как ты вообще сюда попала?

В ответ сестра помахала у меня перед носом рукой с фамильным кольцом Фалашей на пальце. Парное женское кольцо в любом клане давалось только хозяйке дома. Его нельзя было украсть, нельзя надеть силой, нельзя принудить работать без дозволения главы Гнезда. Кольцо могло оказаться на её пальце только в одном случае — если Анвар сам его надел.

Я всё поняла в ту секунду, как увидела Лале, но почему-то продолжала упорствовать.

— Если герцог купил меня по твоей просьбе, то зачем ты пришла сюда и рассказываешь мне об этом? Что-то не сходится.

— Угадала, — сестра скупо улыбнулась. — Я не предлагала ему тебя купить, просто попросила забрать тебя из пансионата. Какой бы ты ни была бесполезной, мы всё ещё сестры, нельзя позволить, чтобы Сопределье болтало о моём клане, называя отца жестоким. Но Анвар… Ты ведь знаешь, что ледяной клан рассорился с богиней?

— И что?

Хмуро уставилась на довольную мордашку Лале.

— Ты страховка. Если богиня Смеха вмешается в наш с Анваром союз, то у него хотя бы останется сильный сын, которого он представит как нашего. Ведь у ребёнка будет общая со мной кровь.

Сестра наклонилась ко мне так близко, что я увидела собственное меловое лицо в зеркальной радужке её глаз.

— Да только мне плевать. Хочу быть единственной девой в его постели, единственной, кто получит его семя, поэтому… Как ты смотришь на то, чтобы сбежать из позолоченной клетки? Дам тебе денег и подарю маленький дом на границе с Ильвой, будешь жить в покое и довольстве. И как можно дальше от меня.

— Ты меня обманываешь, верно? — шепнула одними губами, не замечая, как умоляюще звучит мой голос.

Всё происходящее казалось сюрреалистичным кошмаром: смех Лале, сумрачное утро, моё собственное бешено стучащее сердце.

— Хочешь увидеть своими глазами? — сестра резко оборвала смех и неожиданно жёстко взглянула на меня.

— Увидеть и услышать, а после я уйду. Мне не надо денег и домика, я уйду просто так.

Сестра медленно улыбнулась:

— Через три дня я сниму ограничительный контур, а твоя Иве проводит тебя в одно хорошее место, где ты всё увидишь и всё поймешь. А после уберёшься из моей жизни, как и обещала.

Махнув на прощанье рукой, Лале ушла в дом, а я ещё долго стояла под дождём, пялясь на каменную кладку. Наверное каждую щербинку выучила. Я и ушла, но только потому, что прибежала перепуганная Иве и увела меня в дом, ахая и причитая басом.

— Да что ж вы творите, вейра, да как жеж так, да под дождём?! С вашим-то здоровьицем!

Мне очень хотелось спросить, откуда она знает мою сестру, как и о чём с ней договорилась, но меня на самом пороге скрутило слабостью и дрожью. Зубы стучали так, что я, наверное, стакан расколотила, пока пила.

А потом Иве притащила мне душистого грога, от которого меня совсем развезло, потому как драконий алкоголь я напрочь не переносила.

Наутро мне стало лучше. Ненамного, но лучше, чем день назад, озноб почти сошёл на нет, и я уже могла привстать на подушках, упираясь в спинку кровати. Иве избегала моих расспросов, а я опасалась на неё давить. Она и так стала приходить всего раз в день, принося вместо горячих блюд горы всяких сушек и бутербродов, прикрытых салфетками от заветривания. Разве что чай оставался неизменно горячим, потому что мне доверили целый чайник.

— Если тебе не хочется говорить со мной, просто передавай еду через бытовую тумбу.

Я кивнула на венец магического прогресса Вальтарты, сиротливо стоявший в углу. На бытовой тумбе можно было закладывать меню на неделю, и блюда по часам передавали бы на стол.

— Так она отключена, вейра, — пряча глаза, ответила Иве.

Интересоваться авторством задумки я не стала, а то сестра оставит меня и без бутербродов, и без воды, а так хоть чаю можно заварить к ночи.

Не в силах продолжать думать, я продолжала читать, впитывая, как губка, знания о странном драконьем мире. Поскольку Иве перестала приносить мне книги, я от скуки прочитала даже главы про исследования истинности в ледяном клане.

Всё закончилось одним дождливым вечером, когда Иве вернулась без подноса с едой, а в руках у неё было длинное воздушное платье и коробка с аксессуарами.

— Хозяйка требует, чтобы вас представили на вечере.

Мне очень хотелось спросить, знает ли Анвар обо всём происходящем, но в глубине души я уже знала ответ. Знает. Не может не знать. Он сам дал ей кольцо, позволил называть хозяйкой и отдал ей в руки мою судьбу, какое ему дело, чем кормит свою сестру-дворняжку его ненаглядная, отборным мясом или помоями.

Я медленно встала, откинув назад косу, не спеша рассмотрела платье — и впрямь красивое, чем-то напоминающее балетные пачки, только длиной до пят. Наверное, на мне такое будет смотреться презабавно.

— Достань моё серое, — приказала я Иве.

Губы у той дрогнули от обиды, никогда раньше я не разговаривала с ней в таком тоне, но теперь мне было плевать. Я приняла решение. Сухими глазами следила, как та нервно копается в шкафу, отыскивая моё старое пансионатское платье.

— Так ведь не стираное, вейра, — немного помявшись, сказала она. — Подол вон, комканный весь.

— Всё в порядке, — отрезала я.

Забытый страшный гнев поднимался со дна моего сердца, как ил со дна потревоженной реки. Почему со мной так можно? Потому что я некрасива? Потому что родилась без дара?

— Переплети косу, но быстро и без лент.

Иве быстро-быстро заморгала, пряча набухшие слезами глаза, но расческой орудовала быстро и ловко, складывая пряди в новую косу. Пользоваться присланными духами и украшениями я отказалась. Я собиралась уйти в чём была.

— Веди, — сказала я Иве с усмешкой, и первой распахнула дверь.

Быстрым шагом пересекла сад, но у порога замешкалась.

— Хозяйка разомкнула контур, — правильно поняла меня горничная. — Проходите смело.

Обернувшись, несколько секунд смотрела на старый флигель, ставший мне домом на этот месяц, на сад, на ромашковое поле, вспенившееся белыми цветами под самое небо, а после шагнула в любезно распахнутую дверь главного дома.

Насмешек я не боялась. В среде, где я выросла, было не принято смеяться над такими мелочами, как внешность, шмотки и сложности с родителями. Мой названный братец однажды так достал свою мачеху, что та выставила его буквально на мороз, и мне пришлось благородно отдать ему самую оверсайзную из своих толстовок. Розовую, как первая любовь, и с надписью «хорошая девочка» на спине. Никому и в голову не пришло посмеяться, это бы раскололо нашу компанию, а мы старались держаться вместе, как все дети, у которых была гниль в семье.

Но драконы… Драконы были другими. Живо заинтересованные в окружающем мире, дотошно отслеживающие свой особенный драконий дресс-код, любопытные, внимательные, вооруженным быстрым умом и изрядно метким словом, они любили причинять боль. Это значило найти слабость противника. А противником у любого дракона был каждый, кто не он. Я с этим давно смирилась. С моей-то внешностью.

— Прислуга ходит через чёрный ход!

Одна из драдер, видимо экономка, загородила мне путь, но Иве ловко её отодвинула, что-то мимоходом шепнув в настороженное ушко.

Я шла волнорезом сквозь человеческое море, пересчитывая залы и покои. Да, месяц назад Анвар провёл меня именно этим путём. У главной залы я замешкалась и совершила ошибку. Разрешила себе вздохнуть, набраться сил, а вместо этого на меня буквально накатило оцепенение.

— Идите, вейра, — Иве распахнула двери и мягко подтолкнула меня вперёд.

Непроизвольно шагнула вперед. Но у меня больше не было щита из гнева и злости, остался только страх. Сжав в кулак собственное трясущееся от ужаса сердце, прошла в залу, игнорируя изумлённые взгляды гостей.

Я увидела их сразу. Он — высокий и гибкий, со сдержанной молодой мощью дракона, пылающий золотой аурой, она — маленькая и нежная. Они подходили друг другу, как кружево подходит тяжёлому атласу, или как маленький цветок к чёрному боевому доспеху. Возлюбленные дарили такие цветы воинам, идущим на погибель.

Они склонились друг к другу, словно были не в силах разлучится даже на миг, и в груди полыхнуло болью. Нет, сестра не солгала.

— Это Пустая? — донеслось сквозь марево боли, окрасившей мой мир в удушающе-алый. — Что здесь делает Пустая? Позовите стражу!

Стража запаздывала, а вот голубки встрепенулись. Сестра резко обернулась, и я увидела сияющую на обнажённом плече метку в виде синего ириса — символа дома Фалаш. Метка полыхнула голубым светом, разбрызгивая блики, и гости замерли в восхищении. Её торжествующий взгляд на меня был подобен кинжалу в сердце.

Я перевела взгляд на Анвара и сжалась от шока. Ледяные глаза, чёрные от колючего снежного гнева, сощурились, брезгливо дрогнул угол губ. В один миг герцог превратился из полного живого огня молодого дракона в карающего идола, горящего тёмной яростью.

— Кто пустил сюда это?! Вон!

Я бы подпрыгнула от ужаса, если бы не окаменела от его слов. Внутри словно морозом схватило.

— Постой, Анвар! — Лале живо бросилась к нему, попридержав за локоть. — Я поговорю с ней, всё же она моя сестрёнка!

Глаза её сияли сдерживаемой радостью, когда она, путаясь в платье, накинулась на меня с объятиями и поцелуями.

— Милая, как ты здесь оказалась?

— Герцог привёз, — ответила послушно.

Изнутри накатила усталость напополам со смирением. Чего они все хотят? Веселья? Вот такой вот радости, где живого человека выставляют на посмешище? Драконы непостижимы в своей детской жестокости.

— Где же ты была, Аланте? Я не видела тебя в покоях.

Как же она меня не видела, если сама попросила сюда прийти? Пытаясь понять неповторимую логику сестры, непонимающе хлопнула глазами.

— Отвечай!

Вздрогнула, стараясь отстраниться от ставших железными объятий сестры. Но оказалось, она кричала на Иве, и та, беспрестанно кланяясь, залепетала оправдания.

— Во флигеле, высокородная вейра, герцог самолично привёз её месяц назад, всякому ж известно для чего. Пустые дают сильных сыновей…

Лале картинно закрыла лицо руками, якобы скрывая слёзы, но я-то видела напряжённый прищур глаз сквозь тонкие пальчики.

Так вот, что они хотят сделать, дуры инициативные. Спровоцировать проклятье богини. Лале показательно обидится на своего Истинного, а после простит. Жаль, она не читала книженцию с исследованиями, иначе бы не стала заигрывать с богиней Смеха.

Вон она сидит на золочёном троне на пиру в собственную честь, выложенная тончайшей мозайкой во всю стену, взирая бесстрастными глазами на творящийся фарс. На окаменевшего от ярости Анвара, вокруг которого клубилась золотая сила, на маленькую нежную Лале.

Подумала так и вздрогнула. Потому что богиня смотрела вовсе не на Анвара с сестрой, она смотрела на меня. Взгляд, как живой, скользнул по мне и снова закаменел, становясь просто мастерски выложенной мозаичной картиной.

Я растерянно оглянулась в поисках свидетелей ожившей настенной сцены, но все взгляды были устремлены на меня. В дальнем конце залы я увидела родителей. Мама, поколебавшись несколько секунд, отвернулась, а отец буквально трясся от злобы, аж лицо побагровело.

Невольно отшатнулась, но Лале цепко ухватила меня за плечо, рванула к себе и зашипела в ухо:

— В поле за флигелем у одинокой сосны сумка с деньгами и документами. Убирайся из нашей жизни, убирайся из моего Гнезда.

Горящий взгляд богини прожигал мою спину, когда я развернулась и бросилась из залы прочь. Не чувствуя ни боли, ни вновь накатывающего жара, ни собственного заходящегося в бешеном стуке сердца, я проскочила обратный путь до флигеля ракетным ходом.

Одинокая сосна стояла у самого края ограничителя. Я частенько стояла там, уткнувшись носом в невидимое стекло, вбирая глазами недостижимое ромашковое поле. Солнце палило, как безумное, мягко стелились травы от теплого ветра, я даже видела край сумки у сосновых корней.

На секунду остановилась. Может забежать во флигель, взять пару книг в качестве компенсации морального вреда, но позади раздались мощные взмахи крыльев и грохот. Меня накрыло ветром такой силы, что юбка встала перевернутым колоколом, перекрыв обзор. С трудом обернувшись и отодрав подол от лица, увидела только разбитую замковую стену и… золото. Огромную драконью тушу размером с весь мой флигель, пылающую на солнце расплавленным янтарём.

Ветер вынуждал меня юркнуть в любое подходящее укрытие. За стену, за дерево, в дом, который находился буквально в шаге от меня. Это было бы рациональным решением, но вопреки ему я на чистом упрямстве преодолела ветряной порыв и бросилась к сосне. К сумке. К свободе. Рёв за спиной заставил меня ускориться.

Вот только никакой сумки там не было. Схватившись за сосну, я наклонилась к траве, а потом шагнула вбок в ромашковое поле. Вдруг сумку отнесло ветром? Шагнула вперёд, потом ещё раз, драконий рык ударил в спину. Я уже протянула руку, касаясь ромашек, когда почувствовала что-то странное, ненадежное. Словно земля в одну секунду ушла из-под ног.

А потом вспомнила, что ограничитель снят, а ромашковое поле — только иллюзия, созданная Анваром, на самом же деле тут просто обрыв. Подняла потрясённый взгляд на летящего дракона, балансируя на тонкой грани, едва ощутимой пальцами ног сквозь тонкие туфли, и упала.

Я ни о чём не успела подумать, и никакая жизнь у меня перед глазами не промелькнула. Просто один миг я видела золотого дракона, парившего над головой, но не сделавшего ни единого движения в мою сторону.

Анвар видел моё падение, но не захотел спасти.

В груди словно что-то погасло. Мир ещё бешено вращался перед глазами под какой-то хруст и глухие звуки ударов, а после погас и он.

Дорогие читатели, у меня выходит новая книга "Поместье для брошенной жены": 

https://litnet.com/ru/book/pomeste-dlya-broshennoi-zheny-b505192

Если вы загляните в мою новинку, то найдете сильную героиню, горячего дракона и историю предательства) Эта книга также связана с миром Вальтарты, но читается она отдельно. 

Надеюсь, вам понравится :)

Коротко о сюжете:

Спустя восемнадцать лет счастливого брака, муж-дракон выставил меня за порог ради юной красавицы с завидным происхождением. И что гораздо больнее наши дети с легкостью отвернулись от меня, поддержав отца.
У меня нет ни магии, ни родни, мое сердце разбито, а дом разорен счастливой соперницей.
Теперь меня ждет дорога в далекое северное поместье на окраине драконьей страны. Где я, как уверен муж, буду смирно коротать свои дни в ожидании его редких посещений и денежных подачек.