Профессор, научи меня...

Пятое октября. В актовом зале университета царила приятная усталость, наступающая после официальных мероприятий. Воздух был густым и сладким от смешения ароматов: парфюм преподавательниц, горьковатый запах увядающих хризантем в огромных букетах и пыльный дух старого бархата сцены, который, казалось, впитал в себя все речи и аплодисменты за последние пятьдесят лет.

Я стояла посреди актового зала, заваленного яркими конфетти и скомканными программками, и чувствовала, как понемногу начинает ныть спина. Торжественная часть, посвященная Дню учителя, закончилась, и гул голосов постепенно стихал, растворяясь в вузовских коридорах.

— Антонова, ты точно справишься одна? — крикнул мне через весь зал Тёма, один из «дежурных» парней.

Он стоял в дверях с огромными мусорными пакетами в каждой руке.

— Да, не волнуйся! — ответила я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения. — Я уже почти все собрала. Уходя, заберете.

Его напарник, Серега, хихикнул:

— Ну ты, Лерка, герой! Может, тебе не на историка, а на уборщицу надо было поступать? Мастерски с веником справляешься.

— Идите уже, — махнула я рукой. — Мусорным бакам от меня отдельный привет передавайте. У меня с ними карьера не сложится.

Они засмеялись и вышли, оставив меня в тишине. Я потянулась, слыша, как хрустят позвонки. Как же повезло Ксюхе и Юльке с их простудой именно сегодня. Праздник от студентов для преподов они, конечно, пропустили, но и выгребать мусор после торжества им не пришлось. Хотя вместе было бы веселее и не так… жутковато. Пустой университет к вечеру всегда навевал легкую тревогу. Особенно такие его уголки, как актовый зал, с его темными кулисами и притихшим бархатным занавесом.

Собрав последние стаканчики и скомканную бумагу в столитровый мешок, я завязала узлом горлышко пакета и отнесла его к двери, в общую кучу. Мальчишки заберут. А мне домой пора.

Сняв ярко-синий дежурный жилет, я сложила его аккуратно на крайний стул и, наконец, вздохнула с облегчением. Свобода! Потом накинула свою легкую ветровку и направилась прочь из зала, подхватив на плечо свой черный кожаный рюкзачок.

Я уже представила, как спущусь по парадной лестнице, выйду на прохладный осенний воздух и пойду домой, где мама, наверное, уже достает из духовки свой фирменный пирог с вишней, а Влад доказывает папе что-то про новые датчики для своего робота. Идиллия.

План рухнул в ту же секунду, когда я сделала шаг в коридор. Из полумрака, опираясь на косяк, возник Димка Горлов.

— Ну что, Антонова, все убрала? Хозяйка ты наша, — его голос был сладким и одновременно едким, как перестоявший лимонад.

Поганый концентрат…

От него пахло табаком и свежим коньячным перегаром. Я попыталась пройти мимо, не желая общаться с этим назойливым мажором.

— Димка, отстань. Дежурство закончилось, я ухожу.

— Куда это ты так торопишься? — он легко преградил мне путь, уперев ладонь в стену у моей головы.

Его взгляд, наглый и оценивающий, скользнул по мне от макушки до кроссовок:

— Подружек твоих нет. Заболели, как я слышал. Скучно тебе одной, наверное? Давай, развлеку.

— Мне совсем не скучно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я очень спешу.

Я хотела поднырнуть под его руку, чтобы рвануть к двери, но не получилось. Горлов разгадал мой маневр и снова преградил путь.

— Все вы, умницы, спешите, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул неприятный огонек. — А на самом деле просто ждете, когда к вам подойдут по-мужски. Без ваших дурацких церемоний и ухаживаний.

Меня бросило в жар от нахальства:

— Горлов, отстань. Мне не до тебя.

— А если не отстану? — его ухмылка стала шире. Он наклонился ко мне ближе, и я сильнее почувствовала коньячный дух. — Давай закончим с этими играми. Ты — симпотная, я — красавчик… Пойдем в туалет, закроемся в кабинке, скрасим друг другу вечер. Никто не узнает...

Внутри у меня все оборвалось и похолодело. «Ты что, совсем охренел?» — пронеслось в голове, но я сжала зубы.

— Нет. Отвали, — резко оттолкнув его руку, я сделала шаг к спасительной двери.

— Да ладно тебе, Лерка, не ломайся! — его терпение лопнуло.

Он резко схватил меня за локоть. Пальцы впились в руку так больно, что я вскрикнула. Паника, острая и слепая, ударила в виски, заглушая все мысли.

— Я сказал, пошли! Хорош целку из себя строить.

Он потащил меня в сторону туалетной комнаты в торце коридора. Сила была грубой, неоспоримой.

Во рту стало сухо от ужаса. Но потом в голове вдруг четко и ясно всплыло папино лицо, его командирский голос: «Драться, дочка, надо не по киношному, а по-настоящему. Бей сразу, чтобы упал».

Я больше не раздумывала, а рванулась изо всех сил вперед, одновременно резко дернув рукой на себя. Скользкая ткань ветровки помогла: пальцы Димки соскользнули.

Я так втопила по коридору, что даже не поняла, как оказалась в главном холле. Ноги сами принесли меня. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Я услышала за спиной его тяжелые шаги и ругань.

— От меня не убежишь! Найду и засажу по самые гланды…

Путь к входной двери оказался отрезан. Выход был один: бежать наверх. Я помчалась, перескакивая через две ступеньки.

— Лерка, да подожди ты, — голос Димки, уже без слащавости, полный злобы, донесся снизу, — я тебя не обижу, коза ты драная!

А потом вверх по лестнице полетел его смех. Надменный и похотливый.

Как же меня достал этот троглодит!

Я огляделась в поисках спасения. Два крыла университетских коридоров темными тоннелями уходили в противоположные стороны. Мысли метались, как перепуганные птицы. «Где? Куда?» И тут я вспомнила. Нужно бежать к историкам. Там, снаружи, возле окна, есть пожарная лестница…

Я рванула налево и вбежала в знакомую аудиторию. Дверь с грохотом захлопнулась. В кабинете царил полумрак, лишь слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь высокое окно, выхватывая контуры рядов парт и лекционного стола.

Дышала я так, будто пробежала марафон. Нужно было забаррикадироваться! В панике я нащупала в углу у раковины швабру, что уборщица всегда оставляет здесь. Схватила ее и быстро просунула черенок через дверную ручку как засов.

Отступив на пару шагов назад, я на секунду закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Казалось, сейчас все кончится. Я в безопасности.

Осталось лишь вылезти в окно и спуститься по пожарной лестнице…

— Мышка сама прибежала в мышеловку, — жаркое дыхание обожгло шею, а горячие, крепкие руки легли на плечи, — добро пожаловать…

По спине пробежали мурашки, а от его прикосновения и голоса внутри все сжалось в тугой, сладкий комок. Страх испарился, не оставив ничего, кроме огненной волны, что погасила холод в жилах и заставила сердце биться в новом, лихорадочном ритме желания.

За несколько месяцев до…

— Семья, мы переезжаем! — громовый, раскатистый голос отца, которым он отдавал команды на службе, прокатился по нашей маленькой квартирке, долетев до кухни еще до того, как в прихожей захлопнулась дверь.

Я сидела за столом, доедая мамины сырники — те самые, с хрустящей корочкой и ванильным ароматом, что пахнут счастливым детством.

От отцовского крика я замерла с вилкой на полпути ко рту. В дверном проеме возник папа, Виктор Иванович Антонов, весь такой вытянутый в струнку матерый вояка, в своей безупречно отглаженной форме. На его обычно суровом лице сейчас сияла самая что ни на есть мальчишеская улыбка. Даже проседь на висках, которую он называл «знаками отличия за службу», казалось, искрилась.

— Меня переводят! — объявил он, обводя нас с мамой и прибежавшим из комнаты Владом торжествующим взглядом полководца, выигравшего сражение. — В генштаб области! С повышением! Был подполковником, а стал полковником. И квартиру дают. Не малосемейку, а настоящую, трехкомнатную! В настоящем городе!

Из своей берлоги, откуда доносились звуки какой-то стрелялки, вывалился Влад, с одним наушником в ухе. Второй висел на проводке: — Чего, пап? Куда переводят? Ты серьезно?

Моя мама, Наталья Сергеевна, вытерла руки о фартук. Ее лицо выражало целую гамму чувств: от радости за отца до легкой паники при мысли о переезде. — Витя, ты уверен? Так внезапно… Заднюю не дадут?

— Приказ уже подписан! — папа гордо прошелся по нашей кухне, восьмиметровой клетушке, где все было знакомо до каждой трещинки на кафеле, — на сборы у нас неделя. Ровно неделя! Грузовик для переезда в части дадут.

В голове у меня пронесся настоящий вихрь. Переезд? Из этого серого, пыльного, спящего военного городка, где единственные развлечения — это поход в Дом офицеров на просмотр фильма двухлетней давности или на стадион, покрытый вечным строительным мусором? Городка, где все знают всех, и где твое будущее видится таким же плоским и предсказуемым, как бесконечные ряды одинаковых облезлых пятиэтажек.

Я только-только сдала летнюю сессию после второго курса и приехала к родителям на каникулы, в свою комнатушку, которую мы с Владом делили пополам, отгораживаясь друг от друга стеной из стеллажа с книгами. А соседствовать с шестнадцатилетним раздолбаем — такое себе развлечение.

Учеба в соседнем, чуть побольше, городке была спасением, но и там все было не сахар. Я жила в общаге, которую, я уверена, боялись даже местные тараканы. Эти твари, размером с фалангу большого пальца и с хитиновым панцирем, словно броня у танка, демонстративно не боялись самого термоядерного дихлофоса. Они с достоинством прогуливались по столу, пока ты пыталась ужинать, и смотрели на тебя свысока, будто это ты поселилась на их исконной территории.

Помимо студентов, там обитала самая разномастная публика: вечно уставшие гастарбайтеры, пьяницы с пятого этажа и подозрительные типы, к которым глубокой ночью приходили странные молчаливые люди в капюшонах. Комендантша, тетя Люда, женщина с лицом бульдога и золотыми руками, за определенную мзду заселяла кого ни попадя и на все безобразия смотрела сквозь пальцы, чувствуя себя полновластной хозяйкой этого ада.

— И куда именно мы едем? — спросила я, наконец опустив вилку.

— В областной центр! — с неподдельной гордостью сказал папа. — В настоящий мегаполис! Театры, парки, университеты… Возможности!

— Там есть технопарк? — тут же оживился Влад, вынув и второй наушник. Его глаза загорелись. — И крутые кружки по робототехнике? Я читал, у них в политехе целый факультет! Я смогу туда поступить!

— Будет тебе и технопарк, и факультет, — твердо пообещал отец, хлопая его по плечу. — Главное — учись.

Папа знал, о чем говорил. До недавнего времени наш Владик вообще не хотел учиться, а мечтал стать блогером-геймером или распаковщиком всякой компьютерной хрени… Лишь в прошлом году увлекся робототехникой и начал подтягивать физику с математикой.

Новость папы круто меняла нашу устоявшуюся жизнь…

Мы уселись за стол — импровизированный семейный совет. Мама вздыхала, бросая тоскливые взгляды на свои бесчисленные коробки и шкатулки с бисером, папа уже мысленно расставлял мебель в невиданной еще трехкомнатной квартире, а я думала о своем. О том, что моя любовь к истории, к этим пыльным фолиантам и древним артефактам, может так и остаться в этих серых, безрадостных стенах. Или…

— Я переведусь, — вдруг четко и громко сказала я. Все взгляды родных устремились на меня: — В университет нового города. Буду учиться дальше. Я хочу заниматься наукой, — я сделала глубокий вдох, чувствуя, как от этих слов щеки горят, — изучать археологию и ездить на раскопки. Настоящие!

Я вскочила из-за стола и побежала к семейному компьютеру. Пока он со скрипом загружался, я, повернувшись к семье, объясняла:

— В том институте, где я учусь сейчас, нет нормальной археологической практики. Одни теоретические курсы. А здесь… — я наконец-то открыла сайт крупного регионального университета и торжествующе ткнула пальцем в экран, — смотрите! Кафедра археологии и этнографии! Ежегодные экспедиции в разные регионы! Преподаватели с мировыми именами!

Я видела, как папин взгляд смягчился. Он, суровый вояка, всегда с нежностью и уважением относился к моему увлечению «стариной глубокой», как он это называл.

— А жить ты будешь с нами, — сказала мама, и в ее голосе прозвучала такая надежда и облегчение, что я тут же кивнула, подбежав и обняв ее.

— Конечно, мам! У меня же наконец-то будет своя комната! Без Владовых схем, проводов и вонючих паяльников!

— Ой, систер, не бухти. Это детали будущего технологического прорыва! — возмутился брат, но глаза его горели. Он уже представлял себя среди таких же увлеченных робототехникой ребят: — У меня тоже будет своя комната: не придется твои лифчики от друзей прятать!

Решение было принято единогласно. Наше семейство Антоновых, как хорошо отлаженный армейский механизм, пришло в движение. Уже к вечеру мама, отбросив тоску, с азартом достала первые картонные коробки и принялась маркировать их своим каллиграфическим почерком: «Кухня», «Библиотека Леры», «Хлам Влада».

Папа с важным видом составил подробный план упаковки и погрузки. Влад с энтузиазмом, достойным лучшего применения, принялся разбирать свои электронные «залежи», сортируя микросхемы по коробочкам. А я, сжимая в руках распечатку с сайта нового университета, смотрела в окно на унылый, знакомый до боли пейзаж своего детства: на ржавые качели, покосившийся забор и вечно пасущихся у подъезда голубей — без тени сожаления.

Впереди, за горизонтом, ждала новая, большая жизнь.

— Так, 8:00, лекция по этнографии, ауд. 314, главный корпус, — бормотала я себе под нос, сжимая в ладонях распечатку с расписанием и стараясь не сбиться с шага.

Вокруг меня бурлил, гудел и переливался первый сентябрьский день. Было ощущение всеобщего праздника, на который меня, впрочем, не позвали. Я была чужой. Быть новенькой на третьем курсе — то еще испытание на прочность. Пока все однокурсники за два года уже сроднились, создали свои крепкие компании и тайные тусовочные места, я была белой вороной, которая даже не знала, куда приткнуться на лекции, чтобы не сесть случайно на «чье-то» место.

Спасало то, что я провела здесь небольшую рекогносцировку еще накануне, как настоящий разведчик. Оббежала основные корпуса, нашла буфет, гардероб и даже постояла у дверей кафедры истории, пытаясь представить себя своей. Благодаря этому сегодня я хотя бы не блуждала по коридорам с видом абсолютно потерянной овечки.

Я вошла в указанную аудиторию и… обомлела. Это была не просто комната, это был целый амфитеатр, огромный, светлый, уходящий ярусами к самому потолку, залитый мягким утренним светом из высоких окон. И он уже наполнялся оглушительным, радостным гомоном. Человек двести, не меньше.

Казалось, все друг друга знают, любят и не виделись целую вечность. Они кричали через ряды, обнимались, хлопали друг друга по плечам, с визгом обменивались впечатлениями от каникул, показывали фотографии в телефонах. Я застенчиво замерла в дверях, чувствуя себя невидимкой, призраком, затерявшимся в чужой веселой реальности.

Куда сесть?

Пристроиться с краешка на самом верху, как серая мышка? Или проявить наглость и сесть в первом ряду, рискуя нарваться на возмущенные взгляды?

— Эй, новенькая! — внезапно раздался звонкий, пробивающий общий гул голос.

Я не сразу сообразила, что это ко мне. Оглянулась по сторонам, думая, что позвали кого-то позади меня.

— Да ты, с карими глазами! Кожаный рюкзак! Иди к нам, не стесняйся!

На меня смотрели две девушки с третьего ряда. Одна — блондинка с озорными серыми глазами и стильной стрижкой каре, которая идеально обрамляла ее живое, задорное личико. Вторая — рыжая, с более строгими, но добрыми и умными глазами цвета лесного ореха и с такой же, как у подруги, аккуратной стрижкой. Они весело и ободряюще махали мне, явно предлагая присоединиться.

Собрав волю в кулак, я, извиняясь, пробралась по проходу к ним.

— Привет! Места, слава богу, хватает, — блондинка подвинулась, освобождая для меня место у прохода. — Я Ксюша Смирнова, можно просто Ксю. А это Юля Полунина.

— Привет, — улыбнулась рыжая Юля. — Видим, человек немного потерянный. Решили спасти от участи сидеть с балбесами на галерке.

— Спасибо, — выдохнула я с таким облегчением, что у меня чуть не закружилась голова. — Вы меня прямо спасли. Я Лера. Лера Антонова. Перевелась к вам в этом году.

— Понятно, — кивнула Ксюша, ее быстрый взгляд скользнул по моей одежде, рюкзаку, оценивая, но без капли осуждения. — Не переживай, у нас народ в основном адекватный. Сейчас, правда, самая скукота будет, Мурашова, этнография. Читает так, будто отпевает усопших. Но отсидеть надо, у нее строгий учет. Обязательная перекличка.

Не успела я что-то ответить, как в аудиторию, словно туча, вошла преподавательница. Пожилая, тучная женщина, с лицом, на котором, казалось, навсегда поселилось выражение легкого отвращения ко всему живому. Она грузно устроилась за кафедрой, откашлялась так, будто прочищает засор в трубе, и без единой нотки энтузиазма прохрипела:

— Ну, с праздником вас, колхозные кони. С началом посевной. Открываем тетради, у кого есть, записываем тему: «Этногенез и основные концепции этничности». Кто опоздал — считайте, что уже пропололи половину пары. Потребую реферат по теме.

Лекция и правда оказалась монотонной и безнадежно скучной. Но я была просто счастлива, что сижу не одна, а с двумя, как оказалось, очень милыми и веселыми девчонками. Мы успели перекинуться парой записок. Ксю нарисовала на полях карикатуру на Мурашову в виде гиппопотама в очках, а Юля аккуратным почерком написала: «Не обращай внимания, она всегда такая. Держись с нами, сориентируем». Я чувствовала, как лед одиночества понемногу тает, а настроение поднимается.

Когда прозвенел долгожданный звонок, и Мурашова, не прощаясь, тяжело поднялась и выкатилась из аудитории, Ксюша сладко потянулась и с хитрой, понимающей улыбкой сказала:

— Ну вот, отбыли первую повинность. Скорее бы третья пара. Я так по нашему Воину соскучилась… Увидишь, Лер, он — нечто!

Мы сидели в самом сердце студенческой жизни — в кафе «Буфетико» после второй пары. Воздух был густ от запаха свежесваренного кофе, жареных пирожков и громкого, бесшабашного смеха. Выяснилось, что Ксюша и Юля — не просто мои случайные соседки по лекции, а мои одногруппницы. Это значило, что мы будем неразлучны не только на лекциях, но и на всех семинарах и практических занятиях. Новое знакомство было похоже на выигрыш в лотерею.

Я с аппетитом ела свой сэндвич с индейкой и, поддавшись расспросам подруг, рассказывала им о переезде, о папином внезапном повышении, о кошмарах старой общаги.

— …и эти тараканы, — с содроганием говорила я, — они были всеядные и бесстрашные. Однажды один утащил у меня целую пельмешку. А соседи… Боже, лучше не вспоминать. С одной стороны жили парни, которые вечно что-то паяли, и пахло паленой пластмассой, а с другой — тетка с тремя кошками, которые постоянно дрались по ночам.

— Брр, представляю, — сморщила свой аккуратный носик Юля. — У нас тут общежития, в принципе, более-менее цивильные. Но тебе, я смотрю, повезло больше: живешь с семьей.

— О да! — воскликнула я, и мое сердце наполнилось теплом. — У меня впервые в жизни своя комната! Целая вселенная, где я могу разбросать книги по полу, развесить на стенах карты и плакаты, и никто не будет ворчать! Это же счастье!

В свою очередь, девушки просвещали меня о местных порядках и персонажах.

— У нас на курсе народ в целом нормальный, — говорила Ксю, размешивая ложечкой свой капучино с сердечком. — Есть, конечно, свои приколисты, как Стас, который читает стихи на подоконнике, и тихони, которые только на сессиях из берлоги выползают. Но все адекватные, неконфликтные. Кроме одного экземпляра…

— Кроме кого? — уточнила я, откладывая сэндвич.

И словно по злому року, в этот самый момент к нашему столику бесцеремонно подсел парень. Он был в дорогой, ультрамодной куртке, от которой так и веяло деньгами, и со смазливой, но наглой физиономией, на которой читалась уверенность в своей неотразимости.

— Чего, девочки, тусуетесь втроем, без мужского внимания? — начал он, развалившись на стуле, и его взгляд, быстрый и оценивающий, сразу же прилип ко мне как банный лист. — А это что за новая телочка в вашем стаде? Откуда такая прелесть взялась? Я таких на нашем факультете не припоминаю.

Юля вздохнула с преувеличенным, почти театральным страданием:

— Лера, вынуждена тебя огорчить. Перед тобой наша курсовая достопримечательность, исчадие местной коммерческой основы. Дима Горлов собственной персоной. В край охреневший мажор, который непонятно, что забыл на историческом факультете.

— Слышь, рыжая, базар-то фильтруй, — беззлобно, но с угрозой в голосе бросил Димка, не отрывая от меня своего наглого взгляда. — А ты, значит, Лера…

Он резко наклонился вперед через стол, перекрывая собой все пространство, и его длинные, цепкие пальцы с силой сжали мой подбородок, грубо заставляя поднять голову. Я аж вздрогнула от неожиданности.

— Милая мордашка, — хмыкнул наглец, — и губки пухлые, сочные… Как раз такие, как я люблю…

От его прикосновения, влажного и грубого, по телу пробежала волна острого, животного отвращения. У меня перехватило дыхание. Я резко дернула головой и оттолкнула его руку прочь, как отталкивают гадкую, липкую тварь:

— Руки убери! Не трогай меня!

Горлов не обиделся. Напротив, он громко, похабно заржал, откинувшись на спинку стула.

— Ну ладно, ладно, строптивая цыпочка… Я таких приручать люблю. Ничего, еще встретимся. Я тебя со своим лучшим другом познакомлю, — он многозначительно, с похабным жестом хлопнул себя по ширинке джинсов и снова залился своим наглым, жеребячьим хохотом.

Его приятели, стоявшие у стойки и наблюдавшие за этой сценой, поддержали его улюлюканьем и одобрительными возгласами.

Когда этот хмырь, наконец, удалился, я выдохнула, чувствуя, как у меня горят щеки и дрожат руки. Я была в ярости.

— И это… это постоянно? — с трудом выдавила я.

— Постоянно, — кивнула Ксюша, закатывая глаза. — Но ты не особо бойся, он в основном на словах понтуется и на вот таких вот показных подкатах. Отец у него — крупный спонсор нашего универа, платит за новые лаборатории и ремонты, вот Димка и чувствует себя наследным принцем. Его все терпят, как стихийное бедствие. Главное — не показывать страх.

Мы допили свои напитки, и, отходя от этой неприятной встречи, как от дурного сна, пошли на третью пару. Лекцию вел тот самый «Воин», о котором говорили девчонки. Войнов Глеб Андреевич.

— Он у нас молодой профессор, — нашептывала Ксюша на ходу, и ее глаза блестели. — Настоящий лапочка и симпапулечка! Ему всего 32, а он уже профессор! Представляешь? Все девчонки с ума по нему сходят. На его лекции по археологии прибегают даже с экономического и химического факультетов! Хотя им история на фиг не упала. Ходят, как на свидание.

— А он? — спросила я, уже заинтригованная.

— А он — неприступная скала, — философски вздохнула Юля, поправляя ремешок рюкзака. — Ни одной студентке не поддался, хотя, говорят, предложения были самые что ни на есть прямые. Он только насмешливо так улыбается, этот его фирменный такой прищур, видя все их маневры и уловки. Про его личную жизнь — ноль информации. Ни жены, ни подруги. Один ходит, загадочный такой. Это, конечно, придает ему еще больше шарма. Сейчас сама все увидишь…

Мы вошли в аудиторию. Она была меньше предыдущей, но тоже заполнена под завязку. Причем я сразу заметила, процентов на восемьдесят — девушки. И многие действительно были одеты так, словно собрались не на лекцию, а в ночной клуб: мини-юбки, обтягивающие платья, глубокие декольте, яркий макияж. И все они на первом ряду.

Я невольно посмотрела на свою простую серую водолазку, джинсы с кроссовками и внутренне улыбнулась. Похоже, на лекциях Воина была своя, особенная мода.

Ровно со звонком, без минуты опоздания, в аудиторию вошел он. Глеб Андреевич. Высокий, с плечистой, спортивной фигурой, одетый в простую, но отлично сидящую на нем светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими сильные, загорелые, с выступающими венами предплечья. Коротко стриженный блондин, с волосами выгоревшего на солнце соломенного оттенка. И глаза… Серые, теплые, с целой паутинкой смеющихся лучиков вокруг, будто он постоянно щурится на ярком солнце где-то на раскопках.

Он легко, без суеты, положил свою кожаную папку на кафедру и обвел взглядом аудиторию. Его взгляд был спокойным, внимательным и чуть насмешливым, будто он видел всех этих расфуфыренных девиц насквозь.

— Привет, студенты, — сказал он. И его голос…

Он был не просто низким. Он был глубоким, бархатным, с легкой, сексуальной хрипотцой, будто от долгого разговора у костра. Он действовал на меня почти физически, обволакивая, проникая куда-то глубоко внутрь и заставляя замереть, ловя каждое слово.

Я смотрела на него. На ауру спокойной силы и интеллекта, которая исходила от него, и вдруг поняла, почему от его внешности и голоса все девушки тают. Это была не просто приятная внешность. Это была харизма. Харизма самца, уверенного в себе. Умного, знающего себе цену и абсолютно, на сто процентов, недоступного.

И эта его уверенность, это спокойное, невысказанное могущество подействовали и на меня, заставив сердце сделать непроизвольный, предательский толчок и забиться в новом темпе. Как в той песне: «Мое сердце остановилось…Отдышалось немного… И снова пошло».

Глеб

Мне нравилось Первое сентября. Это был, пожалуй, мой любимый день в учебном году.

Студенты еще не успели устать от бесконечного потока лекций, семинаров и коллоквиумов. Их глаза горели не от ночных бдений над конспектами, а от предвкушения чего-то нового. Они еще искренне верили, что хотят учиться, и это наивное, чистое желание не испарится через пару недель, сменившись традиционной октябрьской апатией и мыслями о предстоящей сессии. В коридоры универа возвращалась жизнь: гомон голосов, смех, звонкие приветствия после летней разлуки. Эта энергия была заразительной, она будила и во мне что-то еще забытое, студенческое...

Стоя перед зеркалом и завязывая галстук, я с иронией наблюдал за своим отражением. Серый костюм отличного кроя, белая рубашка… Цивилизация снова затянула меня в свои сети после лета, проведенного в пыли раскопок и житьем в палатке под открытым небом. Лето — это свобода, лопата в руках, запах нагретой земли и непередаваемый восторг, когда щетка счищает вековую грязь с черепка, которому пять тысяч лет. Но вот этот ритуал: костюм, галстук, аудитория — был другой стороной медали. Не менее важной.

В преподавательской меня встретил привычный предпраздничный хаос. Пахло свежемолотым кофе, духами преподавательниц и свежими цветами, что мои коллеги получили на входе от особо преданных студентов.

— Глеб Андреевич, здравствуйте! — пронесся над ухом визгливый, знакомый голос. Это была Лариса Петровна с кафедры педагогики, женщина, чей возраст был загадкой, покрытой мантией яркого макияжа: — Выглядите потрясающе! Прямо не мужчина, а картинка! Какой загар! Небось, на Мальдивах отдыхали? Или, может, на Сейшелах?

Я обернулся, наливая себе в кружку крепкого кофе из кофемашины с капсулами. Дарья, наша лаборантка, смущенно отвела взгляд, поймав мой. Молодая, неглупая, но тоже, кажется, попала под обаяние «молодого профессора». Иногда это утомляло.

— На Мальдивах, Лариса Петровна, песка хватит на весь мир, — парировал я, позволяя себе легкую усмешку. — Я все каникулы провел не на пляже, а в экспедиции. На границе Туркмении и Ирана. Раскапывали поселение эпохи бронзы. Вот там песка — хоть отбавляй. И загар, как видите, самый что ни на есть «рабочий».

— Ах да, конечно, ваши раскопки, — вздохнула она, смотря на меня томным, голодным взглядом, который я научился игнорировать еще в аспирантуре. — Все время в работе, молодой человек. Когда же личная жизнь?

«Личная жизнь у меня в прошлом, под обломками несостоявшегося брака», — пронеслось у меня в голове, но вслух я сказал: — Археология — дама ревнивая, Лариса Петровна. Не терпит соперниц.

Сейчас мне тридцать два года. Для профессора возраст почти младенческий. Но то самое открытие пещер с остатками древнего поселения, защита диссертации в тридцать лет и последовавшая за этим известность в узких кругах сделали свое дело. Теперь меня уважали даже седовласые мастодонты, взирающие на научную молодежь с подозрением. А уж женщины… Они чуяли во мне самца. Я это видел по их взглядам, по нарочитому кокетству, по случайным прикосновениям к рукаву. Было одновременно и забавно, и бесконечно утомительно. Я был для них вызовом, неприступной крепостью, которую хотелось покорить. Для меня это было скучно.

— Кстати, коллеги, — обратился я к завкафедры Николаю Сергеевичу, своему старому другу и научному руководителю в прошлом. — На ноябрьские праздники хочу отпроситься на неделю. Самый юг Ставропольского края, предгорья. Местные краеведы-энтузиасты наткнулись на очень интересное место — возможные захоронения Homo habilis. Предварительная датировка — около двух миллионов лет. Если подтвердится, будет сенсация: в этом регионе их раньше не находили.

Николай Сергеевич, грузный мужчина с умными, добрыми глазами, хмыкнул, поправляя очки:

— Опять в земле ковыряться, Глеб? Не надоело? Мог бы уже кафедру возглавить, в тепле, при деньгах…

— Не надоело, Коля, — честно ответил я. — Кабинетная пыль не чета пыли веков. К тому же планирую взять с собой небольшую группу студентов. Пятерых. На примете есть трое толковых парней с истфака: Гордеев, Сидоров и тот рыжий, Веселков. И одна… скажем так, очень целеустремленная девушка с кафедры антропологии. Очки с диоптриями в сантиметр, взгляд исподлобья, но мозги — огонь, и с паспортизацией материала справляется лучше иных аспирантов. Надо еще одного человека. Посмотрю на первом практическом занятии, присмотрюсь к третьекурсникам. Пора их в поле вывозить.

Еще поболтав, преподаватели разошлись по аудиториям, а я отправился к новичкам — первокурсникам.

Первые пары пролетели незаметно. Новоявленные студенты смотрели на меня во все глаза, ловили каждое слово, боялись пропустить хоть что-то. Эта чистая, неиспорченная вера в науку и в тебя, как в ее жреца, всегда действовала на меня вдохновляюще.

После второй пары я вернулся в преподавательскую, снял пиджак с галстуком и, по привычке, оставшейся с лета, закатал рукава рубашки до локтей, обнажив загорелые предплечья. Предстояла лекция у третьего курса: большая сборная группа, куда по сложившейся традиции набивалась добрая четверть университета, чтобы поглазеть на «профессора-мачо» и помозолить мне глаза. Я мысленно готовился к батареям взоров, направленных явно не на доску с хронологией неолита.

Я оказался прав. Зайдя в аудиторию под приветственный гул, я бросил в зал свое привычное, громкое: «Привет, студенты», — и, пока раскладывал на кафедре конспекты и материалы из папки, скользнул опытным взглядом по рядам. Знакомые лица моих постоянных поклонниц на первом ряду, расфуфыренных, облитых парфюмом и готовых к «бою».

Среди настоящих третьекуров-историков я заметил незнакомую девушку. В отличие от моих фанаток, она выглядела нормально. Никакого вызывающего макияжа, никакого декольте до пупа. Никаких томных взглядов. Свежесть. Приятно, черт возьми, что после постоянного «предложения на блюдечке» не все готовы себя преподносить в готовом к употреблению виде.

Я заметил, что она сидит между Ксюшей Смирновой и Юлей Полуниной — парочкой заводных, болтливых, но умных и перспективных девушек. Значит, точно новенькая, и они ее уже взяли под свое крыло. Ладно. На ближайшем практическом занятии по археологии познакомимся поближе. Посмотрю, что она из себя представляет.

Интересно, что у нее за интерес к истории: настоящий, от сердца, или так, проходной балл был подходящий, и она просто не знала, куда податься? Время покажет.

Лера

Я просидела всю лекцию, уткнувшись носом в тетрадь, с таким видом, будто от моей концентрации зависели судьбы мира и расшифровка древних манускриптов. На самом деле, я просто боялась. Боялась, что если подниму глаза и встречусь с этим пронзительным, насмешливым серым взглядом, то просто залипну, опозорюсь на весь курс и пополню ряды этих восторженных, разряженных куриц с первого ряда, вздыхающих по секси-преподу.

А Глеб Андреевич… он рассказывал. И это было завораживающе. Он рассказывал не сухие факты из учебника, а живые истории. О летних раскопках где-то на юге, где палящее солнце и ветер, несущий песок пустыни. Он говорил о находках: обломках керамики, наконечниках стрел, костях — так, будто это не бездушные артефакты, а свидетельства чьих-то давно прожитых жизней. Его голос, этот бархатный баритон с легкой, сексуальной хрипотцой, будто от долгих разговоров у костра, заставлял мою кожу покрываться мелкими мурашками. Я сидела, стараясь дышать ровно, и выводила в тетради каракули букв, лишь бы не выдать своего странного волнения.

Потом он, как бы между делом, сообщил, что на ноябрьские праздники планирует короткий выезд с небольшой группой студентов на новый, только что открытый объект: какие-то уникальные древние захоронения на Ставрополье.

Девчонки с первого ряда, как по команде, взметнули вверх руки, заверещав, что они готовы и горят желанием хоть сейчас рвануть в экспедицию. Дружно заявили, что они обожают археологию и спать в палатках!

Воин, не меняя своего спокойного, слегка отстраненного выражения лица, лишь чуть скривил губы в своей фирменной усмешке и, обведя их насмешливым взглядом, спросил:

— А давно юристы и филологи так увлеклись копанием в земле? Или вас, девочки, больше интересуют походные байки, палатки и романтика вечерних посиделок у костра?

Аудитория взорвалась громким смехом настоящих историков. Я про себя восхитилась. Глеб Андреевич был не только чертовски красив и владел завораживающим голосом, но и оказался блестящим рассказчиком с отменным, хоть и язвительным, чувством юмора. Он видел их насквозь, этих мотыльков, летящих на огонь его харизмы, и мягко, но неумолимо отшивал их.

Внутри меня закипела настоящая борьба. Я яростно уговаривала себя, твердила как мантру: «Не западай на препода. Это некорректно, непрофессионально, постыдно и глупо! Ты здесь учиться, а не жениха искать!» Но мое тело и подсознание, казалось, не слышали этот голос разума. Украдкой, краем глаза, я все же бросала на него взгляды, ловя его уверенные, отточенные жесты, манеру поправлять рукав, проводить рукой по волосам…

— Правда, хорош? — шипела мне на ухо Ксюша, не в силах усидеть на месте. — Ну прямо клевый, да? Настоящий мужик!

— Ага, — сдавленно выдавила я, чувствуя, как краснею.

— И рубашка на нем сидит просто идеально, — мечтательно вздыхала Юля, подпирая подбородок ладонью. — И как хорошо, что он без пиджака сегодня. Видно, какой он… крепкий. Плечи, руки… Чувствуется сила.

После лекции Глеб Андреевич так же легко и непринужденно, как и вошел, попрощался:

 — Пока, студенты, — и вышел из аудитории, оставив после себя шлейф возбуждения и разочарования.

Я облегченно выдохнула, будто сдала сложнейший экзамен, и откинулась на спинку стула, чувствуя, как дрожат мои руки.

— Ну что? Произвел впечатление? — тут же атаковала меня Ксюша.

Я сделала вид, что зеваю, стараясь придать своему лицу выражение полного безразличия.

— Ну… нормальный мужчина, — пожала я плечами, смотря в окно. — Симпатичный, не спорю. Но давайте без фанатизма. Мне с ним историю изучать, а не в ЗАГС идти. Лишь бы преподаватель нормальный был, а красавчиков и в кино хватает.

Подруги засмеялись, Ксю одобрительно хлопнула меня по плечу, и мы, наконец, собрав вещи, потянулись к выходу из аудитории, смешавшись с шумной толпой однокурсников.

Ура, сегодня всего три пары! Этого было достаточно, чтобы познакомиться с расписанием и друг с другом, но не устать. Мы сговорились зайти в кафешку «Пересдача», что недалеко от университетского парка. Это культовое место, где тусовались студенты нашего вуза. Юля и Ксю предложили отметить Первое сентября и наше стремительное знакомство безалкогольными коктейлями и болтовней. Не дело пить алкашку в середине дня.

Мы устроились на летней веранде за столиком под большим зеленым зонтом. Было еще по-летнему тепло, солнце пригревало. Я заказала молочный коктейль с клубникой и с наслаждением потягивала его через трубочку, слушая, как Ксюша и Юля наперебой рассказывают о курсовых событиях, преподавателях и своих похождениях. Я начала по-настоящему расслабляться, чувствуя, что нашла своих новых друзей.

И вдруг на ближайшей парковке с визгом тормозов припарковалась черная иномарка, оглушительно просигналив два раза, будто возвещая о прибытии короля. Ксюша скривила свое милое личико под блондинистой челкой, будто укусила лимон:

— Блин, принесла нелегкая этого козла некастрированного…

Лера

Из машины с развязным, хозяйским видом вывалились Димка Горлов и трое его вечно вертящихся вокруг него прихвостней: Артем, долговязый и угрюмый, про него мне девочки еще в студенческом буфете рассказали, и двое других, чьих имен я еще не знала. Они направились прямиком к нашему столику, словно стервятники, учуявшие легкую добычу.

— Ну что, красотки, скучаете без мужской компании? — начал Димка, его наглый взгляд скользнул по каждой из нас, но в итоге прилип ко мне, как липкая, противная паутина. — Места у вас много, подвинетесь для культурных людей? Отметим начало учебного года не этой детской блевотиной, — он кивнул на наши коктейли, — а по-взрослому. У меня в машине есть кое-что покрепче.

— У нас как раз мест хватает ровно на троих, — дерзко ответила Ксюша, выпрямляясь на стуле. — И отмечаем мы по-детски, зато с умом. А тебе, Горлов, давно пора понять, что не все хотят отмечать что-либо в вашей сомнительной компании далеко не культурных людей!

— Ты у меня договоришься, Смирнова, — рыкнул на нее Артем.

Юля молча сжала губы, но ее пальцы нервно теребили край салфетки. А я чувствовала, как внутри меня закипает гнев. Хватит! Хватит уже терпеть это постоянное, наглое приставание! Папины уроки самообороны всплыли в памяти сами собой: «Дочка, главное — не показывать страх. Наглость и хамство всегда прутся от слабости».

Я собралась с духом, чтобы ввернуть что-то язвительное и отрезвляющее, но в этот самый момент к кафе подошли три юные первокурсницы. Они озирались по сторонам, явно не решаясь зайти. Артем тут же оживился, как хищник, учуявший легкую добычу.

— Опа! А вот и свежее мясо! — громко процедил он и крикнул им, щелкнув пальцами: — Эй, красотки, не стесняйтесь! Не проходите мимо! Мы тоже студенты и готовы помочь вам отметить начало счастливой студенческой жизни! Покажем, как надо правильно отдыхать!

Девчонки, польщенные вниманием таких «крутых» старшекурсников, с кокетством и хихиканьем согласились и устроились с парнями за большим столиком в дальнем углу веранды. Перед тем как окончательно переключиться на новую забаву, Димка наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его удушающего парфюма:

— Ладно, крошка, сегодня я тебя отпускаю. Но еще вернусь. Не сомневайся. Такие строптивые телочки — самые сладкие.

Когда он, наконец, отвалил, присоединившись к своей шумной компании, Юля тревожно нахмурилась:

— Лера, слушай, будь с ним начеку, серьезно. Кажется, Димка решил, что ты — его новая цель. Он любит своего добиваться, а отказ, как красная тряпка для быка, его только распаляет. Он из тех, кто считает, что все можно купить или взять силой.

— Не сегодня, — с облегчением фыркнула я, с отвращением наблюдая, как он уже обнимает за плечи одну из наивных первокурсниц, протягивая ей полный стакан с золотистым виски. — Смотрите, он уже переключился. Нашел, кого развлекать.

— Развлекать? — мрачно усмехнулась Ксюша, с ненавистью глядя в сторону гуляк. — Сейчас этих дурех напоят до потери пульса, а потом по очереди оттащат в машину и по очереди отчпокают. Они такое уже не раз проворачивали. А еще и на телефон могут снять, пока те спят или не могут дать отпор, а потом видео в студенческий чат выложить… Твари редкостные. И все им сходит с рук из-за кошелька папочки Горлова.

Мы быстро допили свои коктейли, которые вдруг стали казаться безвкусными. Смотреть на начинающийся у дальнего стола разгул, на глупые, уже заплетающиеся улыбки девочек и похотливые, уверенные лица парней, было невыносимо. Мы поспешно расплатились и ушли, оставив эту неприятную сцену позади.

Выходя с веранды на тротуар, я невольно оглянулась. И тут же встретилась взглядом с Димкой. Он не сводил с меня глаз. Не смеялся, не улыбался. Просто смотрел. Это был не просто взгляд парня на девушку, это был взгляд хищника, который лишь на время отпустил добычу, чтобы позабавиться с другими, но уже мысленно пометил ее как свою собственность. От этого ледяного и похотливого, полного собственничества взгляда у меня по спине пробежал холодок, и стало физически страшно. Я резко отвернулась и почти побежала, догоняя уже ушедших вперед подруг, чувствуя взгляд Горлова у себя в затылке, словно красный огонек прицела.

***

Домой я вернулась к семи часам, к самому ужину.

— Ну что, наша студентка, как первый день? Не растерялась? — спросил папа, откладывая в сторону газету «Красная Звезда» и снимая читательские очки.

Его взгляд был внимательным, оценивающим.

Я повесила куртку и, тяжело вздохнув, плюхнулась на свой стул за столом.

— Да вроде… ничего, — начала я, — выжила. Познакомилась с двумя девчонками, Ксюшей и Юлей. Очень веселые, боевые. Преподы… — я закатила глаза для драматизма, — Лекцию по этнографии вела Мурашова, тучная такая, как бегемот в юбке. Всех «колхозными конями» назвала и пригрозила завалить на первом же семинаре. Вторую пару вел лысый дядька. Студенты ему кличку дали — Плафон. А третью лекцию провел молодой профессор… Войнов. — Я произнесла его фамилию как можно более небрежно, сосредоточившись на сервировке стола.

Я сознательно не стала развивать тему Глеба, чувствуя, что на щеках снова выступает предательский румянец. — А у вас как день прошел? Владька, как в новой школе? Не подрался?

Мой брат, который до этого что-то увлеченно чертил в своем планшете стилусом, тут же оживился, его глаза загорелись:

— Школа — просто огонь! По сравнению с нашей старой — лютый космос! В кабинете физики новейшее оборудование, в спортзале евроремонт! Я сразу записался на кружок робототехники и на факультатив по физике! Думал, меня, как новенького, лупить будут. Придется отстаивать себя в бою, но я-то сын полковника, папа меня с детства рукопашному бою учил… — он бросил гордый взгляд на отца, — боялся, что кого-нибудь покалечу. Но представляете, в классе оказалось еще четверо новеньких мальчишек! Мы впятером — это уже сила, пришлось местным аборигенам с нами мирно знакомиться и принимать в стаю. Короче, первый день удался на славу!

Папа, скрыв улыбку, с деловой важностью сообщил, что у него теперь свой личный кабинет с видом на площадь и тремя, он подчеркнул это слово, секретными телефонами разных цветов на столе. А мама, сияя от счастья, как ребенок, рассказала, что нашла неподалеку уютный магазинчик, который торгует сувенирами ручной работы, и его владелица, милейшая женщина, согласилась взять мамины изделия из бисера и вышивки на реализацию.

— Представляешь, Лер, теперь мои красотульки будут не только в интернете висеть, а их можно будет потрогать руками! — радовалась она.

И вот в этот момент, глядя на их сияющие, счастливые лица, я почувствовала, что все невзгоды дня, напряжение от новой обстановки и наглость Горлова, отступили куда-то далеко. Мы подняли бокалы с малиновым морсом.

— За первый учебный день в новом городе! — хором сказали мы, и по звону стаканов казалось, что все у нас действительно получится!

Лера

Ночью мне приснился сон. Я стояла в пустой, погруженной в полумрак лекционной аудитории, прислонившись спиной к прохладной стене и ощущая шершавую штукатурку под ладонями. Вдруг он оказался рядом.

Глеб Андреевич… Войнов. Воин.

Не профессор в костюме, а просто мужчина. Только почему-то в очках. Он прижал меня к стене. Его тело было твердым и обжигающе горячим даже через одежду. Он не говорил ни слова, только смотрел в мои глаза своим пронзительным серым взглядом, в котором читалась не насмешка, а какая-то животная, неконтролируемая страсть. Потом его губы коснулись моих. Это был не просто нежный, а восхитительный поцелуй. Это было падение в бездну, землетрясение, взрыв, сметающий все барьеры и запреты. Его руки скользили по моей спине, зажигая огонь на своем пути, а губы были настойчивыми, безраздельно властными, заставляя отвечать ему с той же дикостью. Внутри меня все сжалось в тугой, сладкий, нетерпеливый узел, а потом распалось на миллиард сверкающих, горячих осколков чистого, ослепительного наслаждения, разливающегося по всему телу волнами.

Я проснулась от собственного тихого, сдавленного стона, с бешено колотящимся сердцем, вся в поту, все еще чувствуя на своих губах призрачное, но такое реальное и жгучее прикосновение. В комнате стояла глубокая ночная тишина, а внизу живота мышцы все еще сжимались и трепетали от пережитого во сне экстаза.

***

Новое утро началось с того, что я чуть не утопила свой нос в тарелке с овсянкой. Мамина овсянка, обычно такая вкусная, с малиновым вареньем, сегодня казалась безвкусной ватой. Виной всему были навязчивые, яркие кадры ночного сна, которые прокручивались у меня перед глазами, словно заевшая пластинка.

Я снова чувствовала на своих губах жар его поцелуев, ощущала, как крупные, сильные ладони Глеба прижимают меня к прохладной стене, слышала его низкое, хриплое дыхание у самого уха. Это было до мучительности реально.

— …и вот эти чешские бусины, просто находка! — с энтузиазмом рассказывала мама, разглядывая через лупу новое приобретение. — Их гранят вручную, представляешь, Лер? Такого перелива я еще не видела.

— М-м-м, — промычала я в ответ, машинально помешивая ложкой в тарелке и глядя в одну точку.

— Что «м-м-м»? — мама, наконец, оторвалась от бусин и посмотрела на меня. — Ты как будто не в себе. Не заболела?

— Нет-нет, все хорошо, — поспешно отозвалась я, заставляя себя наполнить ложку и отправить ее в рот. — Просто думаю о… о палеолите.

Со стороны стола отца раздался одобрительный хмык:

— Вот это правильный настрой, дочка. С утра — о палеолите. У нас в части так не умеют, — он отложил планшет со сводками и строго посмотрел на Влада. — Вот бы ты так об учебе с утра думал, а не в свои стрелялки утыкался во время еды.

— Пап, я не играю, я разрабатываю алгоритм для системы распознавания образов, — с достоинством парировал брат, не отрываясь от своего ноутбука. — Это намного сложнее, чем в палеолит тыкать палкой-копалкой.

Обычно я бы ввязалась в этот спор, но сегодня мне было не до того. Я витала в облаках, и эти облака были цвета загорелой кожи и пахли не овсянкой, а чем-то древесным и мужским, намек на этот аромат я уловила вчера в аудитории.

Пока я ехала в автобусе, трясясь на протяжении шести остановок, я решила взять себя в руки самым радикальным образом — с помощью логики и цифр. Я уткнулась в экран телефона, где было сохранено расписание.

«Нет никакого Глеба Андреевича, — сурово сказала я себе мысленно. — Есть учебный план. Войнов Г.А. — всего лишь одна из его составляющих».

Я скользила пальцем по экрану, анализируя расписание. Две недели: верхняя и нижняя. Понедельник, верхняя неделя: лекция по археологии. Четверг, верхняя неделя: практическое занятие по археологии. Среда, нижняя неделя: еще одна практика. Итого: три контакта за четырнадцать дней.

«Ничего страшного, — убеждала я себя, глядя окно автобуса. — Три раза — это не каждый день. Это даже не через день. Я вполне смогу контролировать себя. Не краснеть, не запинаться и не пялиться на него, как дура. Просто сесть и слушать. А чтобы наверняка… надо переключить внимание».

Эта мысль показалась мне гениальной.

«Конечно! Надо найти себе парня. Какого-нибудь симпатичного скромнягу с нашего или соседнего курса. Будем ходить в кино, держаться за руки, целоваться… И я забуду обо всех этих дурацких снах и ненужных фантазиях. Идеальный план».

С таким бодрым и обнадеживающим настроем я вышла на своей остановке. Засунула телефон в карман и, напевая себе под нос, направилась ко входу в Главный корпус, мысленно перебирая лица однокурсников. Была парочка более-менее симпатичных ребят… Надо будет присмотреться.

Я была так поглощена составлением мысленного каталога «кандидатов», что не смотрела по сторонам. И в самых дверях, сделав очередной шаг, я буквально врезалась во что-то высокое и теплое. Я отшатнулась растерявшись.

— Ой, простите! — выпалила я, поднимая глаза.

И обомлела. Передо мной стоял он. Глеб Андреевич. Он даже не пошатнулся от столкновения. Его серые глаза смотрели на меня с легкой, почти незаметной усмешкой, в уголках собрались те самые смеющиеся лучики.

— Привет, студентка, — произнес он своим бархатным, с хрипотцой голосом. — Проходи. Не застревай в дверях. Здесь не пещера, раскопки не требуются.

Он сделал изящный шаг в сторону, галантно пропуская меня вперед. Мое сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, его стук слышно на весь холл. По щекам разлился огненный румянец, и я почувствовала, как уши наливаются жаром.

— З-здравствуйте… — прошептала я, чувствуя себя полной идиоткой. — Спасибо… — снова выдавила я и, не помня себя, ринулась прочь, вглубь холла, почти бегом пустилась к лестнице.

Я боялась и стыдилась оглянуться, но кожей спины чувствовала его взгляд, тяжелый и насмешливый. А перед глазами, словно назло, снова всплыли те самые, порочные и такие сладкие сцены из сна. Черт бы побрал эту ночь, мое разыгравшееся воображение и его чертовски красивые, насмешливые глаза!

Лера

Аудитория, где проходило Архивоведение, располагалась в самом старом крыле корпуса и, казалось, сама по себе была экспонатом. Пахло пылью, старым деревом и тлением бумаги. Мы уселись за массивные дубовые парты, испещренные надписями поколений студентов, и ждали.

Преподавательница, войдя, установила в аудитории новый уровень тишины.

— Доброе утро, — она оглядела нас придирчивым взглядом. — Тихо! Я Суркова Аглая Денисовна.

Высокая, худая, почти аскетичная женщина в строгом костюме цвета хаки. Ее лицо было испещрено морщинами, которые легли таким строгим, геометрически выверенным узором, будто она сама себя откаталогизировала. Она села за кафедру, положила перед собой тонкие, почти прозрачные руки с длинными пальцами и обвела нас взглядом, от которого замерли даже мухи на подоконнике.

— Коллеги, — начала она голосом, похожим на скрип несмазанной двери в заброшенном архиве. — Прежде чем мы погрузимся в изучение конкретных методик, мы должны понять философию нашей профессии. Речь пойдет о краеугольном камне, о фундаменте, на котором зиждется все здание исторического знания. О систематизации и каталогизации.

Она сделала паузу, дав нам проникнуться важностью момента. В аудитории стояла гробовая тишина.

— Весь мирозданный порядок, — продолжила она, возведя глаза к потолку, — от мельчайшей пылинки, танцующей в луче света, до грандиознейших галактик, вращающихся в пустоте, стремится к хаосу. Энтропия — вот единственный закон вселенной. Наша же задача, задача историков-архивистов, — противопоставить этому слепому и безжалостному хаосу стройную, выверенную, рукотворную систему. Мы должны каталогизировать, описать, инвентаризировать, разложить по полочкам и внести в реестры всё, что только поддается описанию и учету. Каждый документ, каждый факт, каждый артефакт, каждое свидетельство эпохи должно обрести свой уникальный, неповторяющийся шифр, свое, раз и навсегда определенное место в бесконечном ряду себе подобных. Только так, только через жесткую, почти военную дисциплину ума, мы сможем обуздать текущую реку времени, остановить распад и сделать прошлое понятным, доступным и, главное, управляемым для будущих поколений. Мы — часовые на рубеже между бытием и забвением.

Я слушала раскрыв рот, стараясь не пропустить ни слова. Было что-то гипнотическое в ее речи и в этом фанатичном блеске глаз. Но Ксюша, сидевшая рядом, обладала иммунитетом к подобному гипнозу. Наклонившись ко мне, она прошептала с убийственной серьезностью на лице:

— Поняла. Вечером, вместо сериала, составлю подробный каталог всех своих трусов. Разложу по цветам, фасонам, степени поношенности и сезонности. Внесу свой скромный вклад в борьбу со вселенским хаосом.

Я фыркнула, давясь смехом. Юля, подхватив эстафету, так же шепотом добавила:

— А я займусь лифчиками. Разделю на повседневные, парадные, «на удачу» и «про запас, вдруг грудь вырастет».

Они обе уставились на меня, ожидая продолжения. Я пожала плечами, стараясь сохранять невозмутимость, хотя плечи уже тряслись от смеха.

— Самое интересное вы уже разобрали. Мне остались носки и колготки. Буду классифицировать по степени дырявости. От «едва заметная прореха» до «швейцарский сыр».

Мы трое дружно затряслись от беззвучного хохота, давясь и закрывая рты ладонями. К несчастью, наша тихая истерика не ускользнула от слуха Аглаи Денисовны, который, видимо, был настроен на улавливание малейших признаков неподобающего поведения.

— У нас тут, я смотрю, присутствуют большие энтузиасты архивного дела, — произнесла она ледяным тоном, от которого кровь застыла в жилах. — Не хотите ли поделиться с аудиторией источником такого неукротимого веселья? Может, вы уже нашли ошибку в моей системе?

Сердце у меня ушло в пятки и провалилось куда-то под пол. Но Ксюша, не моргнув глазом, поднялась с места с видом невинной овечки.

— Аглая Денисовна, мы просто не можем сдержать восхищения мощью и масштабом вашей концепции! — заявила она так, будто выступала с трибуны на научном симпозиуме. — Мы осознали всю глубину и важность системного подхода, и он нашел отклик в наших сердцах. Мы просто… восхищаемся.

Преподавательница сузила глаза, явно сомневаясь в искренности этих слов, но, не найдя прямого подвоха, кивнула с холодным удовлетворением:

— Приятно слышать. В таком случае ваше восхищение лучше направить в практическое русло. Откройте тетради и записывайте основные принципы классификации…

Мы переглянулись, как провинившиеся школьницы, и уткнулись носами в парты. Еще минут десять мы не могли успокоиться, перешептываясь урывками.

— Представляю, как она дома у себя в квартире все расставила по алфавиту, — еле слышно бросила Юля, выводя в тетради закорючки. — Даже туалетную бумагу, наверное, пронумеровала.

— А зубные щетки у нее, наверное, стоят строго под углом в девяносто градусов к раковине, — добавила Ксю, изображая рвение.

— И тапочки, — закончила я, — выстроены в линию с сантиметровой точностью. И компасом проверено.

После этого мы угомонились, и занятие пошло своим чередом.

На второй паре нас ждала довольно скучная лекция по Теории и методологии истории, а на третьей — более живая по Музееведению.

Я с удивлением заметила, что за весь день не видела ни Горлова, ни его свиты.

— А где наш охамевший мажорик? — поинтересовалась я на перерыве. — Неужели дал нам передышку?

— А, этот… — Ксюша презрительно фыркнула, разворачивая шоколадный батончик, — видимо, вчера так набухался с друзьями, что еле дополз до дома. А до этого все силы потратил на тех наивных первокурсниц, обучал их «азам студенческой жизни». Честно, пусть лучше бухает. Почаще бы так. Может, от цирроза печенка откажет раньше, чем он кого-нибудь изнасилует по-настоящему.

Мы не стали развивать эту неприятную тему, переключившись на более радостное: на третьем курсе, наконец-то, не было непрофильных предметов, от которых мы все так устали на первых двух. Никакой высшей математики, нагоняющей тоску, никакой занудной философии и, о божественное облегчение, никакой физкультуры в восемь утра! А самый главный подарок судьбы — на верхней неделе нам сделали пятницу днем самостоятельной работы. Фактически — еще одним выходным! При пятидневной учебной неделе это было просто шикарно.

Я мысленно похвалила себя за выбор университета и факультета. А еще решила, что в эту самую пятницу не буду бездельничать, а схожу в студенческую библиотеку. Поштудирую литературу по археологии в читальном зале.

Лера

Следующие два дня учебы прошли на удивление спокойно и продуктивно. Я уже начала привыкать к новому ритму.

Практическое занятие по археологии, которого я одновременно ждала и боялась, наконец настало. Я заставила себя не нервничать, внушая, что главное — это наука, а не преподаватель.

Лаборатория археологии была просторным помещением с большими столами, заставленными микроскопами, ящиками с инструментами и стеллажами, уставленными всякими интересными штуками.

Когда Глеб Андреевич вошел, то поставил на демонстрационный стол картонный ящик и начал молча раздавать нам странные, неровные комки, размером с крупный грейпфрут. Они были тяжелыми, серыми и состояли из застывшей смеси цемента, песка и мелких камешков.

— Уважаемые копатели, — наконец раздался бархатный голос преподавателя, когда все обзавелись своими «сокровищами». — Перед вами — новодел. Бездыханные и бесполезные куски строительной смеси, которые я специально изготовил еще летом. Они не представляют никакой исторической ценности. Но! — он сделал драматическую паузу, и в его глазах заплясали веселые чертики. — Внутри каждого из них я замуровал древние хрупкие артефакты. Ваша задача на сегодня: при помощи вот этих инструментов, — он указал на разложенные на столах кисточки, иглы, скальпели, деревянные стержни и маленькие киянки, — извлечь находку на свет божий, нанося ей как можно меньше урона. Представьте, что перед вами не цемент, а спрессованный песок веков, а внутри — уникальная, никому не ведомая находка, которая рассыплется в прах от одного неверного движения. Чувствуйте материал. Слушайте его. Ваши руки — это ваш главный инструмент. После занятия артефакты можете оставить себе!

Зазвучал возбужденный, деловой гул. Все принялись за работу. Атмосфера в лаборатории стала похожа на мастерскую сумасшедших алхимиков или ювелиров. Стоял негромкий стук киянок, скрежет иголок и скальпелей о цемент, летела серая пыль и слышались возгласы:

— Ой, кажется, я отколол кусок! Кажется, это был артефакт!

— Да это же просто камень, смотри!

— У меня вроде что-то блестит! Надо аккуратнее…

— Блин! Я, кажется, иголку сломал!

Воин не сидел на месте. Он расхаживал между столами, заглядывал через плечи, иногда брал инструмент и показывал, как правильно подцепить край, чтобы отколоть кусок, не повредив то, что внутри.

— Не дыши на него так сильно, он не замерз, — с усмешкой сказал он парню, который яростно дул на свой комок.

— Ты не на картошке яму копаешь, а препарируешь историю, — пожурил он другого, который работал скальпелем как лопатой.

— Вот видишь, — его голос прозвучал прямо у моего уха, и я вздрогнула, — освобождай его аккуратными движениями, ты уже видишь контур. Не спеши.

Я с замиранием сердца работала над своим комком. Внутри угадывалось что-то округлое и хрупкое. Я старалась дышать ровно, счищая песчинку за песчинкой, откалывая маленькие кусочки цемента кончиком иглы. Это было невероятно медитативно и увлекательно. Весь мир сузился до этого куска и тонкого металлического стержня в моих пальцах. Я даже на время забыла, кто стоит у меня за спиной.

К концу занятия большинство «археологов» уже похвастались своими «находками». Ксюша, покрасневшая от усилий и покрытая цементной пылью, с торжеством извлекла из недр своего блока… стограммовый граненый стакан.

— Ура! Я нашла священный Грааль! — объявила она на всю лабораторию.

— Поздравляю с открытием, — не меняя выражения лица, произнес Глеб Андреевич, подходя к ней. — К сожалению, моя экспертиза констатирует: вы повредили его. Вон тот отколотый краешек, эх… Ценнейшая находка конца пятнадцатого века, предположительно из венецианского стекла, безвозвратно испорчена. Условно, конечно.

Все вокруг засмеялись.

У Юли в цементе оказалась замурована десятирублевая монета, которую она тут же окрестила «сокровищами древних пиратов Карибского моря, занесенных штормом в уральские степи».

Наконец, и я добралась до своего артефакта. Это была маленькая, но идеально сохранившаяся, ракушка от рапана.

— Отличная работа, Лера, — похвалил меня Воин.

Я снова покраснела. На этот раз не от смущения, а от радости. Глеб Андреевич стоял рядом и смотрел на мою находку, лежавшую на стальном подносе. — Ни одного скола, ни одной царапины. Чистая, аккуратная работа. Видно, что руки растут из правильного места, и голова думает.

От этих слов мне стало настолько тепло и радостно внутри, будто мне вручили не ракушку, а Нобелевскую премию по археологии.

После занятия, выходя из лаборатории и направляясь к гардеробу, я не могла удержаться от восторгов. Эйфория от успешно выполненной задачи переполняла меня.

— Это было так здорово! — говорила я подругам, закидывая лямку рюкзачка на плечо. — Такой живой и понятный метод! Не просто слушать, а самой все делать. И это же он сам все придумал, эти комки. Совсем не то, что сухая теория и черно-белые картинки в учебниках. Понимаете?

— Ага, Воин крутой, — согласилась Ксюша, — не то, что Суркова из архивного отдела.

— Офигенный, — кивнула Юля с чувством, — настоящий профессионал, который умеет заинтересовать.

— И умный, — добавила я просто потому, что не могла остановиться и мне нужно было выплеснуть переполняющие меня эмоции.

— Спасибо за комплимент, — прямо за моим плечом раздался голос Воина…

Оказывается, он вышел следом за нами, а я и не заметила. Рассыпаюсь тут в похвалах. Блин…

Мы замерли, а он пошел по коридору своей уверенной, легкой походкой, оставив меня стоять с раскрытым от изумления ртом и пунцовыми, пылающими щеками.