Проклятие Бессмертных: Метка Вечных (книга 1)

Все права защищены. 

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме и любыми средствами, включая фотокопирование, запись, сканирование или иные электронные либо механические методы, без предварительного письменного разрешения правообладателя, за исключением случаев, предусмотренных законодательством Российской Федерации.

Данная книга является произведением художественной литературы. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, организациями, событиями или местами является случайным и не подразумевается.

Хроники Нижнемирья

Дом Пламени

Им правит Владыка Каел. Его приверженцы отмечены алыми знаками. Они — завоеватели, воины, и верят, что высшее право — это право сильного. В отсутствие Каела правление осуществляет Старейшина Киту. На момент начала нашей истории трон Дома Пламени занимает Владыка Каел.

Дом Теней

Им правит Владыка Самир, отмеченный чёрными знамениями. Их предназначение — постигать искусство владения метками, дарованными Древними, и черпать в их силе магию. Пока Самир покоится в своём склепе, правление переходит к Старейшине Савве. Моя история начинается в тот миг, когда Самир погружён в вещий сон.

Дом Судьбы

Им правит Владычица Балтор, что дремлет в своей усыпальнице. Их клеймо — синее. Они — провидцы, получающие видения от Древних, и всеми силами стараются направить путь Нижнемирья согласно высшей воле. В отсутствие Балтор домом правит Старейшина Лириена. Она же является и Оракулом Древних, чья обязанность — передавать видения и возвещать их волю.

Дом Слов

Им правит Владыка Келдрик, погружённый в сон. Их знак — пурпурный. Они — учёные и летописцы, изучающие всё, что можно познать в Нижнемирье, за исключением тайн меток на коже, ибо это — стезя Дома Теней. Пока Келдрик спит, правление осуществляет Старейшина Торнеус.

Дом Крови

Им правит Владыка Золтан, что покоится в своём склепе. Их отметины — белые. Они — вампиры, хранители Древних в месте их заточения. Они одновременно поклоняются им и являются их тюремщиками. В отсутствие Золтана домом правит Старейшина Томин. Сайлас, Жрец, некогда был старейшиной этого дома, но пожертвовал своим титулом, чтобы взять в жёны Элисару, ибо брак между равными по статусу невозможен.

Дом Лун

Им правит Владыка Малахар, пребывающий в вечном сне. Их знак — зелёный. Они — оборотни и существа, посвятившие себя дикой природе. Пока Малахар спит, домом правит Старейшина Элисара.

Древние

Изначальные существа, олицетворяющие собой Нижнемирье. Именно от этих шести богов произошёл весь остальной мир. Они заточены в кровавом источнике под Святилищем Древних. Если они умрут, Нижнемирью придёт конец. Каждому дому Нижнемирья покровительствует один из Древних.

Старейшины и Правители:

Элисара. Старейшина Дома Лун. Родилась в 15 году до нашей эры на землях юго-западной Италии. Супруга Сайласа.

Торнеус. Старейшина Дома Слов. Родился в 1789 году в Швеции. Известен как Доктор. Женат на Валерии, которая также живёт в Доме Слов.

Лириена. Старейшина Дома Судьбы. Родилась в Испании в 314 году. Также служит Оракулом Древних, передавая ниспосланные ей видения.

Савва. Старейшина Дома Теней. Родился в Киевской Руси в 1022 году.

Томин. Старейшина Дома Крови. Родился в Бухаресте в 1618 году.

Киту. Старейшина Дома Пламени. Родился в Дании в 625 году.

Нина

Что ты делаешь, когда просыпаешься с татуировкой, которой у тебя не было прошлым вечером?

«Хм. Что за чушь?» — вот первая мысль, что пронеслась в моей голове, когда я разглядывала странный знак на своём запястье.

С виду — самая обычная татуировка. Крошечная, размером с пятирублёвую монету, будто бы нанесённая одним точным движением иглы с чёрной тушью. Всего один символ — архаичный, странный, ничего знакомого. Просто перевёрнутая латинская буква «г» с завитком, перечёркнутая по центру спиралью.

После яростной атаки с помощью спирта и отбеливателя я добилась лишь того, что кожа вокруг покраснела и заныла, откликаясь на каждое прикосновение тупой, ноющей болью. Медленно и неохотно я пришла к выводу: чернила и впрямь находятся под кожей, въелись в неё так, словно были там всегда.

Или, по крайней мере, это было на них очень похоже.

Я была абсолютно уверена, что это не внезапно проступившее родимое пятно такой дурацкой формы. Оно и правда выглядело как настоящая татуировка — чёткие линии, ровный цвет, никаких признаков неаккуратности или кустарной работы. Проблема была в том, что вчера вечером его ещё не было. Я не была на вечеринке, не пила и ничего не забывала. Лунатизм? Исключено. Я легла спать ближе к двум ночам, после того как досмотрела очередные три серии корейской дорамы, которую уже неделю смотрела запоем — ни один салон в городе в такое время уже не работал. Да и среди знакомых тату-мастеров не было шутников с таким больным чувством юмора. Я легла в кровать, уснула под привычный шум машин за окном, а проснулась — и вот тебе, пожалуйста. Татуировка. Прямо на запястье, не заметить невозможно, спутать не с чем.

Поразительно, как человеческий мозг справляется с, казалось бы, невозможным. Потратив целый час на безуспешные попытки стереть эту дрянь, моё сознание просто отказалось обрабатывать проблему дальше, словно нажало кнопку экстренного выключения. Загадка была вытеснена куда более простой и насущной задачей — я опаздывала на работу. Вот это я могла понять. Вот это могла решить. Вот с этим можно было иметь дело.

Вместо того чтобы погружаться в пучину паники, гадая, что же это такое на моей руке и откуда оно взялось, я просто… занялась обычными делами. Я впопыхах собралась, наспех подвела глаза чёрным карандашом, кое-как причесалась, запихнув непослушные волосы в хвост, и помчалась на остановку. Я даже не знала, зачем стараюсь выглядеть прилично. Не похоже, чтобы мои «коллеги» это оценили. Они не отличались особой общительностью, болтливостью и внимательностью к деталям. Ничего личного — они просто не могли себе этого позволить.

Они были мертвы, в конце концов.

Я работала экспертом-криминалистом в бюро судебно-медицинской экспертизы. Каждому новому знакомому приходилось объяснять, что моя работа — это не то, что они видели в том самом сериале про следователей, где все ходят в дизайнерских костюмах и раскрывают дело за сорок минут экранного времени. Всё было куда прозаичнее и приземлённее. Моя задача — собирать данные, фиксировать показатели и результаты. Существовали другие, более важные, лучше оплачиваемые и куда более умные люди, которые сидели в тёплых кабинетах и действительно раскрывали преступления, складывая факты в стройную картину. А я всего лишь вставляла в умерших пластиковые градусники, вырезала кусочки тканей для анализов по разным поводам и делала множество малоприятных фотографий для экспертизы.

Это не значит, что у меня не было живых коллег. Просто так было забавнее думать о людях на столе, освещая свою работу налётом чёрного юмора. Иначе пришлось бы относиться к тому, что я делаю, слишком серьёзно, а так жить было попросту невозможно — сойдёшь с ума от мрачности происходящего. Мои настоящие коллеги были милыми, обычными людьми, с собственной жизнью, о деталях которой я не имела особого понятия. И всех всё устраивало — мы соблюдали негласные границы.

Вопреки расхожему мнению, в морге никто не работал по ночам, как то любят показывать в фильмах ужасов с их атмосферой вечного мрака и скрипучих каталок. У меня была самая обычная, с восьми до пяти, рутинная жизнь, как у большинства обычных людей. Пусть и связанная с мёртвыми телами. Что ж, кому-то ведь приходится этим заниматься. Правда, иногда от меня слегка пахло химикатами, несмотря на все старания. Я использовала мятный шампунь, потому что если брала что-то цветочное, то начинала пахнуть, как похоронное бюро — приторно и удушающе.

Прислонившись к запотевшей стенке старенького автобуса, я уткнулась в телефон, машинально листая пальцем бесконечную ленту новостей, не вчитываясь в заголовки. Автобус снова задержался, пришлось ждать на остановке больше двадцати минут, что было совершенно неудивительно. Весь Барнаул в час пик намертво вставал в пробках, превращаясь в одну сплошную вереницу машин.

Было забавно, что в нашем сибирском городе можно было запросто опоздать на работу на пятнадцать минут, и всем было совершенно плевать — никто даже бровью не поведёт. Автобусные маршруты Барнаула, особенно в межсезонье, когда погода не могла определиться между осенью и зимой, становились настоящим испытанием на прочность нервной системы. Я подозревала, что, если голубь вздумает присесть на дорогу, движение встанет минут на двадцать, пока птица не соизволит убраться восвояси.

Я даже думать не хотела о том, что творилось здесь зимой, в настоящую сибирскую пургу, когда ветер сбивал с ног, а снег залеплял глаза.

Я, хоть и против своей воли поначалу, успела полюбить Барнаул со всеми его причудами и недостатками. Я перебралась сюда из деревни в Алтайском крае, чтобы поступить в университет и получить нормальное образование, потом была практика, меня взяли на работу, и вот я застряла здесь, пустив корни. Теперь у меня была типичная жизнь одинокой девушки лет двадцати семи. Несколько комнатных растений на подоконнике, которые я периодически забывала поливать, работа, пара близких друзей, увлечения вроде просмотра дорам и — как знак личного прогресса в суровых сибирских реалиях — собственная однокомнатная квартира, за которую я выплачивала ипотеку.

Моя жизнь была такой же, как у большинства людей вокруг: подъём по будильнику, работа, дом, заполнение свободного времени чем придётся, сон, снова подъём, снова работа, день за днём, неделя за неделей. Пару раз в неделю я встречалась с друзьями в каком-нибудь кафе или выпивала по бокалу пива с дышащими коллегами, обсуждая всё что угодно, кроме работы. Изредка случались одно-два свидания, которые обычно ни к чему не приводили, и жизнь казалась вполне удавшейся, во всяком случае, не провальной.

Разве это не успех? Намылить, промыть, повторить.

Каждый день был похож на предыдущий, как близнец на близнеца. И большинство людей считало именно такую жизнь успешной и правильной. Медленно и плавно двигаться к закату, делая одно и то же — предсказуемо, безопасно и по расписанию.

Если честно, сегодняшний день всё же немного отличался от обычного.

Я то и дело почёсывала руку сквозь рукав тёплой кофты, не в силах остановиться. Едкая химия, которой я атаковала свою внезапную татуировку утром, теперь дико зудела и чесалась. Может, и не стоило набрасываться на неё с мочалкой и хлоркой, будто пытаясь оттереть пятно от краски, но тогда я была на грани настоящей паники. Закатав рукав, я украдкой взглянула на метку, надеясь, что она волшебным образом исчезла за время поездки. Может быть, отбеливатель всё же подействовал с задержкой? Но нет. Вокруг красного, раздражённого пятна, которое я сама же и устроила своими попытками стереть татуировку, метка по-прежнему красовалась на своём месте, чёткая и насмешливая.

Я не чувствовала той боли, которую, вероятно, должна была причинить свежая татуировка. Абсолютно ничего не ощущалось, пока я не принялась яростно её сдирать утром. Ощущение было такое, словно она была со мной уже много лет, давно стала частью тела.

Я-то прекрасно знала, как должна выглядеть татуировка на человеческой коже. Я видела сотни, если не тысячи тату на телах, и знала, как чернила со временем приобретают лёгкий сероватый, слегка размытый оттенок по краям, как бы искусно и профессионально их ни нанесли. У меня самой не было ни одной татуировки, но у большинства тел, попадавших на мой стол в морге, они имелись — от маленьких символов до полноценных рукавов.

Эта штука на моей руке была невозможна. Её просто не должно было там быть. По всем законам логики, мне следовало бы мчаться в больницу и требовать объяснений, но что, чёрт возьми, они мне скажут? Посоветуют не баловаться наркотиками или алкоголем, и тогда, глядишь, я не буду просыпаться с татуировками, о которых ничего не помню? Мне бы просто не поверили, если бы я сказала, что пила яблочный сок, смотрела корейские дорамы и легла спать в своей квартире. Решили бы, что я либо напилась до беспамятства и не помню, либо меня опоили в каком-нибудь баре или клубе.

В любом случае, вызвали бы полицию, я написала бы заявление на нескольких листах, и ровным счётом ничего бы не произошло. Никто не пострадал, никто не убит, ничего не украдено, и начинать расследование было попросту не с чего. В лучшем случае, приехали бы проверить мою квартиру на следы взлома. Я уже проверила сама — их не было, дверь заперта, окна целы. Полицейские могли бы только развести руками и уехать, посоветовав быть осторожнее.

Так что же, спрашивается, мне было делать? Взять отгул на работе и сидеть дома? Свернуться калачиком на полу и рыдать без остановки, пока не кончатся слёзы? Вызвать экзорциста и попросить его изгнать демона татуировок?

Я не была из тех, кто плачет и паникует при первых признаках неприятностей. Я считала себя здравомыслящим, рациональным и логичным человеком, способным держать себя в руках. Ещё в медицинском университете я подрабатывала фельдшером на скорой помощи, наматывая километры по ночным вызовам. Я усвоила простой, но действенный принцип «сперва действуй, потом паникуй» от нескольких старших, куда более циничных и бывалых барнаульских парамедиков, повидавших на своём веку всякого.

Те ещё были ребята, надо сказать.

Метод был предельно прост — сначала реши проблему, а уж потом рыдай в подушку, если очень хочется выпустить пар. Не раз и не два я приезжала на вызов, где человек, с которым случилась реальная беда, был в относительном порядке и держался из последних сил, а тот, кто звонил и вызывал скорую, нуждался в помощи куда больше из-за острого приступа паники и истерики.

Сперва действуй, потом паникуй. Я повторяла эту мантру про себя, как заклинание, пытаясь сдержать нарастающую волну тревоги, которая грозила накрыть меня с головой. У меня на руке была татуировка, которую я не помнила, чтобы делала, и её появление было абсолютно невозможно с точки зрения здравого смысла. Но ничто не невозможно на самом деле, всё лишь временно необъяснимо. Как фокусы в цирке: узнаешь секрет — и всё становится смешным и таким простым, что хочется ударить себя по лбу. Стоило мне понять, в чём подвох, и всё станет очевидным и логичным.

Всю дорогу до работы я рассеянно потирала то место на руке, где красовалась метка. Теперь оно стало ощутимо гореть и пульсировать под пальцами. Как с укусом комара — трогать его было себе дороже, только усиливаешь зуд, но, как и с укусом комара, я не могла остановиться, снова и снова проводя пальцами по ткани рукава.

Проходя мимо поста охраны, я привычным движением швырнула свою потрёпанную сумку на чёрную ленту рентгеновского сканера. Государственное учреждение, государственная безопасность, государственная бюрократия. Это было Бюро судебно-медицинской экспертизы, и располагалось оно не в самом фешенебельном и престижном районе города, мягко говоря. Пусть здание и примыкало к массивному зданию краевой больницы, но всего в паре кварталов отсюда находился мрачный следственный изолятор, в этом самом ничейном пространстве между спальными районами и промышленной зоной с заводами.

Сюда постоянно пытались зайти самые разные люди — кто под кайфом от наркотиков, кто не в себе от горя, большинство — нечто среднее между этими крайностями.

— Привет, Гриша, — бросила я охраннику, выуживая сумку с другой стороны сканера.

Он был моложе большинства своих коллег-охранников, которые обычно были крепкими мужчинами предпенсионного возраста. Когда-то, почти шесть лет назад, мы вместе начинали с практики в медицинском университете, сидели на одних лекциях. У Гриши была явная склонность не слишком напрягаться, если дело его не увлекало по-настоящему. А увлекало его очень немногое в этой жизни, так что работа охранника с её размеренным графиком и предсказуемыми обязанностями подходила ему просто идеально.

— Нина, — Гриша широко улыбнулся и оторвался от своего потрёпанного планшета. — Пивасика? Сегодня вечерком?

У него была удивительно добрая, чуть кривая улыбка и взъерошенные каштановые волосы, торчащие в разные стороны. Я всегда думала, что он тратит на их причёсывание ровно столько времени, чтобы не походить на бомжа, но и не больше минуты. Он был из тех парней, что всегда ходят в мятой футболке, а сверху — либо в поношенной толстовке, либо в рабочей форме охранника. Во всяком случае, я не видела его в другом виде за все годы знакомства.

Мы с Гришкой подружились ещё года три назад, когда он только устроился сюда охранником, и до сих пор оставались близкими приятелями, несмотря на все его недостатки. Он был грубоват в общении, и большинство наших коллег считало его скорее законченным козлом, чем милым чудаком с золотым сердцем. Проблема была в том, что Гриша совершенно не умел общаться по-человечески, даже по меркам тех, кто ежедневно имеет дело с мёртвыми телами. Он просто физически не мог удержаться от того, чтобы не высказать всё, что приходит в голову, в каждый подходящий и совершенно неподходящий для этого момент. Я же находила в этом своеобразный юмор и даже определённое очарование, а он мирился с моими странностями и причудами — вот так мы и уживались все эти годы.

— А почему бы и нет? — почти не задумываясь, согласилась я на послематчевые посиделки в нашем любимом баре. — Конкретно сегодня мне как раз не помешает выпить. И даже нужно.

Может быть, я даже покажу Грише эту странную метку на руке, и есть шанс — пусть и призрачный, почти эфемерный — что он не счёл бы меня окончательно сумасшедшей.

— Класс, — бросил он коротко и тут же уткнулся обратно в планшет, словно одним движением вычёркивая меня из разговора.

Ах да, Гриша и его потрясающее отсутствие элементарных навыков общения.

Я взяла свою потёртую сумку с другой стороны рентгеновского аппарата. Гриша даже не взглянул на экран сканера — он никогда этого не делал, слепо полагаясь на автоматику и веря, что машина сама всё увидит. Взвалив рюкзак на плечо, я направилась по знакомому коридору в лабораторию, которую делила с двумя коллегами. Но, поскольку на календаре стояла неделя перед какими-то очередными государственными праздниками, большинство сотрудников взяли удлинённые выходные, пользуясь случаем отдохнуть. Ольга Николаевна и Роман, мои соседи по кабинету, отсутствовали до конца недели — уехали куда-то за город.

День обещал быть спокойным и скучным. Но в голове навязчиво звучало: «внезапная татуировка, внезапная татуировка». Ладно, пусть будет тихий рабочий день без сюрпризов. Я устроилась за своим потёртым столом, щёлкнула кнопкой системного блока, запуская древний компьютер, и принялась проверять электронную почту. Нужно было закрыть несколько дел, поставить галочки в электронных отчётах, загрузить фотографии в базу данных и прочее в том же скучном духе.

Я почесала загадочную метку на руке и тяжело вздохнула. Она была как назойливая муха, жужжащая прямо над ухом и не дающая сосредоточиться. «Эй! Эй! Смотри, у тебя на руке какая-то хрень! Ты должна запаниковать! Эй! Эй, дура!» Сейчас, когда я перестала двигаться и сидела неподвижно, сосредоточиться на работе становилось невыносимо трудно.

Поскольку в комнате я была совершенно одна, я закатала рукав и с нарастающим раздражением уставилась на отметину. Разумеется, она никуда не делась, затаившись под кожей, покрасневшей и воспалённой от моих бесконечных почёсываний и предыдущих отчаянных попыток вывести её агрессивными химикатами.

Я откинулась на спинку скрипучего офисного кресла и подняла руку повыше, чтобы разглядеть метку при ярком свете настольной лампы. Любому тату-мастеру на её нанесение потребовалось бы от силы пять минут работы. Значит, какой-то урод забрался ко мне в квартиру ночью, разложил всё своё оборудование и спокойно сделал татуировку. И шум машинки, и боль от иглы каким-то чудом не разбудили меня. Выходит, меня сначала чем-то усыпили, вырубили.

Эта версия казалась до смешного логичной и правдоподобной. Я отправилась в туалетную комнату и принялась тщательно искать на себе следы от уколов. В этом я была настоящий специалист — всё-таки моя работа именно такая. Полчаса, проведённые в уборной с телефоном в режиме селфи, рассматривая себя под всеми возможными углами, не дали абсолютно никакого результата. Ничего, кроме подтверждения того, что смотреть на себя снизу, задрав нос к потолку, — занятие малопривлекательное и самооценке отнюдь не способствующее.

Я проверила даже классические места, которые так любят использовать маньяки в психологических триллерах: между пальцами ног, под ногтями, за ушами. Сделала глубокий вдох, распустила свои длинные русые волосы из тугого хвоста и провела обеими руками по рассыпавшимся по плечам волнам, пытаясь собраться с мыслями и не поддаться панике. Я поскребла ногтями кожу головы, отчаянно пытаясь заставить свой мозг работать быстрее и эффективнее. На работе волосы приходилось прятать под стерильную шапочку, поэтому я всегда собирала их в высокий пучок, но, честно говоря, предпочитала носить их распущенными — так было комфортнее.

Никаких следов уколов нигде. Может быть, он был где-то очень хорошо запрятан, в каком-нибудь неожиданном месте, и я его попросту не нашла при беглом осмотре? Что ж, я не могла сидеть в уборной весь рабочий день, разглядывая себя. Рано или поздно кто-то из коллег заметит моё длительное отсутствие на рабочем месте и начнёт задавать вопросы.

Вернувшись к своему столу, я с нескрываемым удивлением обнаружила на металлическом столе тело, накрытое чёрным мешком. Раз оно всё ещё находилось в этом мешке — видимо, его только что доставили, буквально пять минут назад. Я растерянно моргнула. На сегодня никакое вскрытие не было запланировано по графику. На лежавшей рядом на столе потёртой папке красовался жёлтый стикер с корявым почерком, выведенным тонким чёрным перманентным маркером: «Ты сегодняшний счастливчик. Иван Сергеевич».

Иван Сергеевич был моим непосредственным начальником. Он обладал неплохим чувством юмора, у нас сложились дружеские и неформальные рабочие отношения, и он полностью доверял мне выполнение моих профессиональных обязанностей. Что ещё лучше, он не стремился контролировать каждый мой шаг и вздох, а взамен я не просила его ни о чём особенном, кроме положенного отпуска. Я была предельно самостоятельным и ответственным сотрудником и прекрасно управляла своим рабочим временем. Мы мирно и благополучно сосуществовали в этой системе.

Но это также означало, что, когда требовалось сделать что-то быстро и качественно, эта задача неизбежно ложилась на мои натруженные плечи.

С тяжёлым вздохом я взяла папку и открыла её, пробегая глазами по содержимому. Тело должно было находиться в холодильнике до понедельника, но Иван Сергеевич его оттуда извлёк раньше времени. Предстоящие праздники и утверждённый график работы были ему, видимо, не указ.

Со смертью, в конце концов, трудно договориться о переносе. Особенно с такими смертями, с какими имели дело мы в нашем бюро. Вежливый медицинский термин, который использовался на нашем официальном сайте для подобных случаев, звучал обтекаемо как «внезапная смерть». Я же, со своим своеобразным и слегка извращённым чувством юмора, давно окрестила их «забористыми смертями».

Среди тех, кто работает с покойниками изо дня в день, встречаются совершенно разные типажи людей. Одни просто отключают все чувства и эмоции, относятся ко всему, что видят и делают, как скучающие банковские клерки к очередной транзакции. Ничего особенного, просто работа, проходим дальше по конвейеру. Другие пропускают всё через себя настолько глубоко, что сами постепенно умирают изнутри, выгорая дотла. А есть такие, как я, кто справляется с ежедневным ужасом с помощью чёрного юмора. Это циничный и болезненный способ взаимодействия с окружающим миром, но, по крайней мере, он позволяет иногда от души посмеяться.

Уж точно лучше, чем закончить, как тот высокий парень из «Хроники тьмы». Как его звали? Высокий человек. Точно, вот так и звали. Я смотрела этот культовый фильм ужасов давно, ещё подростком, и, если память мне не изменяет, он был каким-то странным инопланетянином, методично высасывающим человеческие мозги. Я уже не помнила подробностей сюжета, кроме того, что у него были те самые зловещие парящие серебряные шары.

Я обожала фильмы ужасов всем сердцем. Просто боготворила их, не пропуская ни одной новинки. Это было моим главным увлечением и любимым хобби с детства. С восьми лет отец брал меня с собой в местный видеопрокат каждую пятницу вечером, где я могла взять напрокат две видеокассеты на выходные. Так я и делала неделю за неделей, и каждый раз они были исключительно из раздела фильмов ужасов. В детстве я методично, в строгом алфавитном порядке, прошла всё от «Вия» до «Человека-волка», не пропустив практически ничего.

Ни один из этих фильмов никогда не пугал меня по-настоящему, до дрожи в коленках. Именно эта детская любовь к страшилкам в итоге и привела меня к моей нынешней профессии. С мёртвыми телами было как-то проще справляться эмоционально, если просто представлять, что всё вокруг — ненастоящее, искусная бутафория из латекса. Все эти люди на столах были не настоящими склизкими трупами — а всего лишь качественным реквизитом киноиндустрии.

В папке лежал стандартный полицейский отчёт на бланке. Мужчину нашли прошлой ночью в узком переулке между панельными домами на одной из центральных улиц Барнаула. В отчёте было лишь неразборчиво нацарапано синей шариковой ручкой, что смерть наступила в результате огнестрельного ранения в область груди, предположительно из охотничьего дробовика. Никаких других подробных описаний, никаких аккуратно отмеченных граф. Даже клеточка, указывающая, было ли найдено рядом с телом оружие, осталась предательски пустой. Чёртовы менты и их вечная небрежность. Они никогда не записывали ничего действительно важного для экспертизы. Не раз и не два мне приходилось делать тщательный слепок раны от лезвия ножа, только чтобы потом выяснить, что сам нож всё это время спокойно лежал в вещдоке в другом отделе полиции.

Со вздохом я решительно подошла к телу на столе. Надев стерильную шапочку на волосы, я облачилась в белый халат, натянула пару латексных перчаток со столика рядом и медленно расстегнула длинную молнию чёрного мешка. Я стянула его вниз до самых пят, прежде чем полностью раскрыть содержимое.

— Ну, привет, дружок, — с нескрываемым изумлением поздоровалась я с покойником и склонила голову набок, разглядывая его.

Такое зрелище выпадало далеко не каждый день работы. Мужчина был одет в нечто, отдалённо напоминающее старинный викторианский костюм из исторического фильма. Белоснежная рубашка, расшитый жилет и элегантный сюртук, все крайне старомодные и все выдержаны в оттенках белого и кремового цвета. Даже его кожаные туфли были белыми и когда-то начищенными до зеркального блеска. Этот парень направлялся на какую-то свадьбу? Или, может быть, на дорогой костюмированный бал? У нас в Барнауле разве проходят такие мероприятия?

Со лба у него стекала вниз по правой стороне лица запёкшаяся кровь, что явно указывало на то, что рана была получена, когда мужчина ещё находился в вертикальном положении, стоял на ногах. Она густо покрывала правую сторону его лица тёмной коркой, скрывая в остальном довольно-таки приятные, даже можно сказать, красивые черты. У него были аккуратно подстриженные короткие чёрные волосы — единственное, что не было белым, кремовым или, в случае с его кожей, привычным безжизненно-бледным, с синеватым оттенком, цветом обычного трупа.

— Признаки активной борьбы перед смертью, — пробормотала я себе под нос, делая первую пометку в своём рабочем блокноте.

Иначе чем ещё объяснить эти широкие полосы запёкшейся крови, стекающие неровными потёками от виска к подбородку? То, что в конечном итоге убило мужчину, было совершенно очевидно даже неспециалисту — обширная область множественных мелких отверстий на груди, каждое из которых было обведено и окружено тёмным ореолом засохшей крови. Выстрел из охотничьего дробовика прямо в грудь, и, судя по характеру ранений, произведённый с довольно близкого расстояния и заряженный картечью. Отлично. Просто замечательно. Это сулило мне несколько часов увлекательнейшего времяпрепровождения за кропотливым извлечением каждой отдельной дробины из его разворошённой грудной клетки. Я снова тяжело вздохнула. О коротком рабочем дне перед праздниками можно было смело забыть.

При нём не было обнаружено никаких документов, удостоверяющих личность. Более того, его карманы оказались полностью и тщательно опустошены. В этом не было ничего сверхъестественно необычного, даже если большинство людей обычно не грабят жертв по пути на костюмированный бал с помощью охотничьего дробовика. Признаться, честно, по крайней мере, эта странная деталь делала дело немного интереснее обычного.

Первый шаг стандартной процедуры — детальные фотографии с разных ракурсов, затем аккуратно снять слой причудливой викторианской одежды и сделать ещё несколько подробных снимков уже обнажённого тела. Одежда была дорогой на ощупь и совершенно не походила на дешёвый театральный реквизит из китайского полиэстера. Раздев тело по всем правилам, я сделала ещё несколько обязательных фото, тщательно упаковала вещи покойного в прозрачный пластиковый пакет, прикрепила идентификационную бирку и убрала их в большой пластиковый контейнер на нижней полке стеллажа для дальнейшего детального изучения криминалистами традиционного профиля.

Судебной лаборатории требовался образец крови для анализа. Они требовали его всегда и неизменно, независимо от того, насколько очевидной могла быть причина смерти. Я взяла смываемую красную ручку, обвела подходящее место на бедренной артерии и аккуратно ввела стерильный шприц под кожу. Судя по степени окоченения, он был мёртв всего двенадцать-четырнадцать часов, так что получить кровь на токсикологический анализ должно было быть совсем легко. Но когда я медленно потянула поршень на себя, ожидая увидеть тёмную жидкость, в прозрачном шприце оказался лишь воздух.

Что за?..

Я раздражённо швырнула использованную иглу в жёлтый контейнер для опасных отходов у своих ног и взяла другую, на этот раз тщательно выбрав иное, более удачное место на той же бедренной артерии. Я снова медленно потянула поршень на себя и… снова абсолютно ничего. Ни единой капли крови в шприце.

Какого чёрта происходит?

Ладно, попробуем подключичную артерию. Снова результат нулевой, никакой крови. Хорошо. Прекрасно. К чёрту. К чёрту этого загадочного парня и его странное тело. Подойдя к металлическому шкафу с выдвижными ящиками, я порылась в нижнем контейнере и нашла длинную кардио-иглу для забора из сердца. Решено — пойду ва-банк, прямо в сердечную мышцу. Распаковав стерильную иглу из упаковки, я решительно подошла к телу и ввела её прямо в сердце под рёбра.

Ничего. Опять ничего.

Ладно! Ладно, прекрасно, просто замечательно. В его теле попросту не было крови вообще. Полностью обескровлен, как в каком-то фильме про вампиров. Почему бы и нет, чёрт возьми. Я сняла испачканные перчатки и начала делать подробные пометки в стандартном бланке, скрупулёзно детализируя то, что обнаружила, или, вернее сказать, то, чего категорически не обнаружила.

Я могла бы прямо сейчас начать полноценное вскрытие, вскрыть грудную клетку специальной пилой и посмотреть, действительно ли он полностью лишён крови внутри, но это была адская, грязная работа без прямого письменного указания сверху. Труп ещё даже не начал толком разлагаться, так что он не мог быть мёртв достаточно долго, чтобы кровь полностью впиталась в окружающие ткани. У мужчины не было огнестрельных ран достаточно большого калибра, чтобы вызвать такое катастрофическое кровотечение и полное обескровливание. Куда же, спрашивается, делась вся его кровь?

Какая разница в конце концов. Пусть кто-то повыше в служебной иерархии разгадывает эту медицинскую загадку.

Я сделала ещё несколько детальных снимков множественных огнестрельных ран на его груди, прежде чем взять стерильный тампон и начать методично очищать каждую из них от засохшей крови. Похоже, единственная кровь, что осталась у этого загадочного парня, была засохшей и находилась исключительно снаружи тела. Ну и что с того, ничего страшного.

Взяв целую горсть маленьких красных пластиковых маркеров, я начала аккуратно вставлять каждый в пулевые отверстия на груди. Это занятие всегда напоминало мне детскую игру «Башня» с деревянными брусочками. Сделав несколько фото для отчёта, я записала, что оружие, скорее всего, находилось в руках человека, стоявшего примерно в двух-трёх метрах от жертвы и на уровне груди. Вытащив все красные маркеры обратно и выбросив их в контейнер для отходов, настало время перестать откладывать и избегать неизбежного.

Взяв в руки тонкий медицинский пинцет, я принялась по одной кропотливо извлекать маленькие свинцовые шарики дроби из плоти.

Тиньк.

Очередная дробинка глухо упала в металлический лоток. По крайней мере, раны были не слишком глубокими, что радовало. Всего несколько сантиметров вглубь. Достаточно, чтобы убить человека и достигнуть жизненно важных лёгких и сердца, но не настолько глубоко, чтобы приходилось по-настоящему копаться и резать.

Тиньк.

Какое уж тут спокойное завершение рабочего дня перед долгими праздниками.

Тиньк.

Мне предстояло провести за этим монотонным занятием ещё очень и очень долго. Прошло уже сорок пять минут кропотливой работы, а я была едва ли на середине пути.

Тиньк.

Каждый раз, извлекая очередной свинцовый шарик, я помечала обработанную рану крошечной красной точкой смываемой ручкой. Так мне не приходилось играть в угадайку, какие из многочисленных ран я уже тщательно обработала, а какие ещё нет. Это было бы худшим профессиональным кошмаром — пропустить дробину.

Тиньк.

Монотонная, бесконечно повторяющаяся задача позволяла моим беспокойным мыслям свободно блуждать где угодно. И, конечно же, они немедленно и предсказуемо возвращались к загадочной метке на моей руке. Что это за чёртова хрень? Как она вообще туда попала? Что это за больная шутка?

Тиньк.

Как мне избавиться от этой дурацкой метки на запястье?

Тиньк.

По крайней мере, с извлечением картечи я почти закончила. Осталось всего несколько последних кусочков свинца. Последний шарик сидел заметно глубже всех остальных.

Тиньк.

Я чуть не подпрыгнула до самого потолка от неожиданности, когда на столе громко зазвонил старый телефонный аппарат. Вздохнув и приложив руку к бешено колотящемуся сердцу, я отложила пинцет на лоток, сняла защитные очки и испачканные перчатки и пошла к настойчиво звонящему аппарату.

— Да? — ответила я, сняв трубку.

— Нина, это Иван Сергеевич, — раздался в трубке знакомый голос моего начальника. — Не могла бы ты сделать несколько хороших фотографий нашего неопознанного Щёголя - Васи Пупкина? Начальство сверху хочет побыстрее распространить описание по городу до того, как все разойдутся по домам на праздники.

— Сейчас же нет и двух часов дня, — удивлённо заметила я.

— Праздники, — коротко и ёмко пояснил он, и в его голосе слышалась усмешка.

Я покачала головой, представляя, как они там устроились в тёплых кабинетах.

— Да, конечно, я займусь этим прямо сейчас.

— Ты лучшая, Нин. А, и не забудь сделать качественный слепок челюсти для стоматологической идентификации, — добавил Иван Сергеевич, и в трубке щёлкнуло, прежде чем я успела что-то ответить или возразить.

Я положила трубку на рычаг и натянула очередную пару чистых латексных перчаток из коробки.

— Что ж, Щёголь-Вася Пупкин, — прошептала я, вынужденная отдать Ивану Сергеевичу должное за меткое и ироничное прозвище. — Пришло твоё время улыбнуться для фотоаппарата.

Сделав ещё несколько подробных снимков его лица с широкой полосой запёкшейся крови, я принялась методично очищать засохшую субстанцию с его застывших черт, чтобы получить чистый, качественный снимок для ребят с верхних этажей и полицейских. И в тот самый момент, когда я попыталась аккуратно убрать часть крови с его виска влажным тампоном, я замерла на месте, не веря своим глазам. Похоже, под толстым слоем крови было что-то ещё, что-то странное.

Какого чёрта? Этот загадочный парень был просто переполнен сюрпризами.

Выбросив окровавленный тампон в контейнер, я взяла новый, свежий, чтобы как следует и тщательно оттереть это место. Выглядело так, будто на его коже была… белая татуировка. Две отметины, словно бы нанесённые белыми чернилами прямо на кожу. Белые татуировки — большая редкость, особенно на лице человека. Член какой-то банды, возможно? Когда я окончательно очистила все остатки крови, я осторожно повернула его голову набок — тугую от окоченения, но всё ещё податливую — чтобы лучше разглядеть странные знаки при ярком свете.

Я резко отпрянула назад, мои глаза расширились от нарастающего изумления и ужаса.

Символ совпадал с меткой на моей руке. С моей собственной «внезапной татуировкой», появившейся сегодня утром. Его метки не были точь-в-точь такими же — не было перевёрнутой буквы «г» с завитком посередине, — но стиль был совершенно безошибочным, узнаваемым. Как разные символы из одного древнего алфавита или письменности. Эзотерические и странные, словно сошедшие со страниц «Восставшего из ада» или какого-нибудь другого мрачного оккультного фильма про демонов.

Широко раскрыв глаза и онемев от внезапного потрясения, я застыла на месте, не в силах пошевелиться. Как это вообще возможно? Как любое из этого может быть возможно? Сердце бешено заколотилось в моих ушах, пока я отчаянно пыталась осмыслить то, что вижу прямо перед собой. Все мысли разом понеслись слишком быстро и одновременно недостаточно стремительно, сплетаясь в хаотичный клубок противоречий, в котором каждая пыталась вырваться на поверхность сознания.

Ни одной из них так и не удалось победить в этой яростной схватке.

Холодная, мёртвая и совершенно отчуждённая рука с мертвенной нечеловеческой силой внезапно сомкнулась вокруг моего запястья, сжимая его. Лицо трупа само по себе медленно повернулось в мою сторону, чтобы пристально взглянуть на меня. Глаза, расширенные зрачки которых были обведены кровавым алым ободком, встретились с моими в упор.

Я закричала во весь голос, и крик эхом отразился от стен пустой лаборатории.

Нина

Тела иногда двигаются спустя часы после смерти — это знает каждый патологоанатом. Могут дёрнуться из-за остаточных нервных импульсов, да. Мышцы сокращаются, конечности подёргиваются. Но они не поворачивают голову осознанно. Уж точно не открывают глаза, глядя прямо на тебя. И абсолютно, совершенно точно не хватают тебя за запястье ледяной, одеревеневшей рукой с силой живого человека.

А это тело — хватало.

И я, сделала единственную логичную вещь, какая пришла мне в голову в тот момент. Я закричала — пронзительно, истерично, как героини тех самых фильмов ужасов, над которыми я так любила посмеиваться — и рванула руку, с такой отчаянной силой вырываясь из цепкой, как капкан, хватки, что отшатнулась назад, потеряла равновесие и с оглушительным грохотом рухнула на катящийся столик с инструментами. Металлические лотки полетели на бетонный пол, разбрасывая во все стороны скальпели, ножницы, пилы Штрюли и мой любимый энтеротом — тот самый, что я заказывала через специализированный магазин медицинского оборудования.

Татуировки не появляются за одну ночь. Это невозможно с медицинской точки зрения. Мёртвые тела не садятся на столе для вскрытия. Это противоречит всем законам физики, биологии и здравого смысла.

Будучи гордым ценителем всего мистического и жуткого, страстной поклонницей корейских дорам про вампиров и оборотней, я всегда считала, что окажись я в ситуации, подобной тем, что видела на экране своего телевизора, я бы просто схватила ближайший инструмент и прикончила монстра без лишних разговоров и паники. Сколько раз я смеялась над тем, как до невозможности глупо вела себя очередная красотка-актриса в фильме ужасов? Как она плакала навзрыд, паниковала, металась из угла в угол и бежала наверх по лестнице — наверх! — когда следовало просто принять существование чудовища и хладнокровно сделать то, что необходимо для выживания.

Что ж, теперь настал мой черёд. Это был тот самый момент, о котором я грезила с детства, когда зачитывалась книжками про вампиров из районной библиотеки. Оказалось, что насмехаться над героями кино было куда проще, когда ты не сидишь сам на холодном кафельном полу секционной, уставившись на оскалившееся чудовище, которое совершенно явно, недвусмысленно хочет тебя убить. Сидя на потёртом диване в своей однушке на Пролетарской, судить было легко и приятно.

И что же я сделала, столкнувшись с монстром лицом к лицу? Эта детская мечта, обернувшаяся леденящим душу кошмаром, ожила и сидела на моём секционном столе, уставившись на меня голодными кроваво-красными глазами, словно крокодил, затаившийся в мутной воде и высматривающий свой обед.

Конечно, я должна была защищаться. Схватить тяжёлый молоток с биркой «только для тяжёлых случаев» и раскроить ему череп одним точным ударом. Или скальпель — вонзить прямо в сонную артерию. Или что угодно другое из богатого арсенала патологоанатомических инструментов. В фильмах и дорамах это всегда выглядело так просто, так естественно.

На деле же всё оказалось совершенно иначе. Я просто сидела на холодном полу, разинув рот, как рыба, выброшенная на берег, а мой мозг застыл, словно заевшая виниловая пластинка на старом проигрывателе. Этого не может быть. Этого не происходит. Это невозможно. Где-то в глубине сознания, под тяжёлым, давящим грузом первобытного страха и мощного выброса адреналина, я мысленно извинилась перед всеми теми вымышленными персонажами, над которыми так беспечно смеялась, полагая себя умнее, храбрее, находчивее.

Мужчина на столе был таким же мертвенно-бледным, как и несколько минут назад, когда я начинала вскрытие. Тот же безжизненный, пугающе холодный, бело-синеватый оттенок мёртвой кожи, неизбежно проступающий спустя несколько часов после смерти. Но вместо отстранённого, умиротворённо-спокойного лица обычного трупа его черты были искажены яростью. Нечеловеческим голодом. Жаждой.

— Матерь божья! — вот всё, что я наконец смогла выдавить из пересохшего горла, полусидя, полулёжа на холодном полу секционной и не в силах оторвать взгляд от невозможного, не-должно-существовать монстра. Из зияющих дыр в его груди — там, где застряла картечь, которую я только что извлекала — почему-то не сочилась кровь. Совсем. Будто он был мёртв уже очень, очень давно.

Существо на столе не сводило с меня кроваво-красных глаз — таких красных, что казалось, будто они светятся изнутри адским огнём. Труп — нет, уже не труп — ухмыльнулся, обнажив острые, как бритва, клыки, и в этой улыбке не было ничего человеческого. Только боль. Только голод. Его клыки были длинными — противоестественно, невозможно длинными. Они выступали над нижней губой, и казалось, он искренне, с садистским наслаждением предвкушает то, что собирается со мной сделать.

Да быть не может! Этого не происходит наяву!

Я видела достаточно фильмов ужасов, чтобы понять, кто он такой. Я даже не хотела произносить это слово про себя, даже мысленно. Ни за что на свете я не стану придавать достоинства и реальности той нелепой, абсурдной, невозможной ситуации, в которой оказалась, называя вещи своими именами. Потому что назвать — значит признать. А признавать я была не готова.

К счастью — если здесь вообще уместно это слово — новоявленный монстр-труп ещё не вполне овладел своим мёртвым телом. Его голодный, яростный бросок в мою сторону закончился довольно нелепым, почти комичным падением на бетонный пол секционной с глухим, тяжёлым стуком, от которого по помещению разнёсся гулкий звук. Я наконец отдышалась — когда успела задержать дыхание? — и кое-как поднялась на подгибающихся, ватных ногах, едва не опрокинув в процессе ещё один инструментальный стол.

Неуклюжесть, однако, не слишком смутила существо. Не смутила совсем. Монстр пополз за мной по холодному полу, низко рыча и угрожающе скалясь, его бледные, почти прозрачные в свете люминесцентных ламп губы были оттянуты назад, обнажая слишком длинные, слишком острые белые зубы. Этого было более чем достаточно, чтобы я мысленно сказала «ну уж нет!» и решила, что героическая самозащита — определённо не мой вариант. Не сегодня. Не сейчас. Каким-то чудом, каким-то непостижимым остатком присутствия духа мне хватило сообразительности схватить свой мобильный телефон со стола — единственную связь с внешним миром — когда я сломя голову бежала к двери из своего кабинета.

— А ну вернись, девка! — прохрипел злой, нечеловеческий голос за спиной. Так значит, труп ещё и говорить умел. Прекрасно. Просто замечательно. Его голос звучал хрипло, сухо и гортанно, словно он наглотался острых камней и битого стекла.

Позади раздался оглушительный рёв и шипение — такое, что кровь стыла в жилах. Захлопнув за собой дверь секционной, я не удержалась и обернулась — непреодолимое, болезненное желание взглянуть на существо, которое ещё совсем недавно было просто очередным трупом на моём столе, взяло верх над инстинктом самосохранения. Монстр, совершенно не смущённый своей полной наготой, уже стоял — стоял! — на ногах и неуверенно, но целенаправленно ковылял к двери, его искажённое лицо всё так же выражало животную ярость и голод.

Эта тварь собиралась меня убить. Разорвать. Съесть.

Адреналин пульсировал в моём теле горячими волнами, и я помчалась по длинному коридору морга, когда монстр с грохотом врезался в запертую дверь. Я не оглядывалась больше, чтобы посмотреть, что происходит позади. Я и так знала — чудовище будет преследовать меня. Охотиться. До конца.

— Не смей бежать, дрянь! — проскрежетал монстр, и в его голосе звучала такая ярость, что по спине побежали мурашки.

Как же, приятель.

— Помогите! — закричала я, несясь по выложенному старым советским кафелем коридору в отчаянных поисках кого угодно, хоть живой души. — Кто-нибудь, помогите! Люди!

Впереди, за поворотом у лестницы, послышались торопливые шаги — другие обитатели здания морга спешили на источник истошных криков. Несколько сотрудников в белых лабораторных халатах и офисной одежде столпились на перекрёстке коридоров, их глаза были полны естественного страха и полного непонимания происходящего. Все они были моими коллегами, лица смутно знакомые, но имён большинства я не знала — мы здоровались в столовой, вот и всё наше общение.

Я на полном ходу врезалась в одного из них — высокого парня лет тридцати. Парень поймал меня, крепко ухватив за плечи обеими руками, не дав нам обоим рухнуть на стену или упасть на пол.

Я дрожала мелкой дрожью. Меня мутило и тошнило. Хотелось плакать, орать, биться в истерике. Я обернулась через плечо и увидела монстра, стоящего в полный рост во всей его неживой, кошмарной красе. Его синевато-белая, полупрозрачная в свете коридорных ламп кожа была покрыта трупными пятнами. Существо, казалось, было совершенно равнодушно к множеству зияющих круглых ран на груди — там, где дробовик оборвал его жизнь.

Невозможный, не-должен-существовать труп медленно, методично приближался к нам по коридору, волоча ноги. Он сомкнул губы, на мгновение скрыв слишком длинные клыки. Он ещё не был акулой, стремительно бросающейся на истекающую кровью добычу; он лишь оценивал её, изучал. Выбирал жертву. А мы и были добычей. Мне отчаянно хотелось бежать дальше, но почему-то стоять в небольшой толпе других людей казалось безопаснее. Инстинктивно казалось, что мы все вместе, просто числом, массой, сможем справиться с непостижимым монстром, неумолимо надвигающимся на нас.

— Что… чёрт возьми… это вообще такое? — потрясённо воскликнул один из моих сослуживцев — тот самый парень, что поймал меня. Я была с ним полностью, на все сто процентов согласна.

— Это что, розыгрыш какой-то? — неуверенно спросил другой, оглядываясь по сторонам в поисках скрытых камер. — Первое апреля прошло вроде?

— Хотела бы я, чтобы это был розыгрыш, — тихо, срывающимся голосом проговорила я. Я инстинктивно отступала от медленно приближающегося монстра. Он не сводил с меня своих красных глаз — только на меня смотрел, игнорируя остальных. Мне отчаянно, до животного ужаса хотелось спрятаться за спины других людей, стать невидимой.

Монстр потянул плечами — словно разминался после долгого сна, — и кто-то в толпе испуганно ахнул, услышав оглушительный хруст суставов и сухой щелчок позвонков. И затем… и затем ходячий покойник негромко рассмеялся.

Его смех был хриплым, сухим и мертвенным, словно скрежет крупнозернистого наждака по старому кирпичу. Зернистым и рваным, неприятным до дрожи. Первобытный страх и ужас подкатили тяжёлым комом к горлу, и я попятилась ещё дальше, отчаянно желая оказаться в самом конце толпы, чтобы в критический момент иметь возможность бежать первой. Я не знала, с чем имею дело. С кем. Это было невозможно, противоестественно. Адреналин кричал мне не своим голосом «беги, дура, беги!», и я была готова его слушать.

— Это глупо, просто нелепо, — твёрдо произнесла женщина лет сорока с аккуратной причёской и в таком же аккуратном тёмно-синем офисном пиджаке, решительно выступив вперёд из толпы. — Ладно, хватит дурацких шуток, вы двое. — Женщина уверенно прошла на середину расстояния между сгрудившимися людьми и голым трупом и упёрла руки в боки, словно строгая учительница, отчитывающая парочку нашкодивших учеников за первомайскую выходку. — Грим сделан отлично, признаю, но отсутствие брюк — это уже несправедливо и неприлично по отношению к остальным.

Женщина обернулась через плечо, чтобы бросить на меня откровенно обвиняющий взгляд, и я опешила, с изумлением поняв, что меня считают соучастницей розыгрыша. Главной организаторшей этого спектакля.

— Н-нет, — запнулась я, отрицательно качая головой. — Это не… он не… это не розыгрыш…

— Тогда кто-то здорово над вами подшутил, девушка, — женщина снисходительно улыбнулась мне. — Но шутке конец. Представление окончено.

— Это не шутка… — начала я, но не успела договорить.

Монстр, казалось, окончательно исчерпал интерес к словесной перепалке и разговорам. Он молниеносно бросился вперёд — с такой скоростью, что я даже не успела моргнуть — преодолел оставшуюся часть длинного коридора и в одно мгновение сократил дистанцию между ним и самоуверенной женщиной в пиджаке. Труп-не-труп с размаху врезался в неё, схватив за руки мёртвой хваткой. В тот же миг он разинул пасть — нет, не рот, именно пасть, — обнажив острые и смертоносные клыки, готовые вонзиться в незащищённую шею.

Толпа в ужасе вскрикнула и испуганно отпрянула к холодной кафельной стене, инстинктивно ожидая, что монстр по инерции врежется в них вместе с женщиной всей своей массой. Все отшатнулись и превратились в спутанный, беспорядочный клубок тел и конечностей у стены, словно пытаясь увернуться от неминуемой автомобильной аварии.

Но ожидаемого столкновения не произошло.

Трупа не было.

Как не было и женщины в синем пиджаке.

В тот самый миг, когда они должны были с грохотом врезаться в сгрудившуюся группу людей, оба просто… исчезли. Растворились в воздухе. Испарились.

— Людмила Андреевна? — растерянно позвал пожилой мужчина из толпы. Видимо, так звали ту смелую женщину. Женщину, которая оказалась куда смелее — или куда самоувереннее и легкомысленнее в оценке происходящего, — чем я.

Никто не отозвался на его зов; вокруг не было никого, кроме нас. Мы могли отчётливо видеть во всех трёх направлениях перекрёстка коридоров — везде была пустота.

Они исчезли у нас на глазах в одно мгновение. Ни дыма, ни зеркал, ни подозрительного мигания света, ни люков в полу. Просто… испарились, как будто их и не было никогда.

— Людмила Андреевна! — отчаянно закричал мужчина, и его голос гулко разнёсся по пустому коридору. Ответа не последовало. Только гнетущая, давящая тишина. Мужчина резко обернулся ко мне, его глаза были расширены от плохо скрываемого ужаса и панического непонимания. — Что происходит?! — требовательно спросил он, почти выкрикнул. — Что это было?!

— Я не знаю, — проговорила я, тяжело дыша и задыхаясь, сердце бешено колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Я не знала, каковы на ощупь настоящие панические атаки, но смутно подозревала, что вот-вот испытаю одну на собственной шкуре. — Я просто… он был в мешке для трупов, я расстегнула молнию, начала вскрытие, и… — Я замолчала, не в силах закончить мысль вслух. Я проводила обычное рутинное вскрытие, и, как в самом страшном, леденящем душу кошмаре, он поднялся и попытался меня убить. Вот что я хотела сказать. Но какое-то смутное чувство самосохранения подсказало иное. Я отчётливо понимала, что, если я это скажу вслух прямо сейчас, меня немедленно назовут сообщницей монстра, потому что альтернатива — что всё это чистая правда — была абсолютно невозможна и нереальна.

Не говоря уже о том, что они только что собственными глазами видели, как голый мертвец и живая женщина средних лет исчезли прямо у них на глазах, растворились в воздухе. Если я добавлю к этому абсурду громкое заявление, что на мужчине не было никакого грима и что он на самом деле настоящий монстр — вампир или ещё кто похуже, — всё немедленно спишут на меня. На мой розыгрыш, мою вину, моё соучастие.

И это даже не считая того пугающего факта, что на мертвенно-бледном лице покойника была странная отметина — витиеватый узор, до боли, до невозможности похожий на ту татуировку, что таинственным, необъяснимым образом появилась у меня самой на запястье сегодня утром, когда я проснулась. Совпадение? Вряд ли.

Я лишь беспомощно покачала головой из стороны в сторону, искренне надеясь, что обеспокоенный мужчина великодушно припишет моё упорное молчание шоку и панике. Что было совсем недалеко от горькой истины.

Мужчина, кажется, купился на мой жалкий вид.

— Людмила Андреевна! — снова отчаянно крикнул он в пустоту и нервно провёл обеими руками по взлохмаченным волосам. — О, боже правый. Надо немедленно вызывать полицию. Срочно.

***

Полиция, как оказалось, лишь значительно усугубила и без того безнадёжную ситуацию.

Не потому, что полицейские не пытались искренне помочь, нет. Они старались изо всех сил, это было видно. Технически, мы все были в одной лодке, так или иначе работая на общее дело — на то, чтобы сделать Барнаул чуточку безопаснее для обычных людей.

Поначалу даже казалось, что меня великодушно отпустят без лишних неудобных вопросов и подозрений. Но всё резко изменилось в худшую сторону, когда прибывшая полиция внимательно изучила записи с камер наблюдения. Наша система видеонаблюдения в морге была безнадёжно устаревшей и до сих пор работала на настоящих видеокассетах — привет из девяностых.

Как только нужную запись извлекли из архива и торжественно включили на мониторе старого телевизора, полицейские немедленно собрали всех свидетелей происшествия и усадили в одной тесной комнате. Нас было пятеро — теперь я смогла сосредоточиться и спокойно пересчитать. Трое коллег из соседнего отдела, прибежавших на мои отчаянные крики о помощи, и четвёртый — молодой парень, просто оказавшийся в неподходящем месте в максимально неподходящее время. Людмила Андреевна, пропавшая женщина, была старшим администратором в офисе, где работали те трое.

И вот мы сидели все вместе в гнетущей тишине, пока серьёзный полицейский методично перематывал плёнку с записью коридора и уверенно нажимал потёртую кнопку «пуск». Вскоре наша несчастная, перепуганная группа с ужасом поняла, зачем именно нас заставили это смотреть.

Если бы голый мертвец, хватающий ни в чём не повинную женщину и загадочно исчезающий в одном кадре, был единственной проблемой на записи… Этого было бы более чем достаточно для расследования. Но всё оказалось гораздо, в разы хуже.

На зернистой плёнке не было вообще ничего подозрительного.

Точнее, не было монстра-трупа. Его словно не существовало. Вся остальная группа — Людмила Андреевна, я, трое сослуживцев Людмилы Андреевны и парень, неудачно вышедший из столовой, — были отчётливо видны на месте. Всё остальное происходило примерно так, как я это помнила.

Сначала я в панике несусь по коридору морга, истошно кричу и нелепо отскакиваю от стены, явно не справившись с резким поворотом на скорости. Я даже не помнила и не осознавала, что врезалась в стену — вот насколько сильно я была напугана в тот момент.

Появляются остальные четверо свидетелей, и я на полной скорости врезаюсь в сгрудившуюся группу. Мы все синхронно поворачиваемся и напряжённо смотрим на… на абсолютную пустоту. Ничего нет. Никого. Людмила Андреевна решительно делает уверенный шаг вперёд, явно отчитывая невидимого глазу монстра за дурацкий розыгрыш.

А вот и та часть записи, которую было действительно невозможно, немыслимо сложно объяснить с точки зрения логики. Людмилу Андреевну резко дёрнули с ног — словно невидимой силой схватили и потащили — она по инерции врезается в остальных испуганных людей. Все разом визжат от ужаса и беспорядочно падают на стену в один миг, сталкиваясь друг с другом, и Людмила Андреевна просто исчезает. Растворяется.

Полицейский молча поставил запись на паузу, методично перемотал назад и проиграл снова. И ещё раз. Когда никто из нашей растерянной группы не смог внятно объяснить, что же именно было на записи — или, точнее, чего категорически на ней не было, — начался настоящий, серьёзный допрос.

Нас всех оперативно разделили по разным маленьким комнатам. Каждого допрашивал отдельный офицер, настойчиво требуя описать произошедшее в мельчайших деталях. Я прекрасно понимала, что мне придётся хуже всех остальных, ведь именно я была несчастливой обладательницей пристального внимания монстра и его первой, главной целью.

— Итак, — спокойно начал офицер, устало садясь на стул напротив меня в тесном кабинете, который мы временно заняли для допроса. Они допрашивали всех прямо здесь, в морге, а не в участке, в слабой надежде быстро разобраться до конца рабочего дня и отпустить всех измученных свидетелей по домам. — Расскажите ещё раз для меня всю историю. С самого начала.

Я уже дважды подробно рассказала им всё в точности как было. И, учитывая неоспоримый факт, что у полиции были другие записи с камер наблюдения, где я отчётливо была видна в лаборатории морга за работой, пришлось во всём честно сознаться. Скрывать происшествие было совершенно бесполезно — меня засняли камеры.

— Сегодня утром мне поручили тело мужчины, умершего от множественных огнестрельных ранений, предположительно нанесённых из охотничьего дробовика. Я уже всё это подробно говорила, — устало произнесла я, чувствуя, как накатывает волна изнеможения. Мне отчаянно хотелось плакать навзрыд. По крайней мере, добрый офицер принёс мне горячий кофе из столовой, и я теперь вцепилась в тёплую пластиковую кружку обеими руками как в спасательный круг, как в последнюю надежду.

— Так точно, у нас это всё записано в протоколе, — подтвердил офицер, внимательно глядя в свои подробные заметки. — Было ли в этом теле что-то необычное? Что-то, что привлекло ваше внимание?

— Странная одежда, — припомнила я, прокручивая в памяти утро. — Выглядела очень старой — викторианской эпохи, возможно? Или романовской. Определённо не современная.

— Мы её изъяли для экспертизы, да, — кивнул офицер. — Что-то ещё показалось вам странным?

Слава богу, хоть какое-то материальное доказательство того, что этот загадочный мужчина был реальным человеком. Затем настал черёд более сложного, опасного выбора — таинственные отметины на его мертвенно-бледном лице. Раз фотографий тела в деле не было, я справедливо предположила, что на моей рабочей камере тоже не осталось никаких снимков — я просто не успела их сделать. Стоило ли сейчас говорить полиции о жутко совпадающих татуировках на его лице и моём запястье? Категорически нет. Я не хотела быть связанной с воскресшим монстром ни в каком виде, ни при каких обстоятельствах.

— Нет, гражданин начальник, — соврала я, глядя в кофе. — Ничего больше.

Офицер удовлетворённо кивнул.

— И что же случилось дальше? После начала вскрытия?

— Я аккуратно извлекала застрявшую картечь из грудной клетки, когда он, э-э… — Я замолчала на полуслове, уставившись в остывающий кофе и чувствуя, как снова предательски сжимается пересохшее горло.

Страх — поистине удивительная, первобытная эмоция, если хорошенько подумать. Его единственная биологическая цель — любой ценой сохранить нам жизнь. Показать максимально чётко, что безопасно, а что смертельно опасно. Дать нам реальную возможность выбраться живыми из ужасных, критических ситуаций. Но вот я сижу сейчас напротив вооружённого, серьёзного полицейского в безопасном помещении. Совершенно ясно и очевидно, что я в полной безопасности, что мне ничто не угрожает. Но одно лишь яркое воспоминание о том, как тот мёртвый мужчина резко сел на секционном столе и посмотрел на меня красными глазами, мгновенно пересушивало горло и заставляло руки мелко, неконтролируемо трястись.

— Я не имею к этому розыгрышу никакого отношения, — слабо, почти шёпотом проговорила я, умоляюще глядя на офицера. — Клянусь.

— Эй, эй, успокойтесь… — Офицер участливо протянул руку через стол и осторожно положил свою тёплую ладонь поверх моей холодной. Он был совсем молодым парнем, как и большинство участковых в нашем районе, и изо всех сил старался меня успокоить и поддержать. Что-то в мужчине в строгой форме всегда невольно заставляло меня чувствовать себя защищённой и улыбаться, как, я справедливо полагала, и большинство нормальных женщин. Тёплое прикосновение его руки действительно помогало вернуть самообладание, и я позволила ему не убирать ладонь. — Мы не утверждаем, что организатор — это вы. Вы не подозреваемая в чём-либо. Мы просто никак не находим логичных ответов на вопросы и отчаянно пытаемся во всём разобраться и поскорее найти вашу пропавшую коллегу живой и здоровой.

Я благодарно кивнула, откинулась на спинку неудобного стула и изо всех сил заставила бешено колотящееся сердце постепенно успокоиться. Офицер — его фамилия была Мальцев, я разглядела на бейдже — тактично убрал руку и терпеливо дал мне собраться с мыслями, чтобы наконец продолжить допрос.

— Он внезапно сел на столе, — выдавила я. — Труп просто резко поднялся, открыл глаза. Я от неожиданности закричала, упала на инструменты… кое-как схватила телефон и бросилась бежать оттуда что есть мочи, не оглядываясь. Он приказал мне грубо «вернуться» и строго «не бежать». Я совершенно уверена, что он хотел меня убить. Или хуже.

— Итак, по видеозаписи выходит, что вы просто стоите у стола и методично работаете с инструментами… абсолютно ни с чем конкретным, — офицер Мальцев тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Но действительно странно то, что мы отчётливо слышим его голос. У нас есть его настоящий голос на плёнке, это зафиксировано. Мы ясно видим, как вещи и инструменты падают сами по себе, словно их кто-то толкает. Что бы это ни было, оно определённо опрокинуло ваш рабочий стол с грохотом.

— И это вот то единственное, что вы находите по-настоящему странным во всей этой безумной истории? — не удержавшись, саркастически спросила я, чувствуя, как подступает истерический смех.

— Ну, э-э, — офицер запнулся, явно смутился, затем обречённо пожал плечами. — Всё это чертовски странно и необъяснимо, если честно.

— Да уж… — пробормотала я. — Ещё бы не странно.

Мы просидели в этом душном кабинете ещё добрых два часа. Офицер Мальцев методично, раз за разом задавал одни и те же вопросы, явно надеясь поймать меня на противоречиях или выявить новые детали. Но я упорно повторяла одну и ту же историю — потому что это была чистая правда, как бы безумно она ни звучала.

Когда меня наконец отпустили — с настоятельным требованием оставаться в городе и быть на связи — за окном уже сгущались ранние осенние сумерки. Барнаул в середине октября темнел рано, и морозный ветер пронизывал насквозь, стоило выйти на улицу.

Я медленно брела к остановке автобуса, кутаясь в тонкую куртку и размышляя о произошедшем. Татуировка на запястье жгла под рукавом — я чувствовала её, хотя технически это было невозможно. Совпадение? Вряд ли. Слишком много совпадений за один день.

Мне нужны были ответы. И я подозревала, что полиция их не найдёт — как они будут искать то, чего не видят камеры? То, во что не верят?

Нет, если я хочу понять, что произошло сегодня в морге, мне придётся разбираться самой. И первым делом — выяснить, что означает эта проклятая татуировка и почему она связывает меня с воскресшим мертвецом.

Автобус подъехал с привычным скрежетом тормозов. Я поднялась по ступенькам, прислонилась лбом к холодному запотевшему стеклу и закрыла глаза.

Это только начало, тихо прошептал внутренний голос. Что-то подсказывало мне, что он прав.

И я до смерти боялась узнать, что будет дальше.

Нина

Даже если от всего пережитого меня слегка подташнивало, я была рада хотя бы пище в желудке. И алкоголю, конечно же. Впрочем, тошноту вызывал, скорее всего, именно он — крепкий коньяк на голодный желудок никогда не был лучшей идеей. Но, чёрт возьми, оно того стоило! Лёгкий хмельной туман в голове делал этот кошмарный день хоть сколько-нибудь терпимым, смягчал острые углы реальности, которая всё никак не желала укладываться в привычные рамки.

Сидя в полупустом баре на окраине Барнаула, где редко задавали лишние вопросы и не разглядывали посетителей слишком пристально, я рассказала Грише обо всём — о странных отметинах на лице того мертвеца, о том, как он встал и пошёл, словно кукла на невидимых нитях, об его острых, неестественно длинных клыках, которые блеснули в холодном свете морга. Гриша слушал молча, лишь изредка прикладываясь к своей рюмке, и его лицо с каждой минутой становилось всё более бледным. А потом он, разумеется, произнёс вслух то, о чём я боялась даже подумать.

— Погоди-ка. Так этот тип был вампиром, что ли?

— Нет! — я чуть не подавилась своим коньяком, и ледяные кубики звякнули о края бокала. — Нет, это всё ерунда. Бред сивой кобылы. Вампиров не бывает. Их просто не существует в природе.

— Но он же был трупом, — не унимался Гриша, наклоняясь ближе и понижая голос до напряжённого шёпота. — Мёртвым. Холодным. А потом вдруг взял и ожил. И у него были клыки, ты же сама видела. И у тебя есть татуировка, которую ты не помнишь, как сделала. Совпадающая с теми, что ты видела на его лице. Я считаю, мы имеем полное право на небольшую долю здорового заблуждения и конспирологии.

— А я — нет, — выдохнула я, сгорбившись и уткнувшись лицом в ладони, словно пытаясь спрятаться от окружающей действительности. — Если у него и впрямь были такие же узоры, что это вообще значит? Я что теперь, мишень для какой-то странной сверхъестественной секты? Жертва какого-то мистического культа?

— Не знаю, — Гриша тяжело вздохнул, и его плечи поникли. — Но всё это должно быть связано. Обязательно должно! Слишком уж невероятно, чтобы быть простым совпадением. Такого не бывает.

Он был прав, и я это знала. Мысль о том, что эти два события никак не связаны между собой, казалась ещё более нелепой, чем всё остальное происходящее. Так или иначе, отметина на моём запястье имела самое прямое отношение к тому не-умершему-совсем-не-вампиру, который очутился на моём столе в морге. Вопрос был лишь в том — какое именно?

После ужина и пары крепких напитков, не желая вызывать такси после того, как последняя маршрутка уйдёт на стоянку, мы расплатились и двинулись к ближайшей остановке. Холодный октябрьский ветер трепал волосы и пробирался под воротник куртки, заставляя поёжиться. Гриша, хоть и не признавался вслух, с наступлением ночи выглядел всё более озабоченным и бледным, словно привидение. Его взгляд то и дело метался по сторонам, выискивая опасность в каждой тени. Он попросился переночевать на моём диване, и я с огромной радостью согласилась. Альтернативой было спать при включённом свете, что я, наверное, всё равно собиралась делать. Хотя, чёрт побери, свет вряд ли поможет против того, что происходило сегодня.

Мы уже прошли примерно половину пути по пустынным улицам, когда вдруг Гриша резко остановился, словно налетев на невидимую стену.

— Гриш? — обернулась я к нему, недоумевая.

Но он не шевелился и не отвечал. Он просто смотрел куда-то позади меня, и глаза его стали совершенно круглыми от неподдельного ужаса, а лицо побелело настолько, что стало похоже на мел или гипсовую маску. Даже в тусклом свете уличных фонарей это было хорошо заметно.

— Гриша? — снова позвала я, на этот раз громче, но тщетно. Он замер, превратившись в статую.

Значительная часть моего существа отчаянно не хотела оборачиваться, чтобы увидеть то, что превратило Гришу в застывшее изваяние. Инстинкт самосохранения вопил, что лучше не знать, лучше развернуться и бежать, не оглядываясь. Но когда я всё же обернулась, мои худшие опасения оправдались с лихвой. Лучше бы я не смотрела. Гораздо лучше было бы, если бы я побежала со всех ног, не задавая вопросов.

Посреди дороги, прямо на разделительной полосе, стоял мужчина.

По крайней мере, я предположила, что это был мужчина.

Судя по его чудовищным размерам, это мог быть и небольшой автобус или танк.

На нём были полные латы — настоящие, боже правый, средневековые доспехи, словно сошедшие с экрана исторического блокбастера или со страниц фэнтезийного романа. Они покрывали его тело с головы до пят, не оставляя ни единого незащищённого участка, но, в отличие от музейных экспонатов, которые я видела на школьных экскурсиях, когда мы ездили в Санкт-Петербург, отдельные пластины этих доспехов были словно выкованы из кусков странного камня или чёрной вулканической лавы, а не из привычной стали. Они соединялись друг с другом причудливым, почти биологическим, органическим образом, напоминая хитиновый панцирь гигантского насекомого или экзоскелет какого-то доисторического чудовища.

Вся эта броня была усеяна шипами разного размера, выглядела невероятно яростно и зловеще и, без малейшего сомнения, была создана не только для защиты, но и для устрашения противника. И надо честно признать, на обоих фронтах она работала безупречно — я была в равной степени уверена, что эта штука выдержит танковый снаряд, и что я сейчас наложу в штаны от одного только вида.

Незнакомец был невероятно огромен. Его голову скрывал полный закрытый шлем, искажавший и без того чудовищные пропорции и делавший их ещё более пугающими. Шлем вздымался вверх, образуя два величественных, закрученных по спирали и поистине демонических рога, словно позаимствованных у дракона из старых легенд или у библейского демона. Рога и общая массивность доспехов не позволяли точно определить его истинный рост, но от асфальта до самой макушки набиралось почти два с половиной метра, а то и больше.

Даже без брони он должен был быть невероятно широк в плечах и мускулист, чтобы вообще носить на себе такую чудовищную тяжесть и при этом двигаться. В одной руке он с видимой лёгкостью держал меч длиной метра в полтора, не меньше — полноценный двуручный клинок. Латная перчатка, сжимавшая массивную рукоять, была оснащена стальными когтями на каждом пальце, острыми и угрожающими, как и всё остальное в его облике.

И на каждой, абсолютно на каждой видимой поверхности его доспехов был вырезан один и тот же орнамент — сложный, витиеватый узор из переплетающихся линий. Тот самый орнамент, идентичный до мельчайших деталей тому, что теперь красовался на моём запястье в виде необъяснимой татуировки.

— Владыка Каел передаёт вам свой сердечный привет, — раздался мягкий женский голос, и я вздрогнула. — Он желает вам только добра и процветания. Мы не желаем вам зла и искренне просим вас проследовать с нами. Это не займёт много времени.

Он был не один.

Позади него и чуть в стороне, словно в его тени, стояла женщина. Я не сразу её заметила, будучи полностью шокирована и загипнотизирована видом гиганта в латах. Та, что говорила сейчас, обладала роскошными длинными, до самого пояса, волосами цвета воронова крыла, которые струились по её спине волной. На ней было алое платье, которое обтекало её тело, словно слои дорогого шёлка или атласа. Глубокий разрез спереди доходил едва ли не до пупка, обнажая бледную кожу, и подобный откровенный наряд вряд ли сошёл бы за приличную одежду где бы то ни было в нашем провинциальном городе, особенно в октябрьскую прохладу. Но её это, похоже, нисколько не смущало, и холод тоже не беспокоил. Впрочем, платье было далеко не самой странной и примечательной деталью её загадочного образа.

Верхнюю половину её лица скрывала гладкая алая маска без каких-либо украшений. В ней не было прорезей для глаз, и она полностью скрывала всё от переносицы и выше, заканчиваясь где-то у линии роста волос. Поперёк маски шла ломаная, с зазубренными краями спираль, выгравированная на поверхности и сиявшая ярким золотом под тусклым жёлтым светом уличных фонарей.

Именно она и произнесла эти слова, и её полные алые губы тронула мягкая, почти сочувственная улыбка, пока она стояла, безмятежно сложив изящные руки перед собой. Она была разительным, почти шокирующим контрастом бронированному колоссу, рядом с которым стояла — хрупкая фарфоровая статуэтка рядом с бронзовым монументом. Выражение её лица — точнее, то, что я могла разглядеть из-под маски — не было злым или угрожающим. Скорее, отстранённым, спокойным и даже жалостливым, словно она смотрела на глупых детей, которые вот-вот сделают ошибку.

Те немногие прохожие, что ещё оставались на улице в столь поздний час, при виде этой картины быстро развернулись на сто восемьдесят градусов и поспешили прочь, явно не желая иметь дела с происходящим. Две странные фигуры, казалось, не интересовались больше никем вокруг. Их интересовали исключительно мы с Гришей, и это было ещё страшнее.

— Гриша… — тихо прошептала я, осторожно пятясь назад и натыкаясь спиной на друга, который всё ещё стоял позади меня, парализованный ужасом и неспособный пошевелиться.

Столкновение встряхнуло его, вырвало из ступора, и он резко схватил меня за руку, сжав так крепко, что стало больно.

— Нам нужно уходить, — прошептала я, и мои слова были едва слышны даже для меня самой. — Прямо сейчас.

— Владыка Каел настаивает, что бегство — не самое лучшее и разумное решение в вашей ситуации, — произнесла женщина, и её алые губы изогнулись в чуть более широкую улыбку, обнажив ровные белые зубы. Даже несмотря на её слова, тон оставался бархатным, почти успокаивающим. — Хотя, признаюсь честно, это бывает весьма и весьма забавно наблюдать.

Это была последняя капля, переполнившая чашу.

Мы с Гришей одновременно развернулись на месте и — во второй раз за этот бесконечный, кошмарный день — я бросилась бежать, спасая свою драгоценную жизнь. Грише пришлось немедленно отпустить мою руку, чтобы мы не мешали друг другу и не путались под ногами. Мы понеслись по пустынной улице, выжимая из себя всю скорость, на какую только были способны наши нетренированные тела.

Я не была тренированным бегуном и никогда им не являлась. Да, я исправно ходила в тренажёрный зал пару раз в неделю, чтобы поддерживать форму и не заплыть жиром, но в основном тягала железо и занималась с гантелями. Я от всей души ненавидела кардионагрузки и особенно бег. И сейчас я жестоко корила себя за то, что не уделяла ему достаточно времени и внимания. Эти навыки очень бы мне сейчас пригодились, когда от них зависела моя жизнь. Мои лёгкие горели адским огнём, сердце бешено колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть наружу, а в глазах предательски темнело и плыло. Всё это можно было списать на страх. Да, конечно. Именно так. Разумеется, именно страх, а не моё отвратительное физическое состояние.

Не знаю, сколько времени или остановок мы пробежали, прежде чем Гриша внезапно и резко свернул в тёмный переулок между двумя пятиэтажками. Я проскочила мимо по инерции и, опасно заскользив по обледеневшему октябрьскому асфальту, с трудом затормозила, едва не упав. Я неуклюже обернулась, чтобы броситься вслед за другом в укрытие.

И замерла на месте.

Нет. Этого просто не может быть. Это невозможно.

Как что-то настолько огромное и массивное может двигаться так невероятно быстро?

Он стоял там — человек в чудовищных латах — всего в каких-то двадцати шагах от меня, преграждая путь. Совершенно неподвижный, он молча наблюдал за мной, слегка склонив голову набок, словно любопытный учёный, внимательно рассматривающий интересный экземпляр жука под микроскопом. И на нём не было ни единого признака недавней погони или хотя бы намёка на усталость — ни тяжёлого дыхания, ни дрожи в мышцах. В то время как я сама была всего лишь потной, жалко задыхающейся и до смерти испуганной развалиной, еле стоящей на подгибающихся ногах.

Пустые, совершенно чёрные, зазубренные прорези его шлема были неотрывно прикованы ко мне. Сам шлем был искусно стилизован под драконью голову — или древний череп дракона. Или, возможно, и то, и другое одновременно, образуя жуткий синтез. Под ним не было видно абсолютно ничего — ни лица, ни глаз, ни намёка на человечность, и возникала совершенно безумная мысль, что внутри вообще никого нет, что это просто пустые доспехи, движимые тёмной магией.

Если целью было напугать до потери сознания — то это сработало на все сто процентов. Я невольно вскрикнула и снова рванула с места, не в силах контролировать свои действия. Я успела сделать всего три отчаянных шага, пытаясь развить скорость, как что-то массивное, тяжёлое и совершенно неумолимое вцепилось в мою руку стальной хваткой. Резкая остановка на полной скорости должна была бы швырнуть меня лицом вперёд на промёрзший асфальт, если бы то, что схватило меня, тут же не подхватило и не поставило обратно на ноги с лёгкостью, с какой обращаются с лёгкой детской игрушкой или тряпичной куклой.

Мою руку сковал жёсткий стальной обруч, но я всё равно отчаянно дёргалась и изо всех сил пыталась вырваться из захвата. Бронированный человек преодолел те пять метров расстояния буквально за долю секунды, с абсолютно нечеловеческой скоростью. Что было ещё хуже и пугающее — он двигался почти совершенно бесшумно для существа, носящего на себе целый танк металлической брони. Тяжёлая латная рукавица безжалостно сдавила моё плечо, не оставляя ни малейших шансов на побег или освобождение.

— Отпусти! — закричала я во весь голос, не заботясь о том, кто может услышать. — Отпусти меня немедленно!

Он лишь молча смотрел на меня сверху вниз, безмолвный, грозный и абсолютно невозмутимый. Он медленно наклонил голову в другую сторону, точь-в-точь как немецкая овчарка, искренне пытающаяся понять команду своего хозяина. Ни одно моё движение не могло сдвинуть его с места даже на миллиметр. Я со всей силы пнула его тяжёлым осенним сапогом по ноге, целясь в колено, но ощущение было абсолютно такое, будто я изо всех сил бьюсь о гранитную скалу или бетонную стену. Он даже не дрогнул и не пошевелился. Единственным результатом моих усилий стала резкая, пронзительная боль, молнией пронзившая мою собственную ногу от пальцев до бедра.

Чудовище медленно подняло другую свободную руку, и я понятия не имела, что именно он задумал и собирался сделать, но он внезапно замер на месте, услышав громкий оклик где-то позади себя.

— Эй, мудак! — раздался знакомый голос.

Монолитное создание неспешно повернуло массивную голову вверх по улице, туда, откуда донёсся звук. Там, метрах в тридцати, стоял Гриша — источник помех и неожиданный спаситель. В его протянутой руке, прямо на меня направленной, был пистолет — я узнала его служебный «Макаров».

— Отпусти её, — твёрдо потребовал он, и его голос почти не дрожал.

Чудовище не сделало этого. Более того, оно вообще не пошевелилось и не отреагировало никак. Просто продолжало молча смотреть на Гришу через прорези шлема, застыв, как древнее изваяние или памятник.

— Последний шанс, урод, — предупредил Гриша, и я услышала, как взведён курок. — Говорю в последний раз.

Тварь медленно развернулась к нему всем корпусом, безжалостно потащив за собой и меня, словно я весила не больше пустого мешка. Его свободная рука поднялась вверх, и ладонь с острыми стальными когтями была обращена вперёд и вниз, словно собираясь схватить что-то невидимое в пустоте воздуха. Странный красноватый свет, до жути похожий на крошечные алые молнии или электрические разряды, внезапно заплясал и затрещал между его металлическими пальцами. Я не могла сдержать испуганного всхлипа, когда эта мистическая энергия быстро сгустилась в плотный сгусток, и тот самый зловещий длинный клинок, который я видела раньше, материализовался в руке монстра буквально из ничего. В одно мгновение его рука перестала быть пустой, и в ней грозно замерло смертоносное, испещрённое сложными узорами лезвие.

Для любого другого нормального человека это было бы тяжёлое оружие строго на две руки. Для этого существа он держал его одной рукой, словно невесомое пёрышко или детскую игрушку. И он вызвал его буквально из ниоткуда, из воздуха. Чудовище увереннее и крепче сжало массивную рукоять меча обеими руками и решительно нацелило острый конец клинка в сторону Гриши. Это был ясный и недвусмысленный ответ на его вызов и угрозу.

Если Гриша так отчаянно хотел боя — этот тип был совершенно не прочь удовлетворить его желание.

— Ох, блядь, — протяжно простонал Гриша в неподдельном страхе, но это не помешало ему прицелиться и решительно выстрелить.

Я бы в другой ситуации боялась, что он может случайно попасть в меня, если бы твёрдо не знала, что Гриша — отличный и опытный стрелок с многолетним стажем. Да и монстр в латах был размером примерно с небольшой внедорожник или микроавтобус, так что промахнуться мимо такой туши было бы физически сложно даже при большом желании. К тому же, если честно, мне казалось, что я уже давно превысила свою дневную норму по части страха и ужаса — больше бояться было просто нечего.

Гриша быстро выпустил несколько пуль одну за другой. Монстр стоял совершенно неподвижно, будто вкопанный, и каждая пуля с громким металлическим звоном отскакивала от его магических доспехов рикошетом, не причиняя ни малейшего видимого вреда или даже дискомфорта. Словно с ним вообще ничего не происходило, словно Гриша швырял в него не смертоносные куски свинца, а безобидные резиновые мячики.

Я рефлекторно пригнулась, инстинктивно закрыв голову свободной рукой, когда услышала, как пули с характерным звоном рикошетят от непробиваемой брони и с глухими ударами впиваются в кирпичные стены ближайших пятиэтажных домов. Стекло припаркованной неподалёку старенькой отечественной «девятки» звонко и мелодично разбилось вдребезги. Дело было совсем не в том, что Гриша неумело промахивался — эта проклятая тварь была буквально и абсолютно пуленепробиваемой, защищённой какой-то немыслимой магией.

— Беги, Гриш! — отчаянно закричала я во весь голос. — Убирайся отсюда! Спасайся! — Может быть, у него ещё оставался хоть какой-то шанс сбежать и выжить, пока это чудовище возилось со мной.

Бронированный монстр внезапно издал низкий, утробный рык — это был первый звук, который я вообще от него услышала за всё время. Ему совершенно очевидно не понравилось, что в него стреляют из огнестрельного оружия. И в следующее мгновение я внезапно оказалась на холодной земле. Он небрежно швырнул меня на обледеневший асфальт, как ненужную тряпичную куклу, отбросив в сторону. Я с силой и болезненно выдохнула весь воздух из лёгких, всем телом ударившись о твёрдую землю.

Теперь латный человек уверенно шагал по направлению к Грише, сжимая в руке призванный меч. Если мой друг и не смог причинить ему никакого физического вреда своими выстрелами, то уж точно сумел основательно разозлить и вывести из себя. Гриша быстро осознал, в каком отчаянном и почти безнадёжном положении он оказался, и осторожно отступил на шаг назад, поднимая руки.

— Э-э, слушай, давай спокойно поговорим, ладно? — голос его заметно дрожал. — Кто вы вообще такие? Что вам от нас нужно? Может, мы могли бы договориться?

В ответ чудовище не произнесло ни единого слова, а лишь неумолимо продолжило медленное преследование. Оно целенаправленно шло на Гришу. Кралось к нему. Бронированный человек явно не спешил никуда, словно этот бронированный монолит был настолько абсолютно уверен в своём неизбежном успехе, что торопиться просто не было смысла. И пока что мы с Гришей действительно не представляли для него никакой реальной угрозы. Даже огнестрельное оружие не причиняло ему абсолютно никакого вреда и даже не замедляло его поступь.

Внезапным, размытым движением, настолько быстрым, что я едва уловила его краем глаза, тварь молниеносно рванула вперёд с совершенно невозможной скоростью. Быстрее, чем я вообще могла уследить взглядом, быстрее, чем должно быть физически возможно. Он резко взмахнул своей когтистой лапой и одним ударом выбил пистолет из руки Гриши, отправив оружие звенящей железякой скользить и подпрыгивать по неровному тротуару.

Гриша испуганно вскрикнул и инстинктивно отпрянул назад, едва не споткнувшись.

— Беги, Нина! — отчаянно крикнул он через плечо, оборачиваясь. — Беги, не останавливайся! — И он немедленно бросился прочь вглубь того самого переулка, в котором пытался скрыться в первый раз.

Делать было совершенно нечего — только бежать со всех сил. Других разумных вариантов просто не оставалось, если я хотела остаться в живых. Я с трудом вскочила на подгибающиеся ноги, быстро подбежала к валяющемуся пистолету и схватила его дрожащими руками. Может быть, если мы разбежимся в разные стороны, нам удастся его запутать и оторваться от преследования. По крайней мере, хотя бы один из нас двоих точно спасётся и выживет, верно? Такова была надежда. Я развернулась и рванула бежать в совершенно противоположном направлении от Гриши.

Я пробежала примерно две улицы, может быть чуть больше, прежде чем мне пришлось остановиться, чтобы хоть немного перевести дух и не умереть от разрыва сердца. Я тяжело прислонилась к холодной кирпичной стене в том самом тёмном переулке, куда свернула, спасаясь, и согнулась пополам, с трудом упёршись дрожащими руками в колени. Я отчаянно пыталась удержать в желудке недавний ужин и жадно вдохнуть хоть немного драгоценного воздуха в горящие лёгкие. Чёрт возьми, мне так отчаянно нужен был воздух. Святые небеса… что же мне теперь делать? Немедленно звонить в полицию? Даже если дежурный не поверит ни единому слову, хуже точно не станет. Либо этот монстр таинственно исчезнет, и я буду в относительной безопасности — либо они своими глазами взглянут на него и срочно вызовут СОБР. Или даже армию с танками и вертолётами.

На меня внезапно упала длинная тень. Что-то настолько высокое и массивное, что полностью заслонило собой тусклый уличный фонарь метров тридцать позади меня. Я с леденящим душу, парализующим предчувствием сразу же поняла, что это определённо не Гриша, и медленно подняла голову вверх, чтобы наконец получить ответ на вопрос, кого же именно из нас двоих в итоге преследовал человек в латах.

Меня. Он целенаправленно преследовал именно меня, а не Гришу.

Он медленно и неотвратимо подходил ко мне, всё так же совершенно не спеша, словно у него была целая вечность. Когда я в панике попыталась снова сорваться с места и бежать, он молниеносно рванул вперёд и внезапно материализовался прямо передо мной, преграждая путь. Это было почти как мгновенная телепортация или перемещение в пространстве, настолько невероятно быстро он двигался, когда хотел. Я мысленно добавила это сверхъестественное умение в постоянно растущий список совершенно сумасшедшего невозможного дерьма, увиденного и пережитого мной за сегодняшний бесконечный день. Одна массивная латная рукавица снова крепко сомкнулась на моей руке выше локтя и безжалостно сжала её — достаточно сильно и болезненно, чтобы причинить острую боль, но не настолько, чтобы сломать кость.

Было совершенно очевидно и понятно даже мне, что он без малейших усилий мог раздробить мне руку в труху, стоило ему лишь чуть сильнее сжать свои стальные пальцы. Ему не составило бы абсолютно никакого труда переломить меня пополам, словно сухую тонкую ветку или спичку. Посыл был предельно ясен и недвусмысленен: если я осмелюсь попытаться бежать ещё раз, он обязательно заставит меня горько пожалеть об этом решении. И боль будет намного, намного сильнее.

Он грубо оттащил меня от защитной стены, и я наконец-то смогла взглянуть на него внимательнее, впервые действительно рассмотрев этого монстра вблизи в тусклом свете. Человек под тяжёлыми доспехами был ростом никак не меньше двух метров — и даже более двух метров — судя по видимому уровню его широких плеч. Там, где металлическая маска-шлем заканчивалась у основания, я неожиданно увидела его обычную человеческую шею, одетую во что-то чёрное, похожее на плотную ткань или кожу.

Хотя бы это успокаивало — значит, он действительно не был пустыми магическими доспехами, самостоятельно бегающими за мной с очевидной целью убийства или похищения. Это уже определённый плюс. Каким-то странным образом это делало его чуть менее жутким и пугающим — осознание того, что внутри этой брони всё-таки кто-то реальный есть. Если у него есть вполне обычная шея, обтянутая чёрной тканью, значит, внутри точно кто-то живой находится.

Его открытая шея.

И тут все те многочисленные годы, бездумно потраченные на регулярный просмотр фильмов ужасов и боевиков по ночам, наконец-то сослужили мне неожиданную службу. Откуда-то из самых тёмных глубин моего сознания, из первобытного страха, бушующего адреналина или просто животной инстинктивной потребности выжить любой ценой, я внезапно нашла в себе силу и решимость, чтобы сделать нечто по-настоящему умное впервые за весь этот кошмарный вечер.

Я резко подняла тяжёлый пистолет Гриши, который подобрала с холодной земли, и с силой уперла его холодное дуло прямо в узкую щель в его мощных доспехах — там, где заканчивалась защитная маска и начинались массивные наплечники. Я решительно направила ствол вверх, под его подбородок, что было на удивление легко сделать, учитывая значительную разницу в нашем росте. И прежде чем он вообще успел как-то среагировать на мои действия или остановить меня, я, не раздумывая больше ни секунды, изо всех сил нажала на спусковой крючок.

Оглушительный выстрел прогремел в тесном переулке.

За свою не самую короткую жизнь я видела очень, очень много крови.

Честно говоря, в моей профессиональной жизни её было более чем предостаточно. Начиная от многочисленных фильмов ужасов, которые я добровольно и с удовольствием смотрела по ночам в обнимку с конфетами, заканчивая настоящими мёртвыми телами на моём рабочем столе в городском морге, годами напряжённой работы квалифицированным фельдшером скорой помощи и постоянной службы в качестве спасателя-добровольца в местном отделении МЧС.

Я видела огромное количество отвратительных, изувеченных людей, включая того несчастного парня, который совершенно не уважил технику безопасности при работе с промышленным токарным станком на заводе, когда я ещё работала на «скорой». Я видела множество по-настоящему отвратительных, мерзких вещей, вообще. Но тот мощный фонтан горячей алой крови, что внезапно брызнул на меня густой струёй, едва не заставил мой поздний ужин немедленно проделать стремительный обратный путь вверх по пищеводу. Это было совершенно иначе, чем всё, что я видела раньше. Это было ужасающе свежо. Это было по-настоящему, здесь и сейчас. И самое страшное — это была целиком и полностью моя личная вина и ответственность.

Я застыла на месте, словно окаменела, совершенно не зная, что делать дальше или даже о чём думать, пока отчётливо ощущала липкое тепло чужой крови на холодной коже своей руки и лица. Кровь была такой горячей, почти обжигающей.

Спустя целую вечность, которая на самом деле показалась лишь мгновением, массивный человек тяжело рухнул на колени с глухим стуком, его железная хватка на моей руке наконец-то ослабла и разжалась, и он беспомощно упал вперёд. Он замер в таком положении на долгое мгновение, словно раздумывая, а затем с тяжёлым, гулким стуком и громким лязгом металлической брони окончательно повалился на бок, подняв облачко пыли.

Я медленно, на ватных ногах попятилась к спасительной стене, с трудом сглатывая огромный ком в пересохшем горле и изо всех сил пытаясь не испачкать серый тротуар жидким содержимым своего бунтующего желудка, пока тёплая липкая жидкость медленно стекала по моей коже. Я судорожно стала отчаянно стирать её с лица дрожащей рукой и с ужасом поняла, что мои руки безостановочно и отчаянно трясутся, словно в лихорадке.

Я только что хладнокровно застрелила человека. Я только что убила живого человека. Я только что застрелила человека насмерть.

Эти страшные слова бесконечно крутились и повторялись у меня в голове, как безнадёжно заевшая старая пластинка. Это была чистая самооборона, законная защита жизни. Но это было совершенно неважно; я всё равно застрелила его. Он активно преследовал меня с оружием. Он вообще не казался нормальным человеком. Он буквально вызвал огромный меч из абсолютного ничего, из воздуха. Это всё неважно; я застрелила его в упор. Он сейчас мёртв и лежит в луже крови. Он истекает кровью прямо передо мной. Следовательно, я совершенно точно застрелила живого человека насмерть. Мои спутанные мысли беспорядочно путались и метались, отчаянно пытаясь хоть как-то осмыслить только что произошедшее.

Всё, абсолютно всё, чего я хотела в этом огромном мире — это немедленно оказаться как можно дальше отсюда. Быть наконец-то дома, в безопасности, в тёплой постели под одеялом. Чтобы всё это ночное происшествие оказалось дешёвой фальшивкой, нелепым лихорадочным бредом больного воображения. Может быть, я на самом деле лежу в коме в больнице, и всё это — просто причудливое порождение моего умирающего мозга, поражённого раком или инфекцией.

Я сильно ударила себя ладонью по бедру, отчаянно пытаясь проснуться от кошмара. Нет, не помогло. Было просто очень больно, а я всё ещё находилась здесь, в этом холодном переулке. Я только что в упор застрелила человека. Мысль совершенно не отпускала, постоянно возвращалась, угрожая полностью вытеснить всё остальное и окончательно ввергнуть меня в полномасштабный нервный срыв с истерикой.

«Нет, идиотка! Нет, прекрати! Паниковать будешь потом, позже. Сначала срочно реши проблему. Паниковать успеешь потом». Какая-то глубокая часть моей профессиональной подготовки опытного фельдшера скорой помощи внезапно дала о себе знать, включилась автоматически. Паниковать строго потом. Я вполне смогу позволить себе роскошь хорошей паники несколько позже, когда окажусь в безопасности.

Я осторожно поставила всё ещё тёплый пистолет на предохранитель, как учил Гриша, и аккуратно сунула его в свою потрёпанную сумку. Лихорадочно порывшись в ней, я наконец нашла мятую бумажную салфетку от утреннего кофе из автомата, заткнутую туда на всякий случай ещё утром. Я отчаянно и судорожно пыталась хоть как-то стереть липкие брызги со своего лица и дрожащих рук, но получалось плохо. Мне срочно нужно было как можно быстрее добраться до дома. Я точно не могла поехать на маршрутке в таком ужасном виде, не могла спокойно вызвать такси — водитель немедленно вызовет полицию. Оставался только один реальный вариант передвижения.

Идти пешком через весь город. По крайней мере, на улице уже довольно поздно и достаточно темно. Может быть, меня никто особо не заметит в темноте. Я быстрым, почти бегущим шагом вышла из мрачного переулка и решительно направилась в сторону дома. Добираться пешком через весь Барнаул предстояло минимум час или даже два, но реального выбора у меня сейчас просто не было.

Достав из глубокого кармана куртки мобильный телефон липкими пальцами, я немедленно позвонила Грише. Длинный вызов прозвонил несколько томительных раз и в итоге ушёл на автоответчик. Я не стала ничего ему говорить или оставлять сообщение. Вместо этого я молча сбросила звонок и тут же набрала его номер снова, и снова.

Я только что хладнокровно застрелила человека. Огромного человека в полных средневековых латах, который настойчиво пытался сделать… честно говоря, кто вообще знает, что именно. Я напряжённо попыталась восстановить в затуманенной памяти всю цепь произошедших событий. Та загадочная женщина в длинном красном платье и странной алой маске без прорезей. Она совершенно чётко сказала, что некий «Владыка Каел» — это того ли человека я только что застрелила в упор? — вежливо просил нас пойти с ним куда-то.

Значит, он пытался нас обоих похитить? Зачем это ему нужно? Куда он собирался нас тащить? Кто он вообще такой? Какое отношение всё это имеет к загадочной отметине на моей руке или к тому ожившему трупу с клыками, что напал на меня в морге? Каел теперь окончательно мёртв. Я же застрелила его в упор, пуля вошла прямо в череп снизу, так что теперь он больше не проблема для нас. Но что насчёт той таинственной женщины в алом красном платье, со странной золотой маской на лице?

Восемь настойчивых звонков Грише подряд, и так никто и не ответил на том конце, так что я наконец-то с тяжёлым сердцем сдалась. Попробую дозвониться ещё раз через час-другой, когда он успокоится. Что-то в унылой монотонности долгой ходьбы по ночному городу и полном одиночестве заставило всё разом обрушиться на меня. Всё произошедшее за день навалилось на мои плечи тяжким грузом, словно внезапный удар кирпичом по голове. Без Гриши рядом, который мог бы помочь нести этот невыносимый груз и разделить ответственность, горячие слёзы, которые я упорно сдерживала весь этот бесконечный день, наконец вырвались наружу помимо воли и потекли по моему грязному лицу.

По крайней мере, вокруг на улицах не было абсолютно никого, кто мог бы увидеть меня — окровавленную, грязную и горько плачущую, одиноко бредущую по пустынным ночным улицам Барнаула в полном одиночестве. Я безнадёжно вытерла горячие слёзы той же грязной салфеткой и просто дала им свободно излиться, не сдерживаясь больше.

Теперь главной задачей было принять всё случившееся как свершившийся факт, как данность. У меня есть необъяснимая татуировка, которую невозможно логически объяснить — ладно, пусть, но она совершенно точно есть на коже. Установленный факт. На меня жестоко напал мёртвый труп человека, каким-то образом восставший из мёртвых. Крайне маловероятно, но абсолютная реальность. Нас с Гришей активно преследовал настоящий монстр в полном латном средневековом облачении, который мог двигаться намного быстрее, чем я вообще способна была увидеть глазом. Полный абсурд, но правда.

Всё, на что я теперь могла искренне надеяться — это то, что Гриша в полном порядке и безопасности. Что он просто уронил свой телефон во время бегства. Что ему всё-таки удалось благополучно сбежать от преследования, и он сейчас в безопасности где-то. Что те неизвестные люди, которые охотятся на нас, не послали за нами двоими ещё кого-то опасного. И тут меня неожиданно осенила внезапная догадка, которая одновременно вызвала и животный страх, и леденящий ужас.

А что, если они охотились именно за этими загадочными отметинами?

Я быстро закатала рукав куртки и внимательно посмотрела на маленькую чёткую татуировку у себя на запястье, нервно выдыхая дрожащее прерывистое дыхание. Эти мистические знаки были единственным, что логически связывало абсолютно всё воедино в одну картину. Единственное, что прямо соединяло меня с тем ожившим трупом в морге и чудовищным человеком в красных магических доспехах. Если они действительно охотились за обладателями этих знаков, тогда… была одна единственная вещь, которую я могла попытаться сделать для спасения.

Был лишь один известный мне способ, чтобы навсегда избавиться от неё.

Я громко и совершенно безнадёжно простонала в пустоту ночи.

Ох, как же невыносимо больно это будет.

Нина

Вдох. Выдох.

В этом нет ничего ужасного, правда? Другого выбора у меня попросту не оставалось. Либо это, либо смириться и ничего не делать. А бездействие было хуже всего. Бездействие означало, что я признаю своё бессилие — а я ненавидела чувствовать себя беспомощной больше всего на свете.

Я сидела на кухонном табурете и смотрела на своё левое запястье, на эту зловещую метку. До сегодняшнего дня она была просто странным, сюрреалистичным, но безобидным рисунком. А потом за мной погнались два разных чудовища с идентичными символами. Под рукой я расстелила одно из старых, потёртых полотенец, что вечно валяются на полке на всякий пожарный случай. Они всегда выручают — вытереть лужу, подстелить во время ремонта, а то и для… домашней хирургии.

Ну, знаете. Обычные бытовые мелочи.

Вся моя аптечка первой помощи была разложена на столешнице — солидный арсенал, оставшийся со времён работы фельдшером в городской скорой. Выбросить такое наследство было попросту жалко. Тем более что всё это добро я когда-то вытащила из больничных запасов перед увольнением — пусть хоть какая-то компенсация за мизерную зарплату и ночные смены.

Я тяжело вздохнула и потянулась к металлической рукоятке, торчащей из гранёного стакана с медицинским спиртом. Достала свой монтажный нож и с тоской посмотрела на тонкое лезвие. Отступать некуда. Так надо.

Если я смогу срезать эту штуку с себя, есть мизерный шанс, что я окажусь в безопасности. Теоретически. Других теорий у меня не было, так что приходилось довольствоваться этой. Может быть, эти твари выслеживают нас именно по этой метке? Может быть, она работает как какой-то маяк, проклятый GPS-трекер, вживлённый под кожу? Тогда её нужно просто удалить. Вырезать. Избавиться от неё раз и навсегда.

Чёрт, как же это будет больно…

Я уже обработала кожу и наложила жгут на предплечье выше татуировки, на всякий случай. Поблизости была лучевая артерия, и срезать нужно было совсем тонкий слой, но я могла и дрогнуть. Руки и так уже предательски дрожали от страха и адреналина. Я даже приготовила противень, чтобы стерилизовать на нём инструменты и… кусочки плоти. От этой мысли живот свело судорогой, и я пожалела, что не выпила в баре побольше. Пара рюмок водки сейчас очень бы пригодилась. Наконец, я приставила лезвие к коже, отмерив взглядом контур проклятого символа.

О да… О да, это действительно адски больно.

Я прошлась лезвием примерно на четверть окружности символа, прежде чем вынуждена была остановиться — глаза застилали предательские слёзы. Боль пронзила руку раскалённой иглой, разлилась жгучей волной до самого плеча. Я швырнула нож на противень и несколько раз со всей дури шмякнула себя кулаком по бедру, давясь горькой слюной от боли. Металлический привкус крови появился во рту — видимо, прикусила губу.

Я схватила со стола чистую тряпку, вытерла лицо, размазав по щекам солёные дорожки, а потом решила засунуть её уголок себе в рот, чтобы вцепиться в него зубами и не оглушить соседей воплем, если придётся. В старой хрущёвке слышимость отменная — соседка снизу и так уже дважды стучала шваброй в потолок за последний месяц. Взяв новый ватный тампон, я смахнула кровь с ранки и, снова подняв нож, продолжила свой жуткий труд, с того самого места, где остановилась.

Слёзы текли по моему лицу ручьями, но сейчас было не до них. Я пыталась сконцентрироваться на процессе, представить, что это не моя рука, а очередной труп на столе в морге. Похоже, боль понемногу притуплялась — нервы на руке уже не могли кричать громче. Хорошо хоть, я знала, что делаю. Хорошо хоть, эта «работёнка» была мне знакомой. О, господи… Но у мертвецов-то ничего не болит! А это… а это невыносимо. Сейчас меня стошнит. И самое паршивое, что делать всё это приходилось неудобной, нерабочей рукой. Правой рукой я была неловкой, как первоклашка с ручкой.

Я вскочила с табурета, выплюнула тряпку и, согнувшись пополам, склонилась над раковиной. Рвотные спазмы сотрясли меня, желудок свело болезненным узлом. Я открыла кран с холодной водой. По спине пробежали ледяные мурашки, пока остатки адреналина — или то, что ещё от него осталось в моём организме — бушевали внутри, словно ураган. Я зачерпнула ладонями ледяной воды, прополоскала рот, избавляясь от кислого привкуса, а затем умылась, пытаясь остудить пылающее лицо. Вода стекала по подбородку, капала на пол, смешиваясь с кровавыми пятнами.

Ладно. Почти всё. Почти.

Я подставила изуродованную часть руки под холодную струю и с облегчением выдохнула, когда вода омыла мою измученную кожу. Разрез вокруг татуировки был готов, и теперь оставалось всего ничего… просто содрать её с живого мяса. Пустяки. Вполне обыденно. Кожа сходит. Так бывает. Я проделывала это с сотнями трупов за годы работы в морге. Ни разу — с живым человеком. Но это ведь одно и то же, правда? Абсолютно. Та же самая процедура, только… только пациент в сознании и орёт от боли.

Не трусь теперь. Ты так близка, — подбадривала я саму себя шёпотом. — Один захват пинцетом… и рывок.

Татуировки находятся всего в паре миллиметров под кожей, в верхних слоях дермы. Это не то что вырывать мускулы или сухожилия. Ерунда. Сущая ерунда. Совершенно нормально. Обычное дело для любого, кто занимается домашней хирургией на собственной кухне в три часа ночи.

Я снова уселась на табурет, сунула пальцы в стакан со спиртом и извлекла оттуда маленький пинцет, который лежал там всё это время. Схватить и оторвать. Другой вариант — попытаться подрезать кожу по мере продвижения, но для этого нужны были бы две руки. А у меня была свободна только одна. Оставалось лишь сорвать её. Одним движением. Резко, быстро, не задумываясь.

Как пластырь, да?

Прямо как пластырь.

Я просунула край щипцов пинцета под кожу, нащупала границу разреза, и меня снова чуть не вырвало. Желудок снова сжался, во рту пересохло. Прошло несколько минут, в течение которых я лишь судорожно дышала, пытаясь заставить себя продолжить. Всего один рывок. Один рывок — и всё закончится. Потом перевяжу, выпью обезболивающего, и можно будет наконец рухнуть на диван.

Раз.

Два.

Следующее, что я помню, — я лежу на полу на спине и смотрю в потолок, на жёлтые разводы от старой протечки. Рука горела, словно в аду, словно её окунули в расплавленный металл. Что случилось? Я собралась досчитать до трёх, а потом оказалась здесь, на холодном линолеуме, и понятия не имею, сколько времени прошло.

Подняв руку, я увидела на запястье кровавое месиво, с которого алая жидкость стекала на локоть и на пол, образуя липкую лужицу. Багровое кольцо размером с пятирублёвую монету — а татуировки на нём уже не было. Только сырая, кровоточащая плоть, от вида которой снова подступила тошнота.

Выходит, я всё-таки сорвала её и, что ж, отключилась, как подобает настоящему герою. Что ж, ладно, готова смириться с этим без ущерба для своей гордости. Большинство людей не занимаются удалением тату на дому посреди ночи с помощью монтажного ножа и медицинского пинцета. Я уперлась здоровой рукой в столешницу, чтобы подняться, и едва не поскользнулась на собственной крови.

Первым делом — промыть рану и убедиться, что проклятый чёрный знак не остался под кровью. На этот раз, когда холодная вода коснулась кожи, я зажмурилась и громко выругалась, молотя другой рукой по столу, чтобы отвлечься от жгучей, пожирающей боли. Матерные слова вылетали изо рта сами собой, я даже не контролировала, что говорю.

Наконец, когда зрение перестало плыть и чёрные точки перед глазами рассеялись, я посмотрела на руку. Сквозь проступающую сукровицу я разглядела красную, воспалённую плоть, и, слава богу, ни следа чёрной краски. Никаких намёков на проклятый символ. Только открытая рана, которая будет болеть ещё неделю, как минимум.

Бинт, которым я обмотала рану, мгновенно пропитался красным. Рана сочилась, и это будет продолжаться ещё некоторое время. Придётся ухаживать за ней, как за серьёзным ожогом — мазь с антибиотиком, регулярные перевязки, таблетки от воспаления. Может, останется шрам, хотя мне было на это плевать. Сегодня я стреляла в человека в полных латах, и за мной гнался оживший мертвец. Шрам в моём личном списке забот на сегодняшнюю ночь занимал примерно последнее место, где-то после вопроса, не забыла ли я выключить утюг.

Итак. Готово. Этой штуки больше нет.

Я нашла на полу тот самый лоскуток кожи, что отвалился, когда я была без сознания, затем сунула его в измельчитель и включила его. Механизм заработал с привычным грохотом, перемалывая всё в кашу. Получайте, тварь поганая! Пусть теперь попробуют меня выследить.

Самое время выпить? На часах три ночи. А я только что сделала себе операцию на кухне. Побрела к холодильнику, открыла его, ощущая, как по лицу снова катятся непрошеные слёзы… и тут мои глаза упали на правое запястье.

В голове пронеслось лишь одно слово, короткое, из четырёх букв, которое я проорала так громко, что точно разбудила всех соседей в подъезде. Но мне было всё равно. Пусть хоть участкового вызывают.

На моём правом запястье — не на левом, с дырой, из которой сочится кровь, — был маленький, размером с пятирублёвую монету, знак. Перевёрнутая «г» с завитком, рассекающей её пополам. Тот самый символ. Тот же самый. Просто теперь на другой руке. Словно он переполз туда, пока я была без сознания, словно это живое существо, которое просто сменило место дислокации.

Я снова расплакалась, на этот раз не от боли, а от бессильной ярости. Это должно было сработать! Эта дурацкая метка не имела права просто взять и появиться снова! Такого не может быть. Ничего из происходящего не может быть! Видимо, пора было выкинуть за борт все свои представления о возможном и невозможном. Все мои знания анатомии, медицины, физики — всё это оказалось бесполезным дерьмом перед лицом того, что творилось вокруг.

Теперь уж точно нужно выпить, чёрт побери.

Я налила себе полный гранёный стакан вина и плюхнулась на диван, не удосужившись даже включить свет в комнате. Взяла телефон, снова набрала Гришу. Опять нет ответа. Гудки, гудки, гудки — и автоответчик. На этот раз я оставила сообщение, рассказала ему, что попыталась сделать и как у меня ничего не вышло. Голос срывался, я спотыкалась на словах, но продолжала говорить. Умоляла перезвонить, если он это услышит. Положив трубку, я поняла, что оставила сообщение лишь для того, чтобы хоть как-то успокоить себя. Словно, проговорив это в пустоту, я могла надеяться, что он услышит и что с ним всё в порядке.

Я опрокинула стакан одним махом, чувствуя, как вино обжигает горло и разливается тёплой волной по желудку. Положила телефон на живот и позволила себе закрыть глаза. Рука ныла, голова раскалывалась, ноги и спина гудели от усталости. Я была на пределе. За окном уже начинало светать — серый рассвет пробивался сквозь грязные стёкла.

Когда телефон на моей груди завибрировал, я вздрогнула и с трудом разлепила веки. На экране горело без пяти пять. Я проспала чуть больше часа. Во рту было сухо, как в пустыне, голова раскалывалась с новой силой.

Это был не смс, а звонок. Я перевернула телефон и увидела на дисплее имя «Гриша». Слава тебе, Господи! Я ответила и перевела разговор на громкую связь, не в силах удержать в дрожащих пальцах трубку.

— Гриш! О боже, ты в порядке?

— Да, я… Я в порядке. Я сумел оторваться. Я уронил телефон, и мне потребовалось уйма времени, чтобы вернуться и найти его. Ты как? — в его голосе слышалась такая же взвинченность, как и у меня. Он дышал тяжело, будто только что бежал. — Как ты сама унесла ноги?

— Я его подстрелила, — выдохнула я, приподнимаясь и проводя рукой по волосам, откидывая их назад. Волосы были влажными от пота, липли к вискам. — Попала ему под доспехи, пуля угодила прямо в голову.

— Ты… что? — он рассмеялся, но смех его был сдавленным, нервным, истеричным. — Не может быть! Вот это да, молодец, Нин! Где ты сейчас?

— Дома. Я пыталась срезать с руки этот символ, чтобы проверить, сработает ли. Проверить, не по нему ли он меня находят. — Я взглянула на свежую повязку, и мне показалось, что кровавое пятно на ней стало больше, расплылось по марле тёмным цветком. Пора бы её сменить. Я поднялась и, взяв телефон, пошла на кухню, теперь радуясь, что могу работать двумя руками, пока Гриша на громкой связи.

— Ты… ты что?! Господи, ты шутишь. Ты… в порядке?

— В порядке, просто… чёрт, это было ужасно. И ничего не вышло. — Я скривилась, разматывая бинт с руки. Марля прилипла к ране, и когда я отдирала её, боль вспыхнула с новой силой. Боже правый, как же щиплет! Но всё же было уже не так больно, как вначале. Организм, видимо, начал вырабатывать собственные обезболивающие. Я швырнула окровавленную марлю в мусорное ведро и принялась заново бинтовать рану свежим рулоном.

— Что значит, не вышло?

— А то и значит, что этот знак тут же появился у меня на другой руке, как только я всё закончила. — Произнеся это вслух, я окончательно осознала весь ужас ситуации, и из груди вырвался тревожный вздох, пока я закрепляла доказательство своей неудачи. Потом я порылась в морозилке в поисках охлаждающего пакета между пачками пельменей и замороженной курицей. Может, хоть это немного уймёт жжение.

На том конце провода воцарилась тишина. Без сомнения, Гриша пытался примирить мои новости с той реальностью, в которой, как нам казалось, мы жили до этого момента. Та реальность, где законы физики работали, мертвецы не оживали, а татуировки не переползали с руки на руку.

— Слушай, — наконец произнёс он после долгой паузы, — нам нужно встретиться. Встретимся у парка на Шевченко, подождём, пока «Шоколадница» откроется.

Парк на улице Шевченко находился примерно на полпути между его домом и моим, в относительно тихом районе. Мы пару раз встречались там, чтобы потом вместе пойти за кофе в кофейню на первом этаже соседнего дома. Было ещё очень рано, и кофейня должна была открыться только через час. Но встреча казалась отличной идеей, и, чёрт побери, мне отчаянно хотелось выговориться кому-нибудь о том, что мне пришлось стрелять в человека. Поделиться этим кошмаром с кем-то живым, реальным.

— Конечно, — сразу согласилась я. «Шоколадница» манила меня, как сирена моряков. — Минут через двадцать? — Мне нужно было переодеться и принять душ, смыть с себя кровь и пот.

— Двадцать минут, Нин. Береги себя, пожалуйста.

***

Двадцать пять — вот сколько времени мне в итоге потребовалось на сборы. Но, эй, у меня длинные волосы до пояса. Их нужно сушить, а старый фен работает плохо. Улицы были такими же безлюдными и тихими, как и тогда, когда я шла домой — ни машин, ни редких прохожих. Я нашла Гришу сидящим на скамейке, освещённой тусклым светом фонаря.

Гриша поднял голову. Он выглядел измождённым, под глазами залегли тёмные тени, и я была уверена, что сама ничуть не лучше. Он поднялся мне навстречу и раскрыл объятия. Я крепко прижалась к нему, и из моей груди вырвался дрожащий, неровный вздох. За нами гнался монстр, который чуть не сделал с нами бог весть что. Могли убить, могли похитить, могли сделать нечто похуже смерти.

— Ты в порядке, Гриш? — спросила я, прекрасно понимая, насколько идиотски это сейчас звучало. Ни один из нас не был хоть сколько-нибудь «в порядке».

— Нет, Нин, не в порядке. Всё это — полный пиздец.

— Слушай, забери своё, — я аккуратно высвободилась из объятий и полезла в сумку. Я протянула ему пистолет, в двадцатый раз убедившись, что предохранитель всё ещё включён. Холодный металл неприятно холодил ладонь.

Гриша фыркнул и криво усмехнулся.

— Ты уверена? Ты с ним справилась куда лучше, чем я. Ты правда его убила? Как? — Похоже, он мне не верил, и это читалось в его взгляде. Честно говоря, я его понимала. Нина — не тот человек, что стреляет в людей. Да и Грише доводилось играть со мной онлайн в шутеры — я была ужасным игроком, постоянно промахивалась и путала кнопки. Тем не менее, он, хоть и подтрунивал, взял пистолет обратно и заткнул его за пояс под толстовку.

— Этот тип схватил меня, и у меня был выбор: либо позволить ему это сделать, либо дать сдачи. Я решила дать сдачи. Под всеми этими доспехами оказался обычный человек. Я увидела его шею и… выстрелила, — я пожала плечами, чувствуя, как снова подступает тошнота при воспоминании. Не было в этом ничего героического. Наоборот, было мерзко и ужасающе, и я чувствовала себя отвратительно, даже если этот парень был того достоин. Даже если это чудовище, вероятно, и не было человеком в полном смысле слова.

— Вот это да, Нин.

— Я не хочу делать это снова, — тихо проговорила я, чувствуя, как в горле поднимается противная желчная горечь, а в глазах снова щиплет от слёз. Гриша снова притянул меня к себе в крепкие объятия, и я позволила голове снова упасть на его плечо, вдыхая запах его одеколона вперемешку с табачным дымом.

— Всё будет хорошо.

— Сомневаюсь.

— Ну, знаешь, так принято говорить людям в таких ситуациях.

Я оттолкнула Гришу и расхохоталась, смех вышел истеричным, граничащим с рыданием.

— Ты просто ужасен в этом, — поддразнила я его, хотя на самом деле была ему благодарна за эту дурацкую, но такую нужную сейчас попытку быть человечным. Гриша всегда был ужасен во всём, что касалось чувств и эмоциональной поддержки. Этот раз не стал исключением.

Он лишь снова ответил своей глупой ухмылкой и пожал плечами.

— Я воздаю вам должное за ваши усилия.

Я чуть не подпрыгнула на месте от неожиданности, когда кто-то заговорил прямо рядом с нами. Голос был тихим, но отчётливым, с лёгким акцентом, который я не смогла определить. Я резко обернулась и увидела в десяти шагах от нас стоящего мужчину. Он появился из ниоткуда; никто из нас не заметил его приближения, не услышал шагов по гравию.

Это был не тот гигантский монстр в латах, и не та женщина в красном. Этот мужчина был высоким и худощавым, почти болезненно худым. На нём была белоснежная одежда старомодного, почти… викторианского покроя. Белая рубашка с высоким воротником, белый жилет с серебряными пуговицами, белые брюки. Карманные часы виднелись в прорези его жилета на тонкой цепочке. Стиль его одежды до боли напоминал тот, что был на трупе, преследовавшем меня — тот же девятнадцатый век, та же архаичная элегантность.

Его волосы были почти белыми, как и кожа. Он был невероятно бледен — неестественно бледен, как человек, который годами не видел солнца. Волосы были всего на пару тонов темнее кожи, почти серебристые, зачёсаны назад и доходили до воротника. Он стоял, заложив руки за спину, с безупречной осанкой. У него была внешность мраморной статуи или призрака. Он был прекрасен так, как прекрасны холодные, бездушные изваяния святых или ангелов в церквях. Его глаза были бледными, ледяными, почти прозрачными — светло-серыми с голубоватым отливом, что довершало иллюзию, будто он высечен из камня.

Он низко, почти театрально, поклонился, скрестив одну руку у груди — жест из прошлых веков.

— Боюсь, дальнейшие попытки к бегству окажутся безрезультатными.

— Кто ты такой? — Гриша снова выхватил пистолет из-за пояса, движение было резким, нервным. Он щёлкнул предохранителем и навёл оружие на незнакомца, который наблюдал за ним с отстранённым безразличием, словно его совсем не заботила пушка, направленная ему в лицо. Словно это была игрушка, не заслуживающая внимания. — На тебе нет доспехов. Бьюсь об заклад, ты истечёшь кровью, прямо как тот тип.

— Это так, — подтвердил мужчина спокойным, размеренным голосом, но по-прежнему казался совершенно невозмутимым. Ни тени страха, ни намёка на беспокойство. — Однако вы обнаружите, что ваши пули будут иметь трудности с достижением цели. Пожалуйста, опустите оружие и пройдёмте со мной. — Мужчина протянул руку вперёд, раскрыв ладонь, и замер в этой позе. Словно мы должны были подойти к нему и слепо согласиться, взять его за руку, как послушные дети.

Может, он на это и надеялся. В его чертах, как я вдруг заметила, читалась какая-то странная отстранённая грусть, неизбывная скорбь. Она была так глубоко в него въевшаяся, что с первого взгляда её было не разглядеть. Но сейчас, в тусклом свете фонаря, я увидела её — в уголках губ, в лёгкой складке между бровей, в том, как он смотрел на нас. Словно видел перед собой не людей, а какие-то досадные препятствия на пути к неизбежному.

Гриша ответил на угрозу незнакомца своим коронным «вызов принят» и выпустил в него две пули. Звуки выстрелов разорвали ночную тишину, эхом прокатились по пустым улицам. Но, как тот и предрёк, ни одна из них не достигла цели, ибо высокий мужчина попросту исчез. Растворился в воздухе, словно его там никогда и не было.

Тайна его исчезновения длилась недолго, какую-то долю секунды. Гриша вскрикнул от неожиданности, когда мужчина материализовался прямо рядом с нами, буквально в метре. Я даже не успела моргнуть — он просто был там, где секунду назад его не было. Не дав Грише опомниться, незнакомец схватил пистолет за ствол холодными пальцами и поднял его дулом вверх, отводя в сторону лёгким, почти небрежным движением.

— Вы разбудите весь район, — сухо поругал он, и в его голосе не было ни капли волнения. Ни злости, ни раздражения — только лёгкое замечание, словно он делал нам выговор за слишком громкий разговор в библиотеке.

Гриша выпустил пистолет из рук и, отпрянув, толкнул меня в сторону. Я потеряла равновесие и тяжело приземлилась на траву, ударившись коленом о землю. Боль пронзила ногу, но я не обратила на это внимания, поспешно пытаясь отползти подальше. Грише удалось устоять на ногах, но он едва не свалился на скамейку, беспомощно размахивая конечностями, пытаясь восстановить баланс.

Мужчина, казалось, был совершенно невозмутим. Он просто держал пистолет на раскрытой ладони, протянув её вперёд, словно предлагая нам полюбоваться зрелищем. Его бледные глаза безучастно следили за оружием. Пистолет в его руке… начал плавиться. Металл раскалился докрасна, затем добела, испуская волны жара. Воздух над ним замерцал от температуры. Расплавленные капли металла начали стекать с его пальцев, падая на землю с тихим шипением, оставляя на траве обугленные следы и дымящиеся дыры.

— О господи! — Гриша отполз ещё дальше от дымящейся металлической лужицы, которая въедалась в землю, опаляя траву и плавя верхний слой почвы. Запах палёной травы и горячего металла ударил в нос.

Мне удалось подняться на ноги как раз в тот момент, когда мужчина в белом наклонил руку, давая остаткам бывшего пистолета упасть на землю. Расплавленный комок металла шлёпнулся на траву, продолжая тлеть и источать дым. Он отряхнул ладони, словно стряхивая с них невидимую пыль — на коже не было ни ожогов, ни следов жара. Ничего.

— Я никогда не питал симпатии к огнестрельному оружию, — бесстрастно заметил он, переступая через остывающую лужу расплава и направляясь к нам с Гришей неторопливыми, размеренными шагами. Мы отступали в ужасе, спотыкаясь друг о друга.

— Что вы такое? — первым, хоть и сорвавшимся от страха голосом, спросил Гриша, продолжая пятиться. — Какого чёрта вам от нас нужно?

— Меня зовут Сайлас, — произнёс он, делая один шаг, заставляя нас обоих отступать синхронно с его продвижением. Его имя прозвучало странно — Сайлас, как английское слово, но с непривычным произношением. — Я хочу, чтобы вы пошли со мной. — Он сделал паузу и добавил в задумчивости, словно взвешивая слова: — Мирно, хотел бы я добавить.

— Куда? — наконец выдавила я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Куда идти? Зачем мы вам нужны?

— Этот вопрос, сколь бы заманчивым он ни был, я, боюсь, слишком сложен для обсуждения в отведённое нам время, — ответил Сайлас с выразительностью гранитной глыбы, его лицо оставалось бесстрастной маской. Но, похоже, он был искренен. По крайней мере, он не насмехался над нами, не улыбался той холодной улыбкой садиста. — Мне остаётся лишь просить у вас прощения. — Он сделал ещё один шаг вперёд, и мы, как по команде, отступили ещё на шаг.

Когда Сайлас поднял руку, мы оба вздрогнули, инстинктивно ожидая атаки. Честно говоря, он вполне мог напасть. На нём не было видно оружия, но он только что расплавил пистолет голой рукой, даже не напрягшись. Огненные шары могли стать следующим номером его программы, кто знает. Или ледяные копья. Или молнии. В этот момент я была готова поверить во что угодно.

Позади нас раздался звук, похожий на шипение, а затем низкий гул, напоминающий работу мощного генератора или трансформаторной будки. Воздух завибрировал, и я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом от статического электричества.

Мы с Гришей обернулись, и во второй раз за этот вечер я пожалела, что сделала это.

Прямо там, будто намалёванный на саму реальность, висел… чёрный круг. Диаметром метра в три, он невозможным образом парил в нескольких сантиметрах от земли, зависнув в пространстве, нарушая все законы гравитации. Он был словно клякса, поставленная на холст мироздания. У него не было ни глубины, ни движения — лишь абсолютная, поглощающая тьма. Он выглядел как мультяшная дыра из «Кто подставил кролика Роджера», наложенная на реальность и не имеющая никакого права просто так висеть в воздухе. Свет от уличных фонарей не отражался от него и не проникал внутрь. Он поглощал свет, словно чёрная дыра в миниатюре. Это была просто большая чёрная дыра, портал в никуда, разрыв в ткани реальности.

Добавьте это в свой список невозможных вещей, произошедших за последние сутки.

— Пожалуйста, пройдите через врата, будьте так любезны, — произнёс Сайлас позади нас, его голос прозвучал мягко, почти вежливо. Он, как это ни абсурдно звучало, действительно просил нас сделать это. Не приказывал, не угрожал — просил.

О, чёрт, нет. Ни за что на свете.

— Вы что, шутите? — прошипела я, оборачиваясь к нему и чувствуя, как паника поднимается волной от живота к горлу. — Это розыгрыш? Какая-то чёртова скрытая камера?

— Не заставляйте меня повторить просьбу, — Сайлас тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость, словно он проделывал это уже сотни раз и устал от бесконечных повторений одного и того же сценария. — Хотя я и не склонен прибегать к насилию, должен предупредить вас — мои сородичи не столь щепетильны. Сочувствие среди моего рода — большая редкость. Считайте, что вам повезло встретить именно меня.

Я снова посмотрела на чёрную, безжизненную, пугающую своим неестественным видом дыру в пространстве. Она слегка пульсировала, края её дрожали, словно живые. Затем, так как она не двигалась и не казалась непосредственной угрозой, я снова уставилась на высокого мужчину. У монстра в латах был меч. У этой женщины в красном были когти. У этого мужчины не было ничего, но чувство безопасности от этого не прибавлялось. Скорее, наоборот — он был страшнее остальных именно потому, что выглядел спокойным и контролирующим ситуацию.

— Что по ту сторону? — спросила я, пытаясь выиграть время, хотя понятия не имела, для чего. Помощь не придёт. Полицию не вызовешь. Даже если бы я попыталась закричать, кто бы поверил, что нас похищают через портал в другое измерение?

Он слабо, едва заметно дрогнувшими тонкими губами, улыбнулся. Это была печальная улыбка, без радости.

— Вам не будет причинён вред. Вы продолжите жить. Ситуация… сложна, — он подбирал слова осторожно, словно пытался объяснить ребёнку сложную концепцию. — Пожалуйста, мы можем обсудить всё подробно и без спешки, после того как вы пройдёте через врата. У меня нет желания применять силу, но у меня есть приказ, который я обязан выполнить.

Я разглядела его повнимательнее и заметила, что на лице Сайласа были такие же белые отметины, как и у того трупа на столе в морге. Они походили на те татуировки из белых чернил — едва различимые линии и символы, которые шли от виска прямой линией по щеке к челюсти, спускаясь ниже на шею и исчезая под воротником рубашки. Их было трудно разглядеть из-за его бледной кожи, но сейчас, в свете фонаря, я видела их отчётливо. Те же руны, те же узоры.

— У него такие же отметины, как у того трупа, — прошептала я Грише, не отводя от Сайласа глаз и надеясь, что он не расслышит. Глупая надежда.

— Уходим налево? — так же тихо ответил Гриша, его дыхание было частым, прерывистым. Это означало, что он пойдёт направо. Разделяй и властвуй — в прошлый раз сработало. Может, сработает и сейчас. Я кивнула, сжимая кулаки и готовясь к рывку.

Но нашему тактическому плану не суждено было сбыться. Сайлас снова бесследно исчез и возник рядом с Гришей, преодолев десять шагов за долю секунды, быстрее, чем я успела моргнуть. Он схватил Гришу за капюшон толстовки и дёрнул на себя резким движением, нарушив равновесие. Гриша закричал и забился в истерике, его крик был полон животного ужаса. Он молотил кулаками и ногами по корпусу и ногам Сайласа, но что мог поделать мой друг? Его удары достигали цели, но не причиняли тому ни малейшего вреда. Словно он колотил по бетонной стене. Сайлас был нечеловечески силён и просто поднял Гришу с земли, держа за капюшон одной рукой, словно тот весил не больше мешка с картошкой.

Я бросилась вперёд, пытаясь схватить Гришу за руку или оттолкнуть Сайласа, сделать хоть что-то, но это была бесполезная попытка. Сайлас просто отбросил меня ударом тыльной стороны ладони в грудь, и я шлёпнулась на землю, выбив из лёгких весь воздух. Это был даже не удар, а скорее лёгкий толчок. Он всего-навсего усадил меня на пятую точку, словно непослушного ребёнка. Но что-то подсказывало мне, что, будь у него такое желание, он мог бы запросто переломать мне рёбра или проломить грудную клетку одним касанием.

Гриша теперь вопил и дёргался изо всех сил, отчаянно пытаясь вырваться, его лицо исказилось от ужаса. Им двигала самая настоящая, первобытная паника — та, что заставляет животное грызть собственную лапу, попавшую в капкан.

Сайлас же лишь занёс руку и швырнул Гришу головой вперёд в чёрную дыру, словно бросал мешок в грузовик. Движение было небрежным, почти ленивым. Гриша закричал, но звук его голоса оборвался в тот же миг, как только он пересёк границу пустоты, словно кто-то выключил звук. Я застыла в оцепенении, выжидая, не в силах пошевелиться. Ждала, что что-нибудь произойдёт. Ждала, что Гриша выскочит обратно, что я услышу его крик с той стороны, что он вывалится с другой стороны портала. Но была лишь тишина. Гнетущая, абсолютная тишина.

Гриша исчез. Словно его никогда и не было.

Теперь, похоже, настала моя очередь. Я поняла, что Сайлас развернулся ко мне и идёт по траве парка прямо на меня неторопливыми шагами. О, нет… нет… я ни за что не пойду в эту дыру! Ни за что на свете!

Я уже не могла беспокоиться о друге, иначе оказалась бы следом за ним в этой чёрной пустоте. Вскочив на ноги, я бросилась бежать в противоположную сторону, прочь от портала, прочь от этого монстра в человеческом обличье. Мне было всё равно, куда бежать. Всё равно, окажусь ли я у дома или в Новоалтайске. Чёрт, я бы добежала до самой Москвы, до Владивостока, до края света! Было неважно. Мне нужно было просто бежать, бежать и не останавливаться.

Я пробежала метров пятьдесят до края парка, прежде чем свернуть за угол на проезжую часть, ноги сами несли меня вперёд. То, что я увидела, стоя посреди асфальтированной дороги и преграждая мне путь, заставило меня отпрянуть. Мой собственный ужас и инерция швырнули меня на землю, и я больно шлёпнулась на землю, ободрав ладони об асфальт.

В списке недавних событий, будто сошедших с экранов фильмов ужасов, это было верхом безумия. Это уже была чистая шизофрения, полный отрыв от реальности. Всё остальное я, возможно, смогла бы принять после литров алкоголя и многих лет терапии. Но то, что стояло посреди дороги, не поддавалось никакому воображению, не вмещалось ни в какие рамки возможного.

Это был он.

Тот самый мужчина в латах.

Я не могла себе представить, что таких было двое, и они оба разгуливают в этих замысловатых и смертоносных доспехах, с одинаковыми мечами. Нет, это был именно он — тот самый, в кого я стреляла несколько часов назад.

Он стоял там, прямо по центру пустой дороги, его тёмные, пустые глазницы были направлены на меня. В прорезях шлема не было ничего — только чернота, беспросветная и бездонная. Сделав паузу, он неторопливо двинулся ко мне тяжёлыми, размеренными шагами. Когда он шёл, кончик его меча почти касался земли, оставляя за собой тонкую царапину на асфальте. Он был похож на оживший кошмар, на воплощение смерти, шагающее по тёмной городской улице в предрассветный час.

Он был мёртв. Я стреляла в него. Я пустила ему пулю прямо в мозг, видела, как он упал. Этого не может быть. Мне пришлось очищать его кровь со своей куртки, кровь была настоящей, тёплой, липкой.

Не было слов, чтобы описать то, что я чувствовала. Я просто сидела на мокром асфальте, остолбенев, уставившись на мужчину в дьявольских латах, который медленно приближался. Я не могла сделать ничего, кроме как сидеть на земле беспомощным комком. Мой мозг отказывался воспринимать увиденное, отказывался признавать реальность происходящего. Я же убила его. Он должен был лежать мёртвым в переулке, истекая кровью.

Бежать было уже поздно, поздно вставать и удирать. И ради чего? Какой в этом был смысл? Они бы всё равно меня догнали. Они забрали Гришу. Я срезала символ с руки, а он взял и появился на другой. Я застрелила этого монстра, а он ожил и снова пришёл за мной.

Впервые за весь день я почувствовала, что сдаюсь. Что у меня больше нет сил бороться, больше нет воли к сопротивлению. Я устала. Я так устала от страха, от боли, от бесконечного бега от того, чего не понимала.

Массивная фигура в доспехах остановилась надо мной, отбрасывая длинную тень. Меч в его руке блеснул тускло в свете фонаря. Я закрыла глаза, ожидая удара, ожидая конца. Может, так даже лучше. Может, смерть будет милосерднее, чем то, что ждёт меня по ту сторону чёрного портала.

Но удара не последовало.

Вместо этого холодные, металлические пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — того, на котором красовалась проклятая метка. Хватка была железной, неумолимой. Он поднял меня на ноги так легко, словно я была тряпичной куклой, и потащил обратно к парку. Я не сопротивлялась. В этом больше не было смысла.

Сайлас всё так же стоял рядом с порталом, терпеливо ожидая. Когда мы приблизились, он слегка кивнул своему бронированному компаньону.

— Благодарю за содействие, — произнёс он всё тем же бесстрастным тоном, словно благодарил за поданное пальто.

Монстр в латах не ответил. Он просто подтолкнул меня к чёрной дыре, и я споткнулась, теряя равновесие. Последнее, что я увидела перед тем, как упасть в пустоту, — это бледное, скорбное лицо Сайласа и его прозрачные глаза, в которых мелькнуло нечто похожее на сожаление.

А потом мир исчез.

Нина

Это сон? Или же всё по-настоящему? События этого дня стёрли грань между реальностью и кошмаром до такой степени, что я уже ничего не понимала.

Я не помнила, как оказалась здесь. У меня не было ни малейшего понятия, где это «здесь» находится, и никаких воспоминаний о том, как я очутилась в центре странной каменной комнаты. Последнее, что я помнила, — как меня протащила сквозь врата в пространстве громадная фигура в доспехах. Когда я повернула голову, то ощутила странную отстранённость, будто это движение принадлежало не мне. Взглянув на руку, я не увидела на ней ни раны, ни наспех наложенной повязки на том месте, где я тщетно пыталась срезать проклятую метку. Значит, сон. Кошмар, судя по всему.

Я находилась в склепе.

Каждая поверхность стен была покрыта такой искусной резьбой, что с первого взгляда было трудно разобрать сюжет. Чудовища и твари сплетались в кровавом пиршестве среди каменных лоз, которые извивались без видимой смысла и цели. Колонны взмывали вверх, поддерживая сводчатый потолок, испещрённый таинственными символами и всё теми же искорёженными ветвями. Стены прорезали огромные витражные окна, но сквозь них не проникало ни луча света, который мог бы подсказать, что же на них изображено. Тяжёлый мрак лежал за цветным стеклом, словно сама тьма стояла по ту сторону, прижавшись к окнам своим безликим ликом.

На возвышении в торце прямоугольного зала, подобно алтарю, стояла крылатая статуя в капюшоне. Её крылья были сотканы не из перьев, а из костей, словно с ангела ободрали всё оперение, оставив лишь жуткий скелет былого величия. В её руках покоилась чаша, в которой горели несколько чёрных свечей, источая слабый, мерцающий свет.

Тёплый свет восковых свечей сливался с мерцанием множества других, установленных в канделябры, расставленные среди мрачного и торжественного убранства склепа. Вся комната, казалось, была построена для почитания одного-единственного объекта. В центре зала доминировал массивный каменный саркофаг. Что было странно — у него не было крышки. По крайней мере, я её нигде не видела. Я не могла заглянуть внутрь каменного ящика, чтобы разглядеть, кто — или, поправила я себя, что — покоится в нём.

Может, он пустой?

Как бы не так!

Любопытство жгло меня изнутри. Оно требовало узнать, что лежит в этом гробу, какое чудовище приготовилось выпрыгнуть на меня. Если это походило на другие мои кошмары с монстрами, то это было неизбежно. Я подойду, оно выскочит, я побегу, и так по кругу. Место действия могло быть уникальным, но сама схема — нет.

Ведь это всего лишь сон, не так ли?

Я медленно подошла к огромному каменному саркофагу, стоявшему в центре зала. Янтарный свет свечей играл на его глянцевой обсидиановой поверхности, отражаясь сотнями крохотных огоньков. Вся конструкция казалась вырезанной из единого гигантского куска чёрного, гладкого камня. На всех четырёх углах были высечены чудища и искривлённые демоны, застывшие в оскаленных и причудливых позах, словно навеки пойманные в момент своей агонии или триумфа. Это было красиво, если, конечно, кошмар может быть красивым. Стиль напоминал барокко, но извращённый, искажённый и откровенно мрачный, как будто кто-то взял роскошь петербургских дворцов и пропустил через призму ночного кошмара. Тот, кто покоился в этой гробнице, был важной персоной; это я могла понять сразу. Или, по крайней мере, он сам так считал и обладал достаточными деньгами или властью, чтобы это доказать.

Это сон, напомнила я себе. Это порождение моего разума, швыряющего меня в фантасмагорический кошмар наяву. Лишь ещё одно творение моего измождённого, поглощённого страхом мозга. Меня сегодня преследовало столько монстров, что он просто придумал нового.

Но почему же тогда всё ощущалось так осязаемо? Так реально? Пару раз в жизни у меня случались осознанные сны. Они больше походили на видения, где я могла парить в собственном сознании, переписывать события или заново переживать то, что хотела увидеть снова. Это было совсем не похоже.

Сделав шаг на низкую ступеньку, приподнимавшую саркофаг сантиметров на двадцать над уровнем пола, я медленно наклонилась вперёд, чтобы заглянуть в центр гроба. Там было темно, и тени делали его содержимое почти невидимым с первого взгляда.

Я ожидала увидеть клубок щупалец или костлявое, окровавленное существо, рычащее на меня. Но вместо этого я увидела… человека.

На нём был костюм, казалось, начала девятнадцатого века, весь в узорах чёрного-на-чёрном-на-чёрном. Сшитый и скроенный так, чтобы идеально сидеть на его фигуре. Окрас делал его трудным для восприятия на фоне обсидианового гроба. Чтобы усугубить ситуацию, его лицо скрывала гладкая чёрная металлическая маска.

На ней не было никаких деталей, кроме одного круглого отверстия над правым глазом, от нижнего края которого вниз шла прочерченная прямая линия, рассекавшая щёку и доходящая до линии челюсти, будто разрезая поверхность. Ни щель в маске, ни отверстие для глаза не открывали ничего под ней. Словно там была чёрная сетка или вуаль. Его другой глаз был полностью скрыт и был таким же гладким, как и остальная часть маски.

Единственную бледную кожу я могла разглядеть лишь на самых краях висков, под подбородком и на шее. Длинные чёрные волосы рассыпались вокруг его головы на шёлковой подушке, создавая странный контраст с мертвенной бледностью кожи.

Его руки были сложены на груди. Одна — в перчатке, чёрной, как и всё остальное, что было на нём, другая — закована в металлическую перчатку, напоминавшую коготь какого-то огромного зверя. Она поблёскивала в свете, демонстрируя замысловатую гравировку, покрывавшую её поверхность. Кончики пальцев заканчивались зловещими, болезненно-острыми на вид когтями.

Мне потребовалось долгое мгновение, чтобы осознать: его грудь поднималась и опускалась в медленном, глубоком ритме. Этот человек не был мёртв — он спал.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло.

Мне нужно бежать.

Мне следует развернуться и бежать.

Было очевидно, что с этим человеком лучше не связываться. Он был монстром, возлёгшим на покой, готовым к нападению. Я понимала это. Но что-то в нём не позволяло мне отвести взгляд. Что-то заставляло забыть о бегстве, притягивало к нему с необъяснимой силой, словно невидимая нить связывала меня с этим странным существом.

Я вижу сон, снова напомнила я себе. Это всего лишь кошмар. Лишь причудливая мешанина моего подсознания, вызвавшая к жизни этого странного человека в незнакомом склепе.

Именно это ложное чувство безопасности заставило меня медленно протянуть руку и коснуться его гладкой металлической маски.

Мне следовало бы знать лучше.

Пальцы не успели коснуться поверхности, как коготь с молниеносной скоростью сомкнулся вокруг моего запястья, словно стальная ловушка.

Я вскрикнула.

***

Первое, на что упал мой взгляд, когда я пришла в себя, — это свет, отражавшийся в стеклянном цилиндре, заполненном пузырящейся жидкостью. Движение было завораживающим, постоянное, повторяющееся всплытие пузырьков, поднимавшихся вверх, чтобы исчезнуть в толще. Оно одновременно и убаюкивало меня, и вытягивало из объятий бессознательного состояния.

Всё казалось сном. Даже больше, чем то место, где я только что находилась секунду назад. В это было легко поверить, глядя на стеклянную трубку с пузырящейся жидкостью. Почему у меня возникло ощущение, что я нахожусь в какой-то медицинской лаборатории? Чем был вызван этот запах, напомнивший мне больницу?

Я вспомнила дыру в пространстве. Возможно, я галлюцинировала, и всё, что случилось за этот ужасный день, — плод моих галлюцинаций. Может, у меня опухоль мозга или тяжёлая инфекция с высокой температурой. Что, чёрт возьми, было бы предпочтительнее? Чтобы это оказалось реальностью или фантазией?

Резкий запах в воздухе напоминал мне о стерилизаторах и медицинском спирте. Этот аромат окончательно разбудил меня. Должно быть, я снова отключилась, едва успев закрыть глаза.

— А, добрый вечер, — раздался мужской голос, который я не узнала. Мне потребовалось много времени, чтобы поднять голову, и ещё больше — чтобы осознать, на что именно я смотрю.

Мужчина передо мной выглядел как кошмар, сошедший со страниц моих любимых книг или из старых чёрно-белых фильмов ужасов. На нём была маска, но не обычная медицинская или хирургическая. Эта больше походила на ту, что надевают на маскарадный бал. Она закрывала примерно верхние тридцать процентов его лица, скрывая один глаз до скуловой кости, затем пересекала переносицу и поднималась до линии волос, оставляя другой глаз открытым. Сквозь единственное отверстие в маске не было ничего видно, точь-в-точь как у того человека в моём сне мгновение назад. Поверхность маски была тёмно-фиолетового матового цвета, с теми же странными символами и письменами, прочерченными чёрным.

Единственный глаз, который я могла видеть, был пронзительного и неестественного жёлтого цвета. Та часть лица, что была открыта, казалась красивой, но аскетичной. Отчуждённой и неприступной. Тонкие губы были сжаты в выражении человека, размышляющего, насколько именно усложнит ему жизнь моё появление.

На нём был белый льняной халат, забрызганный жидкостями всевозможных цветов. К счастью, ни одна из них не походила на свежую кровь. По крайней мере, на данный момент. Впрочем, сейчас всё было возможно. Но, увы, это было не самым страшным. Этот мужчина, кошмарный, каким бы он ни был, оказался не тем, что заставляло знакомое чувство ужаса вновь подниматься в моей груди.

Я была пристёгнута к столу.

Верхняя часть платформы, на которой я лежала, была приподнята. Кожаные ремни удерживали мои ноги, а ещё один был туго затянут вокруг рёбер. На правом запястье красовалась манжета. Ремни, тёмно-коричневые, из необработанной кожи, были туго затянуты, впиваясь в кожу.

Моя левая рука была прикреплена к обитому кожей подлокотнику, который удерживал её на весу и отведённой в сторону. Казалось, именно моё запястье было в центре внимания. Кожаный ремень был затянут вокруг нижнего запястья и локтя, надёжно прижимая руку к съёмному подлокотнику. Вся конструкция стола напоминала мне экспонат из музея медицины конца девятнадцатого века — что-то из тех жутких коллекций, что иногда выставляли в старых корпусах медицинских институтов.

Повязки с моей руки сняли, и мужчина стоял рядом, слегка склонившись над моей конечностью, будто я застала его в разгар работы.

Странное ватное ощущение в голове исчезло, быстро сменяясь приливом адреналина. Я дёрнулась и поняла, что ремни надёжно удерживают меня на месте.

— Отпустите меня! — взвизгнула я и принялась вырываться ещё яростнее, отчаянно дёргая и упираясь в сковывавшие меня путы.

— Полагаю, вы были правы, — раздался женский голос, с другой стороны. — Признаю, ремни действительно оказались необходимы.

Мужчина вздохнул и потянулся к столу, находившемуся вне моего поля зрения. Когда его рука вновь оказалась передо мной, в ней был шприц. Как и стол, он выглядел ужасно старомодно: металлический корпус вокруг стеклянного цилиндра с двумя большими кружками для пальцев.

— Нет! — закричала я и замерла. — Нет, остановитесь! — взмолилась я. — Пожалуйста, не надо, — умоляла я этого человека. — Я… я перестану бороться.

Мужчина замер и внимательно, с явным недоверием, изучал меня, приподняв одну скептическую бровь.

— Если вы продолжите беспокойно себя вести, у меня не возникнет ни малейших угрызений совести по поводу того, чтобы вернуть вас в бессознательное состояние. Мне, по сути, всё равно, — предупредил он.

Пребывать в сознании, даже будучи беспомощной, казалось безопаснее.

— Я буду вести себя хорошо, — пообещала я.

— Пока что, — с недоверием произнёс мужчина.

— Дорогой… — снова послышался женский голос, и я не посмела отвести взгляд от человека, нависшего над моей рукой со шприцем, наполненным бог весть чем, чтобы увидеть, кто ещё находился в комнате.

Мужчина вздохнул.

— Ладно уж, — уступил он и отложил шприц обратно на металлический стол с лёгким лязгом.

Я выдохнула воздух, который неосознанно задерживала, и наблюдала, как мужчина оглядывает меня с опаской. Казалось, он ожидал, что я в любой момент снова начну биться в истерике. Дело было не в том, что у меня не было соблазна. Но было совершенно ясно, что на то, чтобы высвободиться из пут, которыми он меня опутал, у меня уйдёт куда больше времени, чем ему потребуется, чтобы усыпить меня.

К тому же, я ощущала нечто странное. Неладное. Снова ту самую отстранённость и рассогласованность. Словно мою голову набили ватой, или будто я была слегка пьяна. Напоминало веселящий газ у зубного.

— Вы меня… накачали чем-то? — В моём голосе смешались обида и любопытство.

— Разумеется. Я не могу позволить вам дёргаться, пока я работаю. И я предположил, — он сделал паузу, намеренно бросив взгляд куда-то вглубь комнаты, — и, как видите, не без оснований, что вы будете напуганы тем местом, в котором оказались. — Я заметила, что у мужчины был лёгкий, едва уловимый акцент. Он был человеком — или, по крайней мере, когда-то был им. Его жёлтый глаз ставил его нынешний статус под серьёзное сомнение.

— Полагаю, у меня есть веская причина быть напуганной, — ответила я.

— Возможно. Но, несмотря на это, мне нужно выполнить свою задачу, — возразил человек в маске. — Я прошу вас постараться лежать смирно. — Он снова принялся возиться с чем-то на столе рядом, доставая что-то из контейнера и протирая.

— Вы причините мне боль?

— Если бы я планировал нечто подобное, мне бы вряд ли было дело до того, боретесь вы или нет, — указал он, словно я была дурочкой. — В данном же случае я как раз пытаюсь избежать нанесения вам излишних травм. Итак, — он посмотрел на меня с выражением человека, которого изрядно потрепала жизнь, — могу ли я получить минутку покоя?

— Уважаемый, не надо сердиться на меня за то, что я вас как-то раздражаю, — отрезала я. Откуда во мне взялась смелость так разговаривать с ним? Может, сказывались препараты, которые он мне вколол. — Меня похитили монстры, и я пристёгнута к грёбаному столу. Простите, если моё замешательство доставляет вам неудобства.

С другой стороны комнаты раздался женский смех.

— О, Торнеус. Барышня уже раскусила тебя, я смотрю.

Мужчина — Торнеус — вздохнул и повернулся к своему столу. Он смешивал что-то из разных банок, похожее на мазь.

— Прошу прощения за то, что пожелал сосредоточиться, прежде чем приступлю к работе, — проворчал он себе под нос, без особой убедительности.

— Да, да, никто не ценит твоих страданий, — отозвался женский голос, слегка поддразнивая его, но с какой-то невероятно тёплой, почти нежной интонацией. Я попыталась повернуть голову, чтобы найти источник, но он находился позади меня.

Я находилась в лаборатории какого-то рода. В неплохо оборудованной, даже если она больше походила на иллюстрацию из учебника истории, чем на реальное помещение. Стены из твёрдых пород дерева отливали полированным красновато-коричневым тоном в янтарном свете ламп на стенах. Они были прикрыты стеклом, и было трудно понять, газовые они или электрические. Или, может, магические. Магия теперь, по-видимому, была вполне реальным вариантом.

Две стены комнаты были сплошь заставлены книжными полками, и несколько из них занимали не книги, а латунные приборы и банки с содержимым, которое я не могла разобрать. Всё напоминало лабораторию девятнадцатого века, затерянную где-то в старых корпусах университета. Всё вокруг было выдержано в тёплых тонах дерева, латуни, меди и мерцающего янтарного света.

Чёрт. Что, чёрт возьми, со мной происходит? Я возвращалась к этой мысли каждые несколько секунд, осознавая, что понятия не имею, где нахожусь, кто сидит рядом со мной, и не имею ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит. Или почему я здесь. Или… погодите.

— Погодите… работу? — Наконец до меня дошло, что он сказал. Торнеус сказал «перед тем как приступлю к работе». Боже, как же медленно я соображала. Препараты, которые он мне ввёл, должно быть, были чертовски сильными.

— Я пытаюсь исправить то, что кто-то счёл благоразумным предпринять, — сказал мужчина, глядя на рану на моей руке. Его тон был всё так же пустым и в то же время каким-то осуждающим в своей уверенности. — Хотя мясник, судя по всему, имел больше опыта в работе с тушами свиней, чем с живыми телами.

— Эй! — Я возмутилась от этого оскорбления.

Торнеус поднял на меня взгляд. Коричневая бровь — та, что была видна — слегка приподнялась от удивления.

— Вы сами это с собой сделали?

— Ага, — я попыталась бросить на него свирепый взгляд. Чёрт, эти препараты были хороши. Я должна была орать что есть мочи, но вместо этого защищалась. — И я левша, так что делала это не своей ведущей рукой, так что не судите строго, приятель.

— Хм, — таков был его ответ. Он снова посмотрел на мою руку и возобновил то, чем занимался до моего пробуждения, а именно — вытаскивал кусочки марли из раны, по одному клочку за раз. Ниточки хлопка тянулись за кожей, так как моё тело пыталось заживить повреждения вокруг инородных предметов.

Это должно было причинять боль. Выдёргивание маленьких хлопковых волокон из кожи должно было как минимум жечь. Я поняла, что не чувствую свою руку. Совсем. Я пошевелила пальцами и обрадовалась, что, хотя бы могу ею управлять. Но то, что он делал, должно было ощущаться как-то. Торнеус, должно быть, использовал местный анестетик или что-то в этом роде. Но что это был за анестетик, я понятия не имела.

— Вы должны простить его, — снова сказала женщина. У неё тоже был акцент, но другой. Я не могла точно определить его, но звучало почти как восточноевропейский. — Так он реагирует, когда бывает слегка впечатлён.

Женщина наконец подошла так, что я могла её видеть. У неё были длинные каштановые волосы, уложенные в тщательную косу, уложенную у основания шеи. На ней было платье, казавшееся относящимся к где-то восемнадцатому веку, если бы оно побывало на каком-то странном костюмированном балу по пути сюда. Ремешки и странные архаичные аппликации были нашиты поверх сложного платья с корсетом со множеством слоёв.

На ней тоже была маска. Эта закрывала всю правую сторону лица, за исключением линии подбородка, оставляя весь её рот открытым. Её губы были полными и подкрашены глубоким пурпурным цветом, в тон маске, что контрастировало с сероватыми тонами её платья. Пурпурный, похоже, был их темой.

— Я что, помешала вам по пути на маскарад? — Мысль тут же пришла мне в голову.

Черты лица женщины расплылись в широкой улыбке, и та часть, что была видна, сморщилась в тёплом и добром выражении. Жалостливом, возможно, но благосклонном.

— Боюсь, что нет.

— Я не понимаю, что происходит, — печально призналась я. — Где я? Кто вы такие? Какого чёрта творится? — выпалила я в том порядке, в котором вопросы приходили мне в голову.

Женщина рассмеялась. Это был не жестокий смех, но столь же сочувственный, как и её выражение лица.

— О, моя дорогая, мне так жаль. Всё это, должно быть, так тяжело осознать.

— Это не ответ буквально ни на один из моих вопросов, — сказала я, прежде чем в моём затуманенном препаратами сознании наконец возникла мысль, быстро сменившаяся беспокойством. — Гриша в порядке?

— Кто? — спросила женщина.

— Парень, который пришёл сюда со мной.

— Уверен, с ним всё хорошо, и он с остальными, — пробормотал Торнеус, явно сосредоточенный на своей задаче. — Мы не причиняем вреда тем, кого забираем, вопреки вашему нынешнему убеждению.

— О, — было всё, что я смогла из себя выдавить. — Он мой друг. Я просто беспокоюсь о нём.

— Это похвально, но уверяю вас, с ним всё в порядке, — вступила женщина вместо Торнеуса.

У меня был миллион вопросов.

— Куда делся тот здоровяк? — Я повернула голову, оглядывая комнату, не пропустила ли я кого-то ещё, маячащего в углу. Ну знаете, человека в доспехах размером с небольшой танк.

Странная женщина подошла и встала рядом с моей другой стороной, так что мне не пришлось поворачивать голову, чтобы видеть её.

— Я — Валерия. Джентльмен с плохими манерами — мой муж Торнеус. Владыка Каел доставил вас на наше попечение, когда понял, что вы ранены.

— У меня не плохие манеры, — Торнеус слегка приподнял голову от моей руки. — Я просто сосредоточен на задаче. Позволь тебе напомнить, прошло много времени с тех пор, как мне приходилось играть в сиделку.

— О, отлично, вы давно не практиковались? Это фантастика, — я огрызнулась. — Что, чёрт возьми, происходит?

Паника снова поднялась в моей груди, когда всё разом обрушилось на меня, каждая крупица страха и замешательства зажужжала, словно рой разъярённых пчёл. Каждая мысль будоражила следующую, пока они не закружились в самоподдерживающемся цикле.

— Успокойтесь, — мягко сказала мне Валерия и положила руку на моё плечо. — Мы не желаем вам зла. Вы в безопасности здесь. Владыка Каел беспокоился, что у вас может остаться шрам или начаться заражение. Он пожелал, чтобы мы обработали вашу рану, чтобы этого не случилось.

Глубокий вдох. Что бы ни происходило, паника не поможет. Я попыталась повторить мантру времён работы медсестрой. Паниковать потом. Разберись с этим сейчас. Паниковать потом.

Я откинула голову назад, на наклонную поверхность стола, выдохнула и снова перебрала в уме осознание всего происходящего, пытаясь закрепить его, протолкнуть сквозь собственный плотный, охваченный паникой разум. Валерия была права; ни один из них не причинял мне вреда. Напротив, Торнеус обезболил мою руку. Единственный ущерб, нанесённый мне, был тот, что я нанесла себе сама, и они пытались его исправить.

Чёрт, насколько я могла понять, единственная причина, по которой меня привязали к столу, — это не дать мне запаниковать и начать бороться.

— Простите. Я просто не знаю, что происходит. За один день я проснулась с татуировкой, которую не делала, на меня нападали, преследовали и похищали. А проснуться здесь, вот так, — это не нормально.

— Я знаю, — утешительно сказала Валерия и провела рукой по моему плечу, поглаживая меня, как могли бы гладить члена семьи. В её прикосновении была странная, искренняя симпатия. — Сразу многое предстоит осмыслить. Вам не за что извиняться.

Торнеус теперь доставал какую-то мазь из банки и наносил её на открытую рану тампоном. Круглый разрез, который я сделала на запястье, теперь выглядел как сильный ожог третьей степени. Я не могла не смотреть, заворожённая, препараты в моей системе по-прежнему делали всё слегка рассогласованным и ватным.

Наконец, я снова посмотрела на Валерию.

— Не могли бы вы, пожалуйста, ответить на некоторые из моих вопросов? — Может, стоило попробовать снова, на этот раз более вежливо и менее панически.

— Дело не в том, что я не хочу вам рассказать, но я не знаю, как лучше всё объяснить, не причинив вам ещё большей тревоги, — она выглядела почти смущённой. — Скоро вы вернётесь под опеку Жреца. Поговорите с ним. У него куда больше… опыта в этих делах, чем у меня.

— Жреца? — переспросила я.

— Вы встречали его, я, полагаю. Владыка Каел доставил его на Землю, чтобы помочь забрать вас и вашего друга. Его зовут Сайлас, хотя мы все зовём его Жрецом, несколько пренебрежительно, боюсь. — Валерия улыбнулась мне. — Владыка Каел полагал, что более вдумчивый подход может увенчаться успехом там, где он потерпел неудачу. — Валерия слегка наклонилась и понизила голос — словно кто-то мог подслушать. — Неужели вы убили Владыку Каела?

— Ну, нет, раз он не мёртв, — тихо сказала я, чувствуя, что упускаю что-то очень важное. — Клянусь, но я это сделала. — Сотня мыслей и вопросов попытались разом вывалиться из моего сознания, застряли в дверном проёме моего мозга и не могли найти ничего полезного. Наконец, одной из них удалось вырваться из толпы с хлопком. — Вы сказали, Каел доставил его на Землю. Это значит, я больше не на Земле…?

Валерия печально вздохнула и посмотрела на Торнеуса, который поднял взгляд от работы с укоризненным выражением я-же-говорил. Валерия на мгновение стиснула зубы, прежде чем снова посмотреть на меня. Она была весьма красивой, даже с жутковатой маской.

— Нет, моя дорогая, — сказала она с выражением женщины, которая только что нажала кнопку подрыва на вооружённой бомбе. — Это не Земля.

Я могла закричать — могла запаниковать, бороться, биться — умолять о свободе, стошнить или расплакаться. Может, виной были препараты, или я просто была измотана и устала бояться. Но что-то во мне сникло от этой новости и сдалось в попытках осмыслить и понять всё, что я видела и слышала до сих пор.

Это больше не была Земля.

Честно говоря, после всего, через что я прошла, у меня не было причин сомневаться в их словах. Не было причин думать, что странная и плоская дыра в пространстве, свидетелем которой я стала, была не чем иным, как именно ею. Вратами в другое место. Это казалось настолько нелепым, что мне почти захотелось смеяться, но я была слишком утомлена даже для этого.

Вместо этого я откинула голову назад, на наклон стола, и уставилась в потолок. Там висела красивая люстра, с огнями на извивающихся латунных рукавах, горевшими, словно свечи. Классическая конструкция была вделана в потолочный медальон, чьи закрученные листья аканта казались искорёженными и перекошенными. Слишком заострёнными и угловатыми — как письмена на моей руке. Как письмена на их масках.

— Я хочу домой, — призналась я им, чувствуя себя маленькой и безнадёжной. Чувствуя себя по-детски беспомощной перед лицом происходящего, как и выдавало это утверждение.

— Обещаю вам, через несколько дней, а может, и раньше, это станет вашим домом, — торжественно произнесла Валерия, глядя мне прямо в глаза. — Вы примите всё, что произошло. Увидите в этом мире новую возможность. Клянусь вам.

Я подняла голову, собираясь задать вопрос, но меня прервали.

— Один совет, — произнёс Торнеус, и я повернулась к нему. Он указывал ватной палочкой на рану у меня на руке, словно профессор на лекции, демонстрирующий учебный материал. — Живая ткань отделяется не так, как мёртвая. Мне совершенно очевидно, что вы привыкли работать именно с мёртвой. У трупов кожа отходит от нижележащих слоёв довольно чисто и аккуратно.

Вот уж действительно смена темы. Этот человек держался с видом университетского преподавателя, и внезапно я почувствовала себя снова на первом курсе медицинского. — То, что вы здесь видите, эти пузыри на дерме — результат травмы, которую вы сами себе причинили, когда, насколько я могу судить, содрали кожу.

— Послушайте, — огрызнулась я, вновь встав в оборонительную позицию при его осуждающем тоне. За это хоть можно было зацепиться. Всё остальное было слишком огромным, слишком безумным. Но спорить с мужчиной и объяснять ему, насколько впечатляющей была моя домашняя операция, учитывая обстоятельства, — это было легко. Понятно.

— Я сделала всё, что могла, с тем, что у меня было под рукой.

— И что же именно у вас было? — спросил он с нескрываемым недоверием в голосе.

— Мой монтажный нож и пара медицинских щипцов. Вот и всё. И да, хорошо, я работаю с мёртвыми людьми. Я техник судебно-медицинского вскрытия. Чего вы от меня хотите? — Это действительно могло бы стать девизом последних суток моей жизни.

— Хм, — протянул он, издав тот самый слегка впечатлённый звук, на который Валерия обращала моё внимание ранее. — Должно быть, это было невероятно больно.

Я рассмеялась над этим явным преуменьшением.

— Ага. Я очнулась на полу в собственной квартире.

Торнеус покачал головой, но на его лице появилась едва заметная улыбка. Его единственный видимый жёлтый глаз смотрел на меня с некоторым изумлением, хотя каким-то образом умудрялся сохранять выражение университетского профессора.

— Что ж, как вы можете видеть, — он указал на мою другую руку, где вновь проступил маленький перевёрнутый значок «г» с завитком, — усилие, к сожалению, оказалось напрасным.

— Я должна была попытаться.

— Вы не первая, — сказал Торнеус с безразличным пожатием плеч. — Не рекомендую пробовать снова.

— Принято к сведению, — выдохнула я и вновь откинулась на стол.

— Отлично сменили тему.

— Это дар, — сухо прокомментировал Торнеус.

Мне пришлось снова рассмеяться. Была ли это его попытка пошутить, я, честно говоря, не знала, но мне показалось это смешным. Впрочем, я всегда находила юмор в самых ужасных вещах. Я ведь работаю в морге, в конце концов.

— Боже правый, Торнеус! Отметь этот день в календаре — наконец-то появился человек, который понимает твой юмор! — Валерия в какой-то момент убрала руку с моего плеча — а я и не заметила, чёрт побери эти наркотики — и отошла к книжному шкафу, принявшись перелистывать книги.

— Это не была шутка, — невозмутимо ответил Торнеус, начиная перебинтовывать рану на моей руке. — Я сообщу Владыке Каэлу, что вы готовы присоединиться к остальным.

Он взял со стола шприц — тот самый, которым угрожал мне ранее.

Я напряглась рефлекторно.

— Подождите, подождите! Я же не сопротивляюсь!

— Нет, но вы определённо начнёте сопротивляться очень скоро. Вас лучше транспортировать в бессознательном состоянии. — Торнеус протер ватой участок на моей руке и ввёл иглу без всяких церемоний. — Я не допущу, чтобы вы металась и сорвали повязку или, что ещё хуже, снова травмировали себя, — продолжил он, нажимая на поршень.

Поразительно, как быстро циркулирует кровь в организме. За все годы в медицинском я восхищалась тем, с какой скоростью что-то может пройти путь от точки А до точки Б в кровотоке. И этот момент не стал исключением.

Мир начал меркнуть. О нет. О чёрт, пожалуйста, только не это...

Каел

Я стоял над молодой женщиной, распростёртой на холодной кожаной кушетке, и чувствовал, как в груди тлеет странное, почти забытое чувство — любопытство. Ремни, что ещё недавно сковывали её запястья, были расстёгнуты, и теперь она лежала без сознания, её стройное тело безвольно утопало в складках простого ситцевого платья с мелким цветочным узором. Голова была повёрнута набок, и по лицу, обрамлённому растрёпанными белокурыми локонами, струился бледный свет единственной лампы под потёртым зелёным абажуром. Черты её лица были утончёнными, даже изысканными — высокие скулы, прямой нос, изящная линия подбородка, — но не внешняя красота пробудила во мне эту искру интереса. В моих палатах и без того хватало прекрасных созданий, готовых склонить голову по одному моему слову, готовых исполнить любой каприз. Нет, причина была совершенно иной. Эта девушка сумела застать меня врасплох — меня, того, кто прожил столько веков, что давно перестал их считать.

— Владыка Каэл задается вопросом, почему вы просто не оставили её без сознания всё это время, — раздался спокойный, размеренный голос Илены.

Она подошла ко мне, и шелест её длинного платья цвета спелой вишни едва слышно скользнул по поскрипывавшим половицам старого особняка. Я не сводил глаз с незнакомки, продолжая изучать её лицо с почти научной дотошностью. Воспоминание о её глазах — двух вспышках синего огня, полных такой яростной решимости в тот момент, когда она направила на меня свой жалкий пистолет, — всё ещё отдавалось в памяти сладким уколом адреналина, редкого для меня ощущения. Огнестрельное оружие шагнуло далеко вперёд за те полтора столетия, что я не ступал на промёрзшую землю Сибири, но я не ожидал такой убойной мощи от этой карманной игрушки. Три пули. Все три попали точно в цель. Профессиональная работа.

Воля этой женщины была крепче стали, крепче, чем у многих, кого мне довелось встретить за мои долгие, бесконечно долгие годы существования. Охота на неё, пусть и столь кратковременная, доставила мне искреннее удовольствие — то самое чувство, которого мне так отчаянно недоставало в последние десятилетия. Я недооценил твёрдость её духа, и эта досадная оплошность позволила ей… убить меня. Да, я не умирал очень, очень давно, и пробуждение от нанесённой ею раны было сопряжено с изрядной долей досады и раздражения. Но сквозь досаду неожиданно пробивалось и некое подобие восхищения, странное и непривычное. Быть застигнутым врасплох подобным образом, испытать настоящий риск — что может быть лучшей отдушиной от вечной, удушающей скуки бессмертия?

— По той же причине, полагаю, по которой вы лично явились сюда за ней, владыка, — раздался в ответ глухой голос Торнеуса.

Доктор поднялся из-за своего массивного дубового стола, покрытого потёртым зелёным сукном, вытирая длинные, костлявые руки влажным, испачканным чем-то багровым, полотенцем. Он был на целую голову ниже меня, но в нашем мире мало кто из тех, кто некогда называл себя человеком, мог похвастать иным ростом. Воздух в кабинете был густым и тяжёлым, пахнущим карболкой, старыми книгами в истлевших кожаных переплётах и чем-то ещё — сладковатым и металлическим, узнаваемым запахом самой сути нашего бытия.

— Любопытство, — продолжил Торнеус, бросая испачканное полотенце в медный таз в углу кабинета. — Валерия пожелала бросить взгляд в тёмные глубины современного человеческого сознания, прежде чем эта девушка окончательно присоединиться к нашим рядам. Понять, что движет этими жалкими созданиями в их нынешнем воплощении.

Ах, да. Нисхождение. Оно вносило столько сумятицы в устоявшийся уклад нашего мира, переворачивая всё с ног на голову, вливая новую жизнь и новую, бурлящую энергию в мир, давно уже отживший свой естественный срок. Для всех нас, тех немногих, кто оставался в этом забытом Богом краю, это было единственным источником волнения и надежды на перемены.

— Владыка Каэл благодарит тебя за верную службу, — вновь произнесла Илена, неподвижно стоя у моего плеча, словно изваяние из белого мрамора.

Нет, я вовсе не делал ничего подобного. Я мысленно сделал ей резкий выговор, и наша давняя психическая связь донесла до неё моё нараставшее недовольство с той же неотвратимостью, с какой луны восходят на тёмном ночном небосводе. Выражение её точёного лица не изменилось нисколько; я прекрасно знал, что ей нет никакого дела до моих упрёков и замечаний. Она была неизменна, как камень.

— Не говори за меня, Илена, — тихо, но твёрдо и предельно ясно произнёс я, не отрывая взгляда от спящей девушки.

Илена слишком часто брала на себя роль смягчителя моих резких манер и грубоватых высказываний. «Я лишь привношу крупицу столь необходимой цивилизованности туда, где её от природы нет и быть не может», — обычно говорила она своим ровным, лишённым всяких эмоций голосом.

— Это всё, что я делаю, владыка. Не более того, — прозвучал её беззвучный ответ у меня в голове, голос прохладный и отстранённый, знакомый мне так же хорошо, как и мои собственные затаённые мысли.

— Для меня это поистине большая честь, разумеется, господин, — Торнеус склонил свою седую голову в почтительном, отточенном годами поклоне.

Эти пустые комплименты и церемонные вежливости — вот чего я не выносил более всего на свете, что вызывало во мне почти физическое отторжение. Я глубоко презирал это подобострастие и низкопоклонство, эти пустые слова, лишённые всякого искреннего содержания. Торнеус испытывал к моей персоне не больше истинного почтения, чем к потёртой бархатной портьере на покосившемся окне, и его едва скрываемое презрение было явным и очевидным, как яркое солнце над бескрайними степями в разгар июля. Но Торнеус испытывал ко мне страх — настоящий, первобытный страх, — и это было единственно верной и правильной реакцией. Я не желал иного. По крайней мере, страх — эмоция подлинная, настоящая, не замутнённая притворством. Уважение — неосязаемо, это лишь химера, порождённая лицемерным человеческим обществом. А страх… страх всегда служит своей чёткой и понятной цели.

Меня внезапно, с непреодолимой силой, охватило смутное желание схватить Торнеуса за его костлявый затылок и с размаху размозжить его седую голову о грубую штукатурку стены, посмотреть, как брызнет кровь на выцветшие обои. Я мог это сделать совершенно безнаказанно. Я был единоличным царём здесь, в этих краях. Я почувствовал, как непроизвольно дёрнулась моя правая рука, и почти мгновенно вновь ощутил настойчивое присутствие Илены в своём запутанном сознании.

— Не потакай этому разрушительному желанию, — мысленно предостерегла она, и в её внутреннем голосе послышались стальные нотки. — Он не сделал абсолютно ничего, что заслуживало бы твоего праведного гнева. Ничего.

Но я желал причинить ему вред безо всякой на то разумной причины, просто потому, что мне этого внезапно захотелось. Я никогда не был большим поклонником самоограничения и сдержанности — эти качества казались мне слабостью. Однако в данном конкретном случае краткий миг удовлетворения этой мимолётной прихоти неизбежно повлёк бы за собой целую массу ненужных хлопот и крайне раздражающих последствий в самое ближайшее время. Всё-таки Торнеус был регентом и старейшиной одного из влиятельных Домов, и его внезапная смерть породила бы слишком много неудобных вопросов. Я тихо вздохнул под своей привычной маской безразличия, и внезапный позыв к насилию медленно прошёл, растворился, оставив лишь слабое послевкусие разочарования.

Что ж, ладно. В другой раз.

Я наклонился и осторожно поднял девушку на руки, словно драгоценную фарфоровую куклу. Она была такой маленькой, почти невесомой и хрупкой, но в её стройном стане легко угадывались соблазнительные изгибы молодого женского тела. Её полные губы, бледные сейчас, почти лишённые цвета, пробудили во мне мимолётное любопытство — каково было бы прикоснуться к ним, почувствовать их тепло? Но я никуда не торопился, время было моим союзником. Я мог взять её, когда пожелаю, когда сочту нужным. В грядущие долгие годы меня неизбежно ждало ещё великое множество забавных существ, достойных тщательного изучения, и лишь по одной этой причине я всегда с искренним нетерпением ждал редкого момента, когда наши столь разные миры соприкоснутся вновь.

Возможно, после торжественной церемонии Нисхождения я прикажу ей явиться в мои личные покои на ночь или на две — а может, и дольше. Игра с кем-то столь волевым и полным внутреннего яркого огня непременно обещала быть по-настоящему занятной и увлекательной. Её пылкий дух и сверкающие синие очи, полные едва сдерживаемой ярости… Завладеть ею, разумеется, будет легко — я уже доказал своё превосходство, — но вот сломить её, подчинить её непокорную волю станет действительно трудной задачей, в этом я не сомневался ни на мгновение. Тем интереснее будет наблюдать за процессом её падения.

Но всё это — в своё время, когда придёт нужный час. А сейчас девушка должна вернуться к остальным избранным и терпеливо дожидаться своей очереди для церемонии Нисхождения. Её ждёт великое будущее, полное возможностей, — как и всех нас, избранных тенью, отмеченных вечностью.

Нина

Это было похоже на то, как беспомощно пересматриваешь фильм, где кто-то умирает. Сколько бы ты ни знала, что произойдёт дальше, это не поможет бедному, обречённому персонажу на экране. Сколько ни кричи на телевизор — исход не изменится. Всё уже прописано в сценарии. Всё неизбежно.

И потому я была совершенно беспомощна, когда шла к краю того обсидианового саркофага в искажённом и жутком каменном склепе. Я повторяла действия, которые совершала прежде в своём сне, и, словно актриса в фильме, не могла остановиться. Я не могла удержаться от того, чтобы не подняться на ступеньку, окружавшую гробницу, и не заглянуть через край вниз — туда, где спал мужчина в чёрной маске, с когтистой рукой, затянутой в перчатку-латы.

Но гробница оказалась пуста.

И в этот самый момент сценарий изменился.

Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, куда делся этот человек.

Я испустила испуганный писк, когда металлическая рука вцепилась в мои волосы. Меня резко толкнули вперёд и прижали к краю обсидианового саркофага. Тело, тёплое и плотное за моей спиной, прижимало меня к холодной поверхности камня.

— Что ж, здравствуй… — прошелестел голос совсем рядом с моим ухом. Он звучал, как нож, обёрнутый в бархат. — Я удивлён, что ты вернулась.

— Отпусти меня!

— Ты вторгаешься в мой разум, а я должен тебя отпустить? Как мило.

Мужчина рассмеялся. Пока я пыталась вырваться, его вторая рука схватила моё левое запястье и перекрестила его с правой рукой, прижимая обе к моему телу.

— Ну-ну, не надо так. В конце концов, это ты здесь нарушитель.

— Не нарочно же!

— В этом я уверен. Метка на твоей руке говорит о том, что ты ещё не Пала.

Его металлическая маска коснулась моего виска, когда он наклонился ещё ближе. От него пахло старыми книгами и пыльной кожей — словно от дальних проходов какой-то древней библиотеки.

— И всё же, каким образом ты здесь оказалась? Мне интересно знать.

— Я не знаю! Отпусти меня! — Я снова попыталась вырваться.

— Какая бойкая.

Мужчина рассмеялся. Он отпустил мои волосы и руку. На мгновение я подумала, что он действительно послушается и отпустит меня. Но когда я обернулась, он лишь позволил мне повернуться к нему лицом, а затем снова схватил мои запястья и прижал их к краю саркофага по обе стороны от меня.

Гладкую чёрную металлическую маску с единственным отверстием для правого глаза было трудно не узнать. Теперь я могла разглядеть несколько седых волосков — единственный контраст цвета среди его длинных иссиня-чёрных волос. Он был выше среднего роста, но далеко не таким высоким, как Сайлас, и не таким широкоплечим, как Владыка Каел. Но он был таким же пугающим. Казалось, весь его облик был тщательно продуман именно для этой цели. И уж точно не помогало то, что теперь он навис надо мной, прижимая меня спиной к саркофагу всей длиной своего бедра.

Очень старомодный, хотя и дорогого вида костюм-тройка этого мужчины был сшит так, чтобы подчеркнуть его угловатую, но подтянутую фигуру. Он был создан, чтобы отличать его владельца от всех окружающих. Он выглядел, как живой кошмар. Возможно, так оно и было.

Я застыла в молчании, глядя снизу-вверх с широко распахнутыми от страха глазами на гладкую металлическую маску, которая смотрела на меня в ответ.

— Полагаю, более вероятно, что ты здесь по моей воле, — задумчиво произнёс он.

— Ты… не уверен?

— Нет.

Он резко втянул воздух носом и выпустил его с лёгким вздохом — словно соглашаясь с проигрышем в споре, который вёл сам с собой.

— Ах, что ж. Ты и так узнаешь об этом достаточно скоро. Боюсь, моя хватка над собственным разумом может быть несколько… шаткой, в лучшем случае.

— О, прекрасно. Значит, мне приснился безумный кошмарный человек, — пробормотала я с горечью.

— Ты полагаешь, что я — плод твоего воображения? Как очаровательно. Нет, дорогая моя. Я вполне реален. Мой расколотый разум может играть со мной в свои игры, но в этом факте я совершенно уверен. Ты просто каким-то образом оказалась внутри моей спящей психики.

Моё сердце ухнуло куда-то в живот. Теперь всё действительно перешло от странного к худшему. Я могла бы спросить, как такое возможно, но меня уже преследовал по улицам Барнаула человек в полном рыцарском доспехе — после того, как я всадила ему пулю в голову, — а потом швырнули сквозь чёрный портал в другое место. Не говоря уже о Сайласе, о трупе в моей лаборатории и о магически появившейся татуировке.

Сейчас логика вылетела в окно. Так что — почему бы и нет? Странный безумный мужчина в чёрном преследовал меня в снах.

— Ну что ж… просто замечательно, — наконец выдавила я из себя.

Мужчина хмыкнул, услышав моё откровенное выражение ужаса.

— Ты саркастичная особа, не так ли? Восхитительно.

Он держал меня в клетке своих рук по обе стороны от меня, не отпуская мои ладони, прижатые к краю обсидианового саркофага. Он наклонился ближе, и я отшатнулась настолько, насколько могла.

— Но зачем я привёл тебя сюда, интересно?

Мужчина поднял свою когтистую перчатку с моего запястья и завис остриями своих ножеподобных пальцев над моей щекой.

Я почувствовала, как мои глаза расширились ещё больше. Если моё сердце и могло биться во сне, то сейчас оно колотилось как бешеное.

— Подожди, я… — выдавила я с писком, не зная, что он собирается со мной сделать.

— Снова просишь меня о сдержанности?

Мужчина говорил с явной забавой. Он согнул когтистые пальцы в ладони и провёл металлическим суставом по моей щеке. Это был нежный, мягкий жест. Но он всё равно пугал меня до дрожи. Увидев выражение моего лица, он издал задумчивый звук в горле, прежде чем заговорить снова.

— Если ты не желаешь быть здесь, то просто проснись. Даже если ты здесь по моей воле, ты можешь освободиться сама.

— Я… я не могу, — пролепетала я.

— О?

— Он меня накачал наркотиками.

— Кто — он?

— Его зовут Торнеус, кажется, — пискнула я, не совсем понимая, как мне удаётся вести столь обыденный разговор с монстром, который прижимает меня к гробнице и нависает надо мной именно таким образом.

Мужчина издал глубокий и измученный вздох. Он опустил голову и покачал ею, тёмные пряди его волос упали рядом с чернотой маски. Единственная разница между ними заключалась в том, как они отражали мерцающий свет свечей.

— Этот человек, при всём его уме, — полный идиот.

— Ты его знаешь?

— Ещё бы мне его не знать. Это я привёл Торнеуса в Подземье. Я знал его ещё смертным человеком, прежде чем он прошёл через врата, Пал в Дом Слов и стал его регентом, — произнёс он сквозь очередной смешок. Каким-то образом ему удавалось звучать странно дружелюбно, даже когда он нависал надо мной, как существо из фильма ужасов.

— Дом Слов?

— Ты не поймёшь. Когда ты Падёшь, всё станет ясно.

— Упаду куда?

Мужчина тоскливо вздохнул.

— Непосвящённые всегда так чудесно наивны. Ты рассказала Торнеусу о нашей прошлой встрече?

Он переместил свою металлическую ладонь к моей челюсти, кинжальное лезвие его большого пальца скользнуло по моей щеке. Это заставило меня вздрогнуть, и я ещё сильнее вдавилась в край саркофага. От этого прикосновения моё сердце застряло где-то в горле.

— Нет, — сказала я слишком быстро. — Я… думала, что ты кошмар. Я всё ещё не уверена, что это не так.

Мужчина наклонился настойчиво.

— Ты не должна никому рассказывать, что мы говорили. Не произноси ни слова о том, что ты что-то знаешь обо мне.

— Что случится, если я расскажу?

— Это будет стоить тебе жизни, малышка. Они убьют тебя в мгновение ока, к чёрту Падение, если узнают, что я привлёк тебя — даже невольно — в свой разум.

— Но почему? — Я с трудом сглотнула.

Мужчина проигнорировал мой вопрос, наконец убирая свою когтистую руку.

— Ты хочешь проснуться, не так ли?

— Да, пожалуйста, — прошептала я.

— Но ты под действием наркотиков и не можешь сделать это сама.

— Я… не думаю, что могу…?

Почему этот разговор вдруг стал вызывать у меня такое сильное беспокойство?

— Полагаю, я знаю, как форсировать этот вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

— Как тебя зовут, дорогая моя?

— Нина.

— Что ж, Нина, — он протянул моё имя, отчего по моей коже побежали мурашки, — для меня огромное удовольствие познакомиться с тобой. Меня зовут Самир, и ты научишься меня бояться.

Прежде чем я успела среагировать, он двинулся — и вонзил пальцы своей когтистой перчатки глубоко мне в рёбра.

Нина

Я очнулась от кошмара с резким толчком, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах. Желудок предательски скрутило, всё вокруг поплыло и закружилось в тошнотворном вихре.

— Чёрт побери, — выдохнула я сквозь зубы.

Наверное, кошмары после всего произошедшего были вполне ожидаемы и даже закономерны. Но этот сон ощущался настолько реальным, что граница между явью и вымыслом стёрлась окончательно. Ощущение когтистой лапы того типа, впивающейся мне в рёбра, всё ещё жгло память, заставляя содрогаться от отвращения и страха. Если он реален — значит, я в серьёзной беде. Если это плод моего воображения — мне срочно нужен хороший психотерапевт.

— Господи, Нина, — раздался рядом знакомый голос, низкий и взволнованный. — Ты меня до смерти напугала.

Когда мир наконец соизволил перестать кружиться достаточно долго, чтобы я смогла открыть глаза без риска вывернуть желудок наизнанку, я медленно сфокусировала взгляд. Кто-то склонился надо мной, загораживая тусклый свет, струившийся откуда-то сверху.

— Гриша? — с трудом выдавила я.

— Боже, Нинка, ты металась и кричала, а я никак не мог тебя разбудить, — в его голосе слышались неподдельная тревога и облегчение одновременно.

Когда я попыталась приподняться, он осторожно подложил руку мне под спину, помогая. Мир всё ещё грозился в любой момент опрокинуться и поплыть, поэтому я не торопилась. Я обняла Гришу, и он крепко прижал меня к себе. После долгого мгновения молчаливого облегчения от того, что мы оба живы и невредимы, я осторожно отстранилась, пытаясь осмотреться и понять, куда нас занесло.

Я сидела на земле, точнее — на голой каменной породе. Гриша стоял на коленях рядом. Поверхность под нами была грубой, необработанной, тёмной и усыпанной мелкими камешками, и обломками. Однажды, ещё в университете, я ходила в спелеологический поход по пещерам Алтая, и здесь было очень похоже на то место. Освещение создавали факелы, воткнутые в металлические кольца, вбитые прямо в стены пещеры. Огонь отбрасывал пляшущие, конфликтующие друг с другом тени на каменный пол, создавая причудливую игру света и тьмы.

Мы были здесь не одни. В пещере находились десятки людей, разбросанных по неровной поверхности — кто-то сидел, кто-то стоял, прислонившись к стенам. Я заметила одного человека, лежащего на полу, подложив под голову свёрнутую куртку. Все были одеты в самую разную одежду, словно их схватили в разные сезоны года: на ком-то были зимние куртки и пуховики, на ком-то — лёгкие летние футболки. Разные национальности, возрасты, внешность. Но детей не было. Это я заметила довольно быстро. Здесь собрались только взрослые люди.

Стоял приглушённый гул голосов, и я не могла толком разобрать ни одного разговора — многие говорили не по-русски. Слышались обрывки английской, немецкой, какой-то азиатской речи.

— Кто все эти люди? Где мы? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает паника.

— Насколько я понял, их забрали так же, как и нас. У всех есть метки, — Гриша выдохнул и провёл рукой по своим коротким русым волосам, взъерошив их. Он всегда так делал, когда нервничал или боялся. Выражение его лица было таким, будто он находился в одном шаге от того, чтобы окончательно сорваться. — А где именно мы находимся? Хрен его знает. Когда тот длинный ублюдок затолкал меня в эту дыру, я очнулся здесь, растянувшись на камнях. Со всеми остальными то же самое.

— Как долго ты уже здесь? — спросила я, пытаясь сосредоточиться на загадке, чтобы не поддаться панике.

— Часа четыре, наверное, — он помолчал. — А что случилось с тобой? Тебя принёс тот гигантский урод в доспехах минут двадцать назад. Ты же говорила, что стреляла в него?

— Стреляла. Я понятия не имею, как он всё ещё жив. Он поймал меня буквально через минуту после того, как другой забрал тебя. Я даже не успела пробежать одну улицу.

— Тогда где ты была всё это время?

— Понятия не имею. Я очнулась в какой-то странной медицинской лаборатории, как из старинного учебника. Там был мужчина по имени Торнеус и его жена Валерия. Они носили жуткие маски и выглядели так, будто они... не совсем нормальные. Он обработал мне руку.

— То есть как — обработал?

Я закатала рукав куртки, и действительно — там был небольшой квадратик марли, профессионально закреплённый пластырем. Никаких пятен крови не просочилось, и, что удивительно, совсем не болело. Я осторожно потрогала повязку — всё ещё ничего. Я чувствовала прикосновение, но боли не было. То, что Торнеус нанёс на рану, действительно помогло.

— Они тебя не пытали? Не выбивали информацию?

— Он просто выполнял приказ. Потом, видимо, тот парень в доспехах — Владыка — пришёл за мной и притащил сюда. К тому моменту я снова была без сознания. Сволочи напичкали меня какими-то препаратами.

— Хм, — было всё, что он сказал.

— А тебя никто не трогал? — спросила я Гришу.

— С нами вообще никто не разговаривал, — Гриша поднялся с земли и отряхнул гравий и крошки грязи со своих джинсов. Он протянул мне руку, помогая встать. Наконец поднявшись на ноги, я на мгновение пошатнулась, но удержалась.

Я снова огляделась, пытаясь действительно понять, где мы оказались. Пещера была примерно пятнадцать на двадцать пять метров, плюс-минус. Массивная деревянная двустворчатая дверь с железными кольцами, как в средневековом замке, казалось, была единственным входом и выходом. Дверь была закрыта.

— Кто-нибудь пробовал проверить, заперта ли она? — спросила я.

— Ну... — Гриша моргнул. — Нет, честно говоря. Мы все довольно напуганы. Монстры, которых встретили мы с тобой, хотя бы выглядели как люди. Большинство же сюда притащили существа, которые совсем не походили на людей. Не думаю, что кто-то горит желанием встретить то, что находится по ту сторону. Я пытался поговорить с как можно большим числом людей, чтобы понять, что происходит. Никто ничего не знает.

Гриша повёл меня от того места, где я очнулась, к небольшой группе людей, продолжая говорить.

Мужчина, сидевший рядом с молодой азиаткой, поднял взгляд при нашем приближении. Ему было лет сорок с небольшим, вид у него был измученный и растрёпанный. Женщина съёжилась, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками, словно пытаясь стать как можно меньше и незаметнее.

— Ваша подруга проснулась, — сказал мужчина с улыбкой, в которой читалось облегчение. — Здравствуйте! Вы, должно быть, Нина. Меня зовут Максим, — он поднялся и чуть не упал, когда нога соскользнула с камня. Он быстро оперся одной рукой о стену, восстановив равновесие, а затем протянул мне другую руку. Может, и не самый координированный человек в мире, но с неплохой реакцией и куда большей энергией, чем я ожидала. Он был одет в рубашку и брюки — деловой стиль. — Очень приятно познакомиться.

— Взаимно, — ответила я с улыбкой и пожала его руку. Мужчина мне сразу понравился. У него были живые зелёные глаза и дружелюбные, хоть и невероятно питерские манеры. — Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Согласен, согласен, — вздохнул Максим. — Это Суён, — он кивнул на азиатку, всё ещё сжавшуюся на полу. Тёмные глаза, широкие, как блюдца, смотрели на меня с настороженным страхом. — К сожалению, она почти не говорит по-русски.

Я сочувственно улыбнулась ей. Я прекрасно понимала, что чувствует девушка. То, что она делала снаружи, я делала внутри.

— Привет, Суён. Приятно познакомиться, — сказала я как можно мягче.

— И мне приятно, — пробормотала девушка с акцентом и уткнулась подбородком в колени. Она дрожала, явно находясь на грани. Бедняжка.

Максим заметил её состояние и снова сел рядом с ней, положив руку ей на спину, пытаясь успокоить.

— Она очень тяжело это переживает.

— Полагаю, мы все должны были бы так реагировать, — я снова огляделась по пещере. Некоторые люди сгрудились в группы, из одного угла доносились всхлипывания. — Ничего из этого не имеет смысла.

— Григорий рассказал мне, что случилось с вами двоими. Очень храбро — пытаться убежать. Боюсь, я просто позволил всему случиться без особого сопротивления, — вздохнул Максим. — Я был слишком ошеломлён, чтобы сделать что-то ещё.

Мне пришлось усмехнуться, услышав, как Максим называет Гришу полным именем — Григорий. Гриша терпеть не мог, когда его так называли, и я видела выражение его лица — он никак не мог решиться поправить мужчину.

Оглядевшись ещё раз по комнате, я увидела, что все справлялись со своей ситуацией по-разному. Кто-то пытался заснуть, кто-то жался группами. Кто-то плакал, кто-то стоял в одиночестве. Один парень нервно расхаживал взад-вперёд. Мы были пленниками, или заложниками, слишком напуганными, чтобы попытаться выяснить, что происходит, из страха перед тем, что можем обнаружить.

— К чёрту это всё, — я больше не могла просто сидеть и ждать. Это было глупо. Нам должны всё объяснить.

— Куда ты собралась? — спросил Гриша.

— Попробую дёрнуть дверь.

— А если она откроется? — спросил Максим.

— Тогда я добьюсь ответов, — сказала я решительно, ощущая прилив уверенности, который, вероятно, быстро испарится.

— Нет. Нет, серьёзно, я думаю, нам лучше оставаться здесь. Я слышал, что хватало людей, и то, что там снаружи... они не дружелюбны, — предупредил Гриша.

— Мне всё равно. Кто-то должен мне объяснить, что происходит. И если меня съедят — пусть, — действительно ли я была готова к тому, чтобы меня съели? Скорее всего, нет. Но звучало это убедительно. — Ты идёшь?

— Ладно, да, — вздохнул Гриша и засунул руки в карманы толстовки. — Это идиотская затея.

Я пожала плечами.

— Дверь, скорее всего, всё равно заперта. Пошли.

— Только будьте осторожны, — вмешался Максим.

— Вам стоит пойти с нами, — сказала я с усмешкой, обернувшись к питерцу. — Может, найдём кого-нибудь, кто захочет поговорить.

— Я думаю, кто-то должен остаться с Суён. И не думаю, что она хочет куда-либо идти в данный момент, — правильно заметил Максим. — По правде говоря, я тоже, боюсь, потеряю сознание, если увижу ещё одного монстра вроде того, что притащил меня сюда, — признался он без стеснения, снова застенчиво улыбаясь мне.

— Что ж, надеюсь, мы вернёмся, — сказала я с улыбкой. Да, Максим мне определённо понравился.

Подойдя к двери, я взялась за массивное металлическое кольцо. Оно было грубо выкованным железом, продетым сквозь скобу, прикреплённую к двери тяжёлыми коваными болтами. Кольцо противно взвизгнуло, когда я потянула его вверх — явно его давно не трогали. Я дёрнула на себя.

Я не ожидала, что оно поддастся. Я думала, дверь будет заперта. Однако она медленно открылась примерно на два-три сантиметра, прежде чем я перестала тянуть. Какие же идиоты держат пленников в незапертой комнате?

Те, кто знает, что вы всё равно в большой клетке.

Или ещё хуже...

Те, кто планирует съесть тех дураков, что выйдут из комнаты.

По ту сторону был коридор — длинный, каменистый, освещённый факелами, как и пещера, в которой мы находились. Коридор извивался и петлял, уходя примерно на тридцать метров вперёд, прежде чем я потеряла его из виду — он скрывался за поворотом.

Пещерный коридор также был — к счастью — пуст. Никто не стоял там в ожидании, никаких монстров не притаилось в тени. По крайней мере, насколько мы могли видеть.

— Пошли, — сказала я, распахивая дверь ещё на несколько сантиметров, чтобы проскользнуть в щель и выйти в коридор.

— Что мы ищем? — шёпотом спросил Гриша, выходя в коридор следом за мной.

— Понятия не имею.

— У меня такое чувство, что нас снова будут гонять.

— Вероятно.

Несмотря на жалобы и нервозность, мы двинулись по пустому коридору. Никто не спешил следовать за нами. Когда мы отошли, дверь за нами медленно закрылась. То ли кто-то закрыл её за нами, то ли сама дверь была возмущена тем, что её оставили приоткрытой — понятия не имею. Я просто добавила это в список загадок и вопросов без ответов.

— Кстати, Суён симпатичная, — прошептал Гриша, когда мы прошли половину коридора.

— Серьёзно? — прошипела я в ответ, бросив на него узкий взгляд. — Ты собираешься это обсуждать сейчас?

— Может, скоро помрём, — пожал плечами Гриша. — Я просто сказал, что она симпатичная, вот и всё.

Я покачала головой и вернулась к наблюдению за коридором, в котором вполне могли скрываться монстры. Но это не помешало мне прошептать:

— Ты придурок, Гриша.

— Ага.

Мы с Гришей продолжали идти, стараясь двигаться как можно тише. Заглянув за угол, мы оказались на перекрёстке.

— Хм, это странно, — тихо заметила я.

Странным в этом перекрёстке было то, как два пространства соединялись. Один коридор встречался с другим и словно перетекал из камня в обработанную, законченную структуру. Как только пещера касалась пересечения коридоров, она превращалась в полированный мрамор.

Но по-настоящему странным было то, что каменный коридор не выглядел так, будто его высекли из пещеры. Скорее, пещера пыталась поглотить здание. Как лавовый поток, затекающий на уже существующую постройку.

Сама постройка напоминала средневековый собор. Какое-то готическое, древнее здание, подобных которому точно не было в Барнауле. Это было очень старое сооружение. Арочные окна с витражными переплётами в форме четырёхлистника, обрамлённые камнем, тянулись вдоль одной стены, выходя из пещерной структуры. Что было по ту сторону, было слишком темно, чтобы разглядеть. Коридор тянулся в обе стороны.

Было жутко, и тишина, заполнявшая коридор, делала атмосферу ещё более зловещей. Он освещался факелами и свечами в настенных бра.

Всё ещё никаких ответов, поэтому я схватила Гришу за рукав толстовки и потянула направо. Гриша послушно последовал, и мы молча зашагали по коридору. Мы прошли около шести метров, прежде чем что-то привлекло наше внимание.

Статуя в нише, встроенной в стену. У её подножия рядами и ярусами были расставлены свечи. Это окончательно убедило меня — это определённо была церковь. Какая-то странная, извращённая, чудовищная церковь. Потому что на пьедестале стояла не статуя святого или ангела, а демона.

По крайней мере, это было единственное, что я могла придумать, чтобы описать её. Это было искажённое, деформированное существо с костяными крыльями и когтями, слишком длинными для его рук. Лицо его походило на маску или череп — или на то и другое одновременно. Тело напоминало панцирь насекомого. Большие, пустые, зияющие глаза и дьявольская зубастая пасть, одновременно угрожающая и торжествующая над какой-то победой.

У него было шесть рук. Четыре были вытянуты в стороны под разными углами, острые когти в тщательно продуманных позах, отдалённо напоминающих статую Шивы. В одной когтистой лапе оно держало кубок и наклоняло его на бок, выливая пустое содержимое в ожидающий снизу перевёрнутый коготь. Мерцающий свет свечей снизу добавлял статуе зловещий вид.

— То-то, мне кажется, мы больше не в Барнауле, — тихо произнёс Гриша.

Мне оставалось лишь согласиться, и я молча кивнула, пока мы смотрели на чудовищную статую.

Неожиданный голос позади нас вырвал нас из оцепенения и нарастающего ужаса.

— Здравствуйте, ещё раз.