Проклятье между нами

Тридцатое октабриля. Вечер

Лиора Боллар

Начнём с того, что это просто несправедливо!

Вообще-то мы в один день родились.

Так почему сестра всегда ведёт себя так, будто она старшая и умудрённая опытом дама, а я — трёхлетка несмышлёная?

Я такой же взрослый и ответственный человек, как она!

Ладно, не такой же. Но только потому, что быть настолько взрослым и ответственным человеком в восемнадцать лет — это преступление против природы.  А я — достаточно взрослый и ответственный человек. И целительских способностей, между прочим, у меня не меньше, чем у Уны, поэтому с работой я вполне в состоянии управиться.

Но… разумеется, сестра отказывалась в это верить и уже в который раз спросила:

— Ты точно справишься одна?

— Да точно! — в который раз заверила я, с нетерпением ожидая её отъезда.

— Я могу отменить поездку на симпозиум и остаться дежурить вместе с тобой, — предложила Уна, пытливо глядя на меня. — А конспекты потом у Брена возьмём.

«Не надо со мной оставаться!» — мысленно взмолилась я, но вслух сказала лишь:

— Уна, дорогая, тебе не о чем беспокоиться. С наступлением холодов твари затихли, никаких прорывов не ожидается, тем более в полнолунную неделю. Все служащие наконец разъехались по долгожданным увольнительным, так что даже если после твоего отъезда в части внезапно вспыхнет внезапная эпидемия внезапной холеры, то мне и лечить-то особо некого, — насмешливо ответила я, а потом пообещала уже серьёзнее: — Но если вдруг что-то случится, то я приложу все усилия, чтобы наилучшим образом справиться с работой. Слово Боллар.

Я заморгала, показывая преданность целительскому делу и максимально возможную ответственность. Сестра смотрела скептически. Кажется, ответственность не морганием показывают.

Ну да ладно.

Главное — глаза не закатывать. Её это особенно сильно бесит.

Пока сестра на меня смотрела, я изо всех сил сдерживалась, чтобы не подпрыгивать на месте. Внутри словно салюты взрывались в честь её отъезда, но внешне я старалась оставаться максимально спокойной.

Поковыряв во мне дырку взглядом ещё добрую минуту, Уна наконец вздохнула и объявила:

— Ладно, я поеду. В конце концов, от каждой медчасти там должно быть по представителю, а наша безответственная гарцель сама знаешь где. Доверить такое важное дело больше никому нельзя, — ещё раз вздохнула сестра, явно подразумевая, что сёстры ей достались безалаберные. — Ты можешь случайно потерять конспекты или вообще не найти, где проводится этот симпозиум…

— Да такое только пару раз было! — до глубины души возмутилась я. — Подумаешь, не нашла ателье. У них просто вывеска дурацкая, совершенно не привлекающая взгляд.

— Огромная вывеска на половину здания, — невозмутимо возразила сестра. — Ещё скажи, что ты никогда ничего не теряла.

Удар пришёлся в больное место.

— Я же не специально… Оно само берёт и… теряется! Но чаще всего находится потом, — буркнула я, оправдываясь.

— Я и не говорю, что ты специально, — ласково отозвалась сестра, положив руку мне на плечо. — Но мы должны учитывать реалии при принятии решений. В одном ты права: когда дело касается пациентов, на тебя можно положиться.

Я изумлённо уставилась на Лунару. Похвала от неё мне перепадала редко, больше везло на всякие нотации. Но мир всё же не сошёл с ума, поэтому нотации тоже подъехали:

— А вот зелья не вари, пожалуйста, иначе можешь случайно оставить горелку включённой, а больше в кабинете некому выключить и вообще проследить за тобой. Всё перепроверяй по несколько раз, ты сама знаешь, как сильно нам нужна эта работа. На ближайшие трое суток никто тебя не прикроет, очень прошу, не забывай об этом. Крестик себе на руке нарисуй, что ли… Так, и обязательно свари завтра утром кашу для деда Валентайна, накорми его и подпитай силой. Он пока ещё держится бодрячком, но ежедневная подпитка магией жизни всё же необходима! Не забудь! — строго проговорила сестра.

— Зачем варить ему кашу отдельно, если нас всех точно такой же кашей кормят в столовой? — риторически спросила я, потому что логика всё равно пасовала перед чрезмерной опекой, которой Уна окружила старого жреца.

— Столовская ему не нравится, она комковатая и сварена без души. Он предпочитает кашу по рецепту нашей бабушки, с пюрированными ягодами.

— И как он без неё жил до твоего появления в части? — саркастично спросила я, уже понимая, что кашу всё равно приготовлю, никуда не денусь.

— Плохо жил, — отрезала Уна. — Никто о нём не заботился, а он не просто старик, а человек, всю свою жизнь посвятивший служению богине и людям. Он отринул всё мирское, отказался от возможности завести семью, и теперь, когда он стар, о нём некому позаботиться, кроме нас.

— Уна, не драматизируй. Ты его едва ли не с ложки кормишь и под ручку поддерживаешь, но как только он оказывается вне пределов твоего зрения, посохом начинает махать, как молодой! Курсантов гоняет так, что даже командор Блайнер иной раз им сочувствует. На днях Леввек у своей немощной старческой дланью так по уху заехал, что у того чуть барабанная перепонка не лопнула.

— Потому что Леввек  поминал свою северную богиню удачи, а Валентайн — жрец Гесты, и такому не попустительствует.

— Ну так Леввек  норт! Как ему не поминать богиню удачи, если норты в неё верят? — воскликнула я.

Уна посмотрела на меня скептически и сказала:

— От души не советую это говорить при Валентайне, потому что голова у норта крепкая и его барабанным перепонкам ничего не сделалось, а вот насчёт твоих у меня такой уверенности нет. Кашу свари, о Валентайне позаботься, прояви уважение к старости. Ты же нобларина!

— Я проявляю уважение к старости, просто Валентайн тобой манипулирует, — проворчала я.

— Мы все друг другом манипулируем в той или иной степени, Лира, — философски заметила Уна и сменила тему: — Ты только в моё отсутствие ничего не затевай, пожалуйста. Ни уборку, ни заготовку зелий. Лучше вообще отдохни. Энциклопедию, там, почитай или на крайний случай какой-нибудь приключенческий роман. Посмотри, я тебе вот тут на стене вывесила график и напоминания о делах, обязательно сверяйся с ним, высыпайся. А если что-нибудь случится...

«Конечно, как только ты уедешь, сразу же начнётся конец света. Вся часть же только на тебе держится», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

Потому что взрослые и ответственные люди не провоцируют своих сестёр, а улыбаются им до тех пор, пока они не уедут. А мне ужасно хотелось, чтобы она наконец уехала!

—Всё будет хорошо! Вот увидишь! — оптимистично улыбнулась я, опасаясь, что она передумает, и заверила: — О Валентайне я позабочусь, кашу сварю, с ложечки его покормлю. Если в столовой в обед не подадут суп, то и его сварю сама. Ты же не на месяц уезжаешь, а на три ночи всего. А вам с Бреном желаю хорошо провести время. Всё же тема интереснейшая: «Лечение ранений, нанесённых кантрадами». Разве такое можно пропустить? — нарочито пристрастно проговорила я, потому что Уна, разумеется, очень хотела попасть на симпозиум, организованный для работающих у Разлома целителей — событие важное и в чём-то даже эпохальное.

На удивление, моя уловка неплохо сработала.

Уна поправила и без того идеальную причёску — волосок к волоску. На её правом виске насыщенным голубоватым переливалась наша родовая печать. Особая метка Гесты, которую с гордостью носили одарённые полуночники — маги, питающиеся светом богини-луны. Эта височная печать делала нас ещё более похожими между собой, хотя, казалось бы, куда уж? Мы и так идентичные близняшки!

Иллюстрация: Лира и Уна

Рисунок височной печати дети наследовали от своих родителей, и она оставалась неизменной до проведения брачного ритуала, во время которого узоры двух молодожёнов складывались воедино, формируя новый, общий орнамент. Однако нам с сестрой это не грозило. На нас лежало проклятие, из-за которого никто не осмеливался на нас жениться.

Уна перепроверила небольшой саквояж, папку с документами, наличие писчих принадлежностей и трёх справочников. Трёхдневный симпозиум обещал быть местом жарких дискуссий, в которых сестра обычно участвовала с куда большей охотой, чем признавала. Всё же ввязываться в дебаты неподобающе для благородной нобларины, но если это дебаты медицинского характера, а сама она — целительница с сильным наследным даром, то дело совсем иное.

Несмотря на недавний приказ, обязующий всех служащих у Разлома женщин в целях повышения мобильности носить брюки, на симпозиум Лунара надела строгое тёмно-синее платье старого образца, перешитое ещё нашей сестрой Аделью. Оно было куда «приличнее» и «достойно» смотрелось с белым медицинским передником.

Уна ещё раз поглядела на меня. Так, будто оставляла трёхлетку не только в компании Валентайна, но ещё и ядовитого паука, ящика галлюциногенных ягод, коробка спичек и бочки горючего.

— Там уже брат, наверное, приехал за тобой, — поторопила её я. — Иди, а то опоздаете на симпозиум, вам же ещё ехать долго.

Помявшись ещё пару мгновений, сестра наконец вздохнула последний раз (видимо, на прощание) и ушла.

Сложно описать чувство облегчения и радости, которое я испытала после её отъезда.

Нет, я очень люблю сестру. Она моя вторая половинка. Мы не только идеально похожи, мы ещё и идеально дополняем друг друга.

Но, честное слово, иногда она дополняет меня так сильно, что я аж передополняюсь!

В практически пустом по случаю полнолунной недели здании штаба Седьмой эскадрильи настала блаженная тишина, и ничто не нарушало покоя медблока и дежурной целительницы в моём лице.

Главная гарнизонная целительница — гарцель Блайнер (урождённая Боллар) и по совместительству наша с Уной старшая сестра Адель — уехала на семейное мероприятие: знакомство с кланом Блайнеров. Теперь, когда подморозило и военные у Разлома вздохнули поспокойнее, семейство Блайнеров захотело поближе рассмотреть своих новоиспечённых невесток, и беременной Адели отводилась роль звезды данного мероприятия.

Так как целителей среди Блайнеров никогда не было, то о накладке с симпозиумом никто даже не подумал, поэтому от нашей медчасти отбывать трудовую повинность отправилась Лунара, а я осталась за главную.

Когда мы с Уной достигли совершеннолетия и готовы были приступить к работе в Седьмой эскадрилье, командор позаботился о распределении двух временных помощников Адели в другие части. Мы заняли освободившиеся должности, служили теперь втроём и обычно прекрасно справлялись. Вообще, нам с сёстрами не привыкать к семейно-медицинским подрядам: до продажи нашей фамильной клиники мы два года трудились под началом единственного старшего брата Бреура. Однако с Аделью было куда приятнее иметь дело. Да и командор Блайнер своих целительниц-своячениц в обиду не давал, поэтому мы неплохо адаптировались, несмотря на проклятье.

Нет, о нём я сейчас точно думать не стану! Не хватало ещё настроение себе испортить!

Я воодушевлённо посмотрела за окно. Зимой темнело блаженно рано, и хотя вечер ещё только-только начался, полная Геста уже взошла и залила голубоватым светом девственно чистые сугробы. Захотелось выйти на улицу, подставить лицо лёгкому морозцу и напитаться магическим светом луны.

Проблема была только одна: никуда из здания части выходить нельзя, особенно на прогулки.

Все постройки вблизи Разлома укрепляли и армировали особым образом, чтобы твари не могли пролезть внутрь, даже плац, раскинувшийся перед зданием штаба, был защищён металлическим каркасом, но по плацу не очень-то погуляешь: сразу заметят и придут спрашивать, всё ли у меня в порядке.

Я сделала себе горячего чая и трижды проверила, что выключила плиту.

Достала из-под матраса не рекомендованную Уной энциклопедию и даже не приключенческий роман, а журнал. Не просто журнал, а самый одиозный, полный сплетен саркастичный «Ночной бессонник», порицаемый широкой общественностью в узком лице любимой сестры, и удачно забытый кем-то из курсантов в столовой. Оставлять его себе навсегда я не собиралась, намеревалась подкинуть обратно чуть позже. Да и вообще я этот журнал не столько взяла, сколько спасла от неминуемого уничтожения интендантом Лейном или тем же жрецом, так что совесть меня совершенно не мучила. 

Благородной нобларине восемнадцати лет ни в коем случае не стоило опускаться до столь скабрёзного чтива, поэтому я планировала опуститься и даже пасть на дно морального разложения с огромным наслаждением.

Иначе когда ещё выдастся шанс?

Удивительно, что Лунара у меня его не нашла, иначе трёхчасовой лекции о недопустимости подобного поведения было бы не избежать.

Искрящийся светом пейзаж за окном так и манил.

Я осмотрела целительский кабинет и осторожно поправила единственную баночку, которая стояла немного неровно. Даже не знаю, как Уна пропустила такой вопиющий беспорядок. Целая неровно стоящая баночка!

Сестра у меня не просто педантичная. Она возвела слово педантичность в какой-то совершенно новый абсолют. И я честно подумывала написать письмо в академию и предложить её портретную карточку в качестве иллюстрации к слову «педантичность», однако меня останавливала неизбежность последовавшего бы за этим выговора.

Зато сегодня я наконец была предоставлена сама себе и могла делать, что заблагорассудится.

Именно поэтому я перелила чай в термос, оделась потеплее, подхватила циновку, журнал и самый плотный плед из шерсти нортских лам, а затем с улыбкой вышла из кабинета.

Уж с крыши прорыв однозначно не пропустить! Да и морозная тишина за окном стояла такая пронзительно нетронутая, что в нападение тварей как-то не верилось.

Вообще, ходить на крышу просто так не разрешалось, но некоторое время назад интендант Лейн дал мне ключ, а вернуть я его не смогла, потому что потеряла. Это, разумеется, никого не удивило. Всё-таки есть небольшие плюсы в репутации невнимательной растеряши...

Ключ потом нашёлся. Он каким-то образом оказался в холодильном ларе, где и завалился между банкой со сливками и бутылкой молока. Признаваться в том, что нашла ключ, я не стала, ведь меня за его потерю уже отругали.

В общем... так он и остался у меня. Когда не было работы, я иной раз старалась улизнуть на пустующую плоскую крышу и побыть там в одиночестве. Адель тоже иногда одалживала ключик, так что его наличие секретом не являлось, хотя Уна и уговаривала меня вернуть пропажу интенданту Лейну.

На улице оказалось не так уж холодно, а без ветра и вовсе замечательно.

Перед глазами расстилалось кипенно-белое пушистое покрывало нетронутого снега, которым мягкая зима заботливо укрыла штаб.

Я очистила от наледи старенькое кресло-шезлонг, кем-то забытое на крыше задолго до нашего с сёстрами появления в эскадрилье, а может — даже задолго до нашего рождения.

Циновка отлично защищала от холода, а плед не позволял лёгкому морозцу кусать меня за пятки. От термоса исходил сладкий, густой пар, и я с наслаждением пригубила ягодный чай.

Ночное небо казалось бесконечным, а кристальная лунная чистота воздуха создавала странное ощущение, что если долго всматриваться в горизонт, можно за его гранью увидеть будущее.

Я едва успела открыть первую страницу «Ночного бессонника», как вдали раздался гул.

Это дежурные пилоты возвращались с облёта Разлома, а на смену им уже готовилось к взлёту другое крыло.

Я нашла глазами взлётно-посадочную полосу, по которой один за другим из ангаров выкатывались маголёты, выкрашенные в ярко-оранжевый цвет. Именно такую краску поставили в часть в этом сезоне, и командор Блайнер долго и с чувством чихвостил снабженцев, ведь качество у неё оказалось не очень. Зато цвет шикарный! Эх, мне бы такое платье!

Четырёхкрылые бипланы выстроились в колонну, и первый начал разбег.

За его ходом наблюдал главмех Дреса́ер — худощавый полуденник с седой шевелюрой. Внешне типичный представитель своей расы — смуглый и черноглазый — он отличался тем, что не боялся ни наполненной магией ночи, ни кантрадов.

Как правило, неодарённые полуденники и одарённые полуночники вели слишком разный образ жизни, чтобы пересекаться, но служба размывала эти условности. Да, обычно маги вели ночной образ жизни, питались светом Гесты и изо всех сил избегали обжигающих лучей Солара, прячась днём в домах. Но здесь у Разлома всё было иначе. Иной раз приходилось и на солнце выходить, несмотря на ожоги, которые оно оставляло на нежной белой коже полуночников. Впрочем, полуденникам приходилось не легче. Обычно они прятались от пробуждающейся по ночам агрессивной магической фауны за толстыми стенами, а днём занимались сельским хозяйством или строительством — привычными делами. Однако лучшие механики и техники получались именно из них, поэтому работать частенько приходилось по ночам.

Как сегодня.

Гул усилился — это завелись двигатели и завращались пропеллеры на готовящихся к взлёту бипланах.

Какие же они красивые!

Первый поднялся в воздух, и сразу за ним последовали остальные «крылатики», как их нежно называли в эскадрилье.

Проследив за взлётом, главмех что-то скомандовал в переговорник и повернулся лицом к возвращающемуся с дежурства крылу. Маголёты приближались очень быстро, первые четыре, качнув крыльями, заложили плавные виражи, чтобы сесть на взлётку против ветра, а вот последний вёл себя как-то странно. Он снижался и летел прямо. Прямо на здание штаба.

Мне понадобилось секунды три, чтобы понять, что с курса он не свернёт.

С земли закричали. Громкие мужские голоса раскололи хрустальную тишину морозной ночи, а гудящий ярко-рыжий биплан стремительной молнией летел на меня.

Я вскочила с шезлонга, запуталась в пледе, выронила термос и упала на колени.

Время словно замедлилось, и я не могла отвести взгляда от надвигающейся катастрофы.

Маголёт вдруг дрогнул в воздухе, резко ушёл в сваливание, потеряв подъёмную силу, и ткнулся в крышу носом шагах в ста от меня. Удар был таким сильным, что дрогнуло всё здание. Раздался дикий грохот, заложило уши, ломающийся пропеллер на последнем обороте выбил из камня крошку. Я завизжала, попыталась выпутаться из пледа, но отчаянно не успевала — рыжую махину инерцией тащило на меня. Под маголётом подломилось шасси, он рухнул на брюхо и с диким скрежетом проехался по крыше, вспарывая гладь снега раскуроченным носом.

Сквозь лопнувшие металлические швы фюзеляжа засветилась магия.

Там же пилот!

Двигатель маголёта ревел, но я скорее ощущала вибрацию всем телом, чем слышала звук.

Распахнулась дверца кабины, но из неё никто не появился.

Свечение двигателя усилилось, ослепляя, я наконец вскочила на ноги и кинулась к маголёту — помочь раненым!

Пилот судорожно дёргался в кресле, но от удара так сплющило морду маголёта, что ему зажало ноги. Это что, Местр?!

Раздался его крик:

— Уходи! Сейчас взорвётся!

Свечение и гул стали настолько сильными, что оглушали. Только пилоту не выбраться самому! Я кинулась к нему, вцепилась в левую руку и рванула на себя. Он взвыл, но его тело поддалось, когда я потянула его вбок. От напряжения у меня что-то хрустнуло в спине, но я тянула его на себя изо всех сил, пока не выдрала из металлической ловушки. Из лопнувших швов показались синие язычки пламени, и я в панике рванула пилота ещё сильнее — уже прочь от маголёта.

Не знаю, как хватило сил, я даже не ощущала тяжести, просто волокла Местра к выходу с крыши, из которого уже высыпали дежурные офицеры.

И в этот момент взорвался маголёт.

Иллюстрация Лира и Уна

Тридцатое октабриля. Поздний вечер

Лиора Боллар

Нас спасли майор Го́рдонан  и капрал Тоула́йн. Последнего я всегда считала увальнем. Среди остальных собранных и поджарых военных он казался полноватым, веснушчатым недоразумением, но именно он успел накрыть нас щитом от первого взрыва накопителей, а затем втащил внутрь штаба до того, как бабахнули неизрасходованные боеприпасы. Именно он потом поднял Местра и поволок в медчасть, пока меня подхватили под локти и буквально внесли туда курсанты. Я даже не видела лиц, только отметила их белые кители, отличные от тёмно-синей формы офицеров.

Местра водрузили на кушетку в приёмной медблока, не донеся до операционной, но я не успела ничего сказать, как меня взял за плечи и начал осматривать майор Гордонан:

— Лиора, ты не ранена?

Мужские руки деловито стянули с меня дублёнку, ощупали конечности, затем слегка похлопали по щекам, приводя в чувство, снова взяли за плечи и встряхнули:

— Соберись! Справишься?

Голова непроизвольно качнулась назад, а потом вперёд, что он принял за кивок и отпустил меня. Я повернулась к пациенту и наконец вышла из ступора:

— Столик с инструментами сюда! — просипела я в пустоту, но моё распоряжение тут же исполнили. — Обеззараживающее! Там, в шкафу. Срежьте с него штанины!

— Держись, Местр! — раздался голос Гордонана.

На лицо раненого я даже не смотрела — кинулась накладывать обезболивающие и кровоостанавливающие заклинания. Взгляд зафиксировался на плотных некогда белых штанах, пропитанных кровью. К счастью, ткань не порвало на мелкие клочки, значит, в ранах будет меньше грязи. Обе штанины вспороли кинжалом и обрезали до паха другие курсанты, а я наконец смогла оценить ранение.

На левой ноге ничего страшного — пара открытых переломов и свёрнутое набок колено. А вот правая… Вырисовывая на участке здоровой кожи диагностическое заклинание, я внимательно её осматривала.

Протокол предписывал ампутировать конечности в случае таких ранений, особенно в боевой обстановке. Уна ампутировала бы, я это точно знала. Она всегда говорила, что инструкции написаны кровью. Я всегда с ней соглашалась, лишь бы не спорить.

Правая нога от колена до щиколотки была просто размозжена. Как же его так зажало? И как я вообще смогла его вытащить? Не иначе сама Геста помогла.

Я поскорее наложила несколько заклинаний, чтобы предотвратить эмболию.

— Снимите ботинки и китель, — распорядилась я не своим голосом и только теперь посмотрела на разбитое лицо пилота.

Действительно курсант Дервин Местр. Один из немногих в эскадрилье, кого я знала.

Просто потому, что его мать, Моэра Местр, и прокляла наш род.

Он глядел на меня широко распахнутыми серо-голубыми глазами, казавшимися нереально огромными на разбитом окровавленном лице. Видимо, приложился о штурвал носом — тот был сломан, а кожа рассечена на переносице.

Огромные зрачки говорили о том, что Местр в глубоком шоке.

— Всё будет хорошо. Бывает гораздо хуже, — зачем-то сказала я и принялась за его ранения.

Обработала свои руки, ещё раз осмотрела правую ногу, отмечая взглядом осколки большеберцовой и малоберцовой костей. На левую ногу наложила заклинание наподобие стазиса — чтобы текущие в организме процессы не помешали заняться ею позже, а сама принялась осторожно напитывать магией пациента.

Ампутировать?

Жалко… молодой совсем. Протезы делают, конечно, хорошие, но он же только после академии… Стопа в грубом ботинке почти не пострадала, больше всего досталось голени. Кости в труху, мускулы раздавило… Но если из двух костей собрать одну?.. Малоберцовую удалить, большеберцовую посадить на кевредовый штифт…

Опять же, у нас не нападение кантрадов, да и второй номер, судя по силе взрыва, вряд ли выжил, иначе его бы уже принесли сюда.

Мозг быстро и чётко отсекал лишнее: из поля моего внимания привычно исчез окружающий мир, я целиком погрузилась в работу.

Накачивая раненого магией, принялась восстанавливать то, что могла. В конце концов, ногу можно и позже ампутировать, если пойдёт сепсис или начнётся гангрена. Стопу-то жалко отсекать, она здорова.

Штифты — обработанные и готовые к использованию — лежали в отдельном ящике в операционной, пришлось прерваться и сбегать за ними. Я выбрала нужный размер и начала собирать мозаику из костей, самую сложную в своей недолгой практике. К счастью, накопителей и силы у меня было залейся, а пациент — лишь один.

Пока сращивала кость на штифте, с удивлением поняла, что если взять ещё один штифт, потоньше, то можно и малоберцовую спасти…

Я даже не видела, в какой момент пришёл жрец Валентайн — сухонький, докучливый старичок, умудрившийся каким-то образом влюбить в себя мою чопорную сестру-близняшку, обычно не склонную к проявлению чувств. 

Покряхтев, он сел в отдалении и прогундосил:

— Посижу-ка тут на случай, коли ты решишь пациента угробить.

Я запретила себе отвлекаться на ответ, но внутри полыхнуло так, что можно было бы дыхнуть на вредного старикана огнём. Вместо этого я целиком погрузилась в дело и даже не замечала течения времени, пока не заломило шею и плечи. Мельком взглянула на часы — было уже за полночь, с момента крушения маголёта прошло часов пять.

Каждое сухожилие, каждое порванное мышечное волокно я магией сращивала воедино, где-то подшивала, где-то помогала себе заклинаниями — и всё шёпотом проговаривала вслух, чтобы ничего не забыть. 

Сложнее всего пришлось с кожей, её с передней части голени просто стесало. Я иссекла небольшие полоски с бёдер и приживила их, а потом зашила все ранения.

Ноги Дервина теперь напоминали лоскутное панно, выполненное маньяком-вивисектором, однако я была почти уверена, что пациент сможет ходить. Молодой, талантливый маг. Восстановится ещё. В конце концов, он пилот. Даже хромота не помешает карьере.

Его собственная бешеная сила не вступала в конфликт с моей, как иногда случалось при оперировании магов, и я спокойно закончила работу над правой ногой, затем занялась левой: сопоставила сломанные кости и срастила их.

Конечно, в первые сутки места сращений ещё будут очень хрупкими, поэтому даже при визуально здоровых ногах пациенту придётся отлежаться пару ночей, но… у него есть все шансы выздороветь!

Воодушевлённая результатом, я ещё раз перепроверила все швы и дренажи, забинтовала ноги и наложила лангеты.

Валентайн завалился на свободную кушетку и похрапывал. Этот звук умиротворял: по крайней мере, я слышала, что он жив.

Закончив с ногами Местра, запустила диагностическое заклинание ещё раз и занялась руками — на ладонях у него были странные ожоги, причём с внутренней стороны. Что за ерунда? 

Я безжалостно вспорола рубашку и швырнула на пол лохмотья, подлечила ладони, нанесла на них мазь и перебинтовала, а затем взялась за тупую травму груди. К счастью, удар был не такой силы, чтобы случился разрыв селезёнки, да и пострадало всего два ребра. Можно сказать, повезло.

Деловито проверив тело ещё раз, я наконец решила заняться носом и громко ойкнула, подпрыгнув на месте от неожиданности.

Дервин Местр смотрел на меня немигающим взглядом.

От испуга у меня дыбом встали волосы на всём теле.

Я что, забыла его усыпить?! Я что, оперировала его, пока он был в сознании? Ещё и на кушетке, где часть под спиной и плечами приподнята так, что он мог всё видеть?!

Это же грубейшее нарушение врачебной этики!

Запаниковав, я нервно сглотнула и шёпотом спросила:

— Ноблард Местр?

Он ничего не ответил, продолжая всё также безотрывно на меня смотреть.

— Ноблард Местр? — я коснулась его окровавленного лица и наклонилась ближе.

Его глаза следили за моими движениями, но он молчал.

Я раздосадованно сжала кулаки. Бедный, он всю ночь смотрел, как его оперируют! Какой кошмар! Как я могла так облажаться?!

На глаза навернулись слёзы. Права Уна: ничего я не могу сделать по-человечески.

Всхлипнув, я принесла лоток с тёплой водой и принялась ватным тампоном смывать с лица Дервина кровь, чувствуя себя ужасно виноватой перед ним.

— Ноблард Местр, почему вы ничего не сказали? — шмыгнула носом я. — Вы можете подумать, что я нарочно так с вами, но я просто испугалась взрыва и немного растерялась. Честное слово! У меня не было намерения вас мучить!

Он снова ничего не ответил, но глазами продолжал следить за мной внимательно и с какой-то жутковатой обречённостью.

— Но есть и хорошие новости, — наконец собралась с мыслями я. — Голень мы сохранили. По протоколу её предписывалось ампутировать, но у нас вроде бы неплохо получилось её пересобрать. Думаю, вы будете ходить. Может, даже за девушками бегать. Вряд ли быстро, поэтому выбирайте лучше неуклюжих, — сквозь слёзы улыбнулась я, и уголки его губ вдруг дрогнули. — Ноблард Местр? Вы меня понимаете?

— Дервин, — прошелестело в ответ.

— Дервин, — не стала я спорить с заторможенным пациентом. — Вы меня понимаете?

Ответа не последовало.

Может, нужно добавить ещё немного оптимизма?

— А ведь всё могло быть гораздо хуже. Подумаешь, нога! — нарочито бодрым тоном проговорила я. — Могло ведь и голову размозжить. Или, к примеру, пах. Для мужчины одно из самых страшных ранений… Или вот, например, если бы глаза посекло осколками и они бы вытекли, то даже самый опытный целитель ничем помочь бы не смог!

— Утешальщица из тебя, конечно, так себе, — прокряхтел Валентайн.

Я подпрыгнула на месте второй раз.

Совершенно о нём забыла!

— Вы что тут делаете? Никто тут умирать не собирается, воскрешения не требуются, — обиженно отозвалась я.

— Я кашу свою жду. Лунарочка обещала, что ты приготовишь, — ехидно заметил старый жрец.

— Вот прям сейчас пациента брошу и начну вам кашу варить! — сердито огрызнулась я, но потом вздохнула, заставляя себя успокоиться.

Жрец же не виноват, что я облажалась и не усыпила Местра перед операцией. Хорошо хоть обезболила!

Обезболила же? Нет, точно обезболила!

— Извините. Устала очень. Давайте с кашей в другой раз.

— Я всю ночь голодный сидел, ждал, когда ты закончишь, — не отставал Валентайн. — Пациента, небось, тоже кормить надо, а столовая не скоро откроется. Долго рассветника-то ждать.

Он был прав. Часы показывали, что ночь на излёте, а до рассветника ещё несколько часов.

Я собралась с мыслями и кивнула:

— Хорошо. Ждите. Только не отвлекайте.

Я ещё раз осмотрела Дервина, потом потрогала его лоб. Жара пока не было, симптомов тромбоза тоже. Принесла стакан с очень хорошим восстанавливающим зельем и спросила пациента:

— Дервин! Сами попьёте или с ложечки попоить?

Он наконец отмер: потянулся губами к стакану, который я поднесла к его рту, и позволил себя напоить, после чего его взгляд стал более осмысленным.

— Дервин, вы как? — спросила я, касаясь пальцами его щеки.

Стыдно было неимоверно, но что теперь поделаешь — урон уже нанесён.

Я ласково погладила его по высокой скуле и чисто выбритой щеке.

Он молчал.

— Дервин, вы как?

— Ты. Ты как… — надсадно прохрипел он.

Интересно, это он меня поправил или спросил?

В любом случае волновать его сейчас нельзя, поэтому с внезапным переходом на ты пришлось согласиться.

— Я в порядке. А ты как?

— Жив, — с трудом проговорил он.

— Вот и чудесно, — обрадовалась я. — Жив и двуног! А сейчас ещё и целонос будешь.

Я обновила обезболивающее заклинание, бережно вправила Дервину нос и улыбнулась: красоту не испортила, завтра лицо заживёт, останутся только желтоватые разводы, а через неделю никто уже и не скажет, что нос когда-то был сломан.

Так как он был почти раздет — бинты и кривые шорты из курсантских штанов не в счёт! — заботливо накрыла его простынкой и сверху пледом, чтобы не мёрз.

— Ты про кашу-то не забудь! — снова вырвал меня из потока мыслей голос жреца.

— Не забуду! — заверила я и отправилась в ванную комнату.

Тщательно отмыла руки, набрала воды в ведро, чтобы потом не забыть вымыть полы.

Вернулась в кабинет, заметила валяющиеся на полу окровавленные обрывки рубашки и штанин, решила всё убрать. Следом — инструменты замочила, подмела пол. Не в грязи же есть…

— Про кашу не забудь! — опять напомнил жрец

Да что ж такое! Отставила веник, принялась за кашу. Поставила греться молоко в небольшой кастрюльке, подготовила крупу. Пока оно закипало, домела с пола обрывки бинтов и одежды, ежесекундно напоминая себе о молоке.

И всё же чуть его не упустила — оно кипящей пеной поднялось над кастрюлькой, но я вовремя бросила метлу и подхватила её с плиты. Закинула в молоко крупу и травы, добавила бабушкины секретные ингредиенты: чуточку перца, а затем — ложку орехового масла для сытности и неуловимого привкуса.

Размоченные ягоды багряники уже стояли в стакане на подоконнике — Уна озаботилась этим заранее. Протёрла их через ситечко и посолила. Да, в бабушкином рецепте солить нужно было ягоды, а ложку мёда добавлять в уже готовую кашу. Именно так, а не наоборот.

Всё это время Дервин неотрывно следил за мной взглядом, отчего у меня из рук едва ли не валились солонки, ложки и ситечко. Наконец я разложила медовую кашу по двум глубоким тарелкам, а потом сверху добавила несколько ложек ягодного пюре и отдала одну порцию Валентайну. Со второй подошла к Дервину и сказала:

— Каша очень сытная. Я тебя сейчас накормлю, а потом попрошу переложить на постель и усыплю на весь день. Сон — лучшее лекарство. Завтра сделаем перевязки, проверим ожоги и то, как заживает нога.

— Я не голоден.

— Но поесть всё же стоит, — настаивала я. — Хотя бы немного.

— Почему? — вдруг хрипло спросил он.

Я принялась мягко уговаривать:

— Телу нужны силы для восстановления. Каша сытная и полезная. Зелья лишь притупляют чувство голода, но это обман. Они не насыщают. Если бы у тебя было отравление или высокая температура, то я даже запретила бы еду, но у тебя пострадали лишь ноги, а телу сейчас нужно много строительного материала, чтобы восстановиться. Чуть позже я схожу за птицей и сделаю тебе бульон. А пока поешь, пожалуйста, кашу.

Зачерпнув половинку ложки, подула на неё и предложила пациенту. Так как на кушетке он полусидел-полулежал, то кормить его было удобно. Пожалуй, вот и преимущество перед операционным столом. 

Дервин послушно съел ложку каши, продолжая глядеть ровно мне в глаза, отчего по спине бежал холодок. Даже немного неловко становилось.

— Вкусно, — едва слышно признал он и съел ещё десяток ложек, а потом откинулся на кушетке, показывая, что больше есть не будет. — И всё же: почему?

— Что «почему»? — растерялась я.

— Почему ты меня спасла?

Я напряжённо замерла с ложкой каши в руке, но от эмоционального разговора меня спас Валентайн. Он уже расправился со своей порцией и попросил добавки:

— Лирка, ну-ка, положи ещё! Хороша каша. Не такая вкусная, как у Лунарочки, конечно, но тоже ничего.

Отдала ему свою порцию — всё что угодно, лишь бы отстал и ушёл спать. Хотя куда там? Выспался, небось, полночи прохрапел.

— Знаете что? Забирайте тарелку, а мне нужно сделать уборку, пациента переложить, — не очень ласково подтолкнула я жреца к выходу, пока он не придумал мне ещё какое-нибудь занятие. — А вам пора отдыхать. Настойку Уна же вам давала? Пару капелек в рот — и спокойного сна.

— Вот ещё! — заартачился он. — За тобой, вертихвостка пустоголовая, только гляд да гляд нужен.

— Я не пустоголовая, — зашипела в ответ, хотя прекрасно понимала, что лучше игнорировать.

— Пустоголовая! Пациента не усыпила. Чудом на тот свет не отправила…

Только я хотела возмутиться, как заговорил Дервин, причём заговорил так, словно не лежал весь перебинтованный и полуголый на кушетке, а оппонировал собеседнику в Синклите:

— Ваша праведность, вы заблуждаетесь. Лиора Боллар спасла мне жизнь, и я ей за это бесконечно благодарен. А что до бодрствования во время операции — так это был мой выбор, я бы не позволил себя усыпить, так как заинтересовался процессом. А сейчас настоятельно прошу оставить медчасть. Ваш голос помешает мне спать.

Взгляд при этом был… как у нобларда Местра, а не как у курсанта Дервина.

Валентайн вспыхнул, но я уже подхватила его под острый локоть и потянула за собой:

— Пациенту нужен покой. Что скажет командор Блайнер, если выяснится, что мы плохо обращались с его кузеном?

Командор Кеммер Блайнер и по совместительству мой зять — один из немногих, к кому жрец относился с уважением, поэтому мне всё же удалось выпроводить его в коридор.

На мгновение выйдя из медблока, я обнаружила снаружи трёх товарищей Дервина: принца Трезана, громилоподобного норта Леввек а и Ке́нвера Зоу́ра.

Если так задуматься, то компания странная и уж слишком разношёрстная.

Принц и Дервин знакомы с детства: проклявшая наш род Моэра Местр (урождённая Блайнер) дружит с императрицей. Возможно, именно благодаря этому она никогда так и не понесла достойного наказания за своё злодеяние. Кенвер Зоур учился вместе с принцем и Дервином в академии, и эта парочка высших аристократов почему-то приняла простолюдина в свою компанию и охотно с ним общается. А норт прибился к их троице уже здесь, в части.

Теперь трое друзей Дервина смотрели на меня так, будто я должна была явить им чудо.

— Операция прошла… приемлемо, — подобрала я подходящее слово. — Голень пока удалось сохранить, завтра вечером посмотрю, насколько хорошо прижились ткани. Пока обещать что-либо рано.

Норт выдохнул с облегчением, а затем пробасил:

— Трезан, ты езжай, мы справимся сами, — он хлопнул принца по плечу. — Не хватало ещё, чтобы тебя батя приехал в часть разыскивать. Офицеры тебе за это спасибо не скажут. Ты ещё в полночь должен был во дворец вернуться, а сейчас уже утро. У вас же там эпическая свадьба намечается...

— Да, езжай, — кивнул Зоур и обратился ко мне: — Жизни Дерва ничто не угрожает?

— Нет, угрозы для жизни нет, — заверила я, а после вспомнила наставления брата о том, что выражаться надо аккуратнее, и добавила: — На данный момент.

— Он в сознании?

— Да, только немного в ступоре из-за случившегося. Лучше его сейчас не беспокоить и не тормошить. Я обязательно передам, что вы справлялись о его состоянии.

Принц Трезан, служащий в Седьмой эскадрилье на общих основаниях, кивнул:

— Хорошо. Пусть отдыхает… Если я чем-то могу помочь…

— На данный момент ему нужен только сон.

— Я пришлю отцовского целителя. Для консультации, — сказал Трезан.

— Не обращайте внимания, капрал Боллар, — пробасил норт. — Трезан просто переживает из-за того, что Дервин полетел на том маголёте, который предназначался ему. Он считает, что Дерв из-за него пострадал.

— Расследование уже началось. Хорошо бы допросить Дерва, — протянул Зоур. — А тебе, Трезан, и правда лучше уехать во дворец. Если это действительно было покушение, то оставаться в части опасно.

Пока я переваривала сказанное, заметила ожидавших в дальнем конце коридора гвардейцев. Охрана принца? И где оставшийся за старшего майор Гордонан?

— Сейчас лучше оставить нобларда Местра в покое, — настаивала я. — Вечером допросите, после пробуждения. Сейчас ему нужен сон.

—  Хорошо. Я так и сообщу майору Гордонану, — сказал Зоур.

Принц всё же не послушал меня — зашёл в кабинет, наклонился к Дервину и что-то спросил. Дервин ответил, и несколько минут они шептались, а потом принц распрямился и распорядился:

— Парни, помогите мне отнести Дерва в ванную комнату.

— Не надо его никуда носить! Для таких целей есть больничная утка, — возразила я, и все посмотрели на меня так, будто я сморозила какую-то жуткую глупость, а Дервин ещё и порозовел.

— Даже если я буду при смерти, я не позволю вам, нобларина Боллар, подносить мне утку, — строго проговорил он, напомнив тоном Уну. — Это не обсуждается.

В общем, остановить четверых парней, среди которых был амбал-норт и привыкший к подчинению окружающих принц, — задачка не из простых. Когда я попыталась перекрыть им путь, Леввек  вежливо и очень бережно поднял меня за талию и переставил в угол.

— Вы не можете распоряжаться в моём медблоке! — возмутилась я.

— Не можем, — тут же закивал норт, отрезавший меня от остальных своей массивной фигурой. — Да мы и не распоряжаемся. Вы только не сердитесь, пожалуйста, прекрасная нобларина Боллар.

— Я на вас докладную напишу! — насупилась я. — Курсанты по уставу обязаны подчиняться капралу!

— Я уже весь подчиняюсь, капрал Боллар, — широко оскалился норт в тщетной попытке изобразить обаятельную улыбку.

— Хулиганы! — фыркнула я, но сердиться было уже поздно: моего пациента вернули, только почему-то мокрого.

— Вы же не намочили бинты? — раненой медведицей взревела я.

— Да всё с ним в порядке, зато не завоняется, — заверил меня Зоур.

— Положите его на кровать и вон отсюда! Все трое! — зарычала на них.

На этот раз они всё же послушались: стушевались и двинулись к выходу, поджав хвосты, а последним шёл принц, поджав косу.

Иллюстрация: принц Трезан

Тридцатое октабриля. Глубокая ночь

Дервин Местр

Дервин сходил с ума. В первую очередь — от несоответствия картинки и ощущений.

Лиора Боллар оперировала его ногу, а он не чувствовал боли. Ничего не чувствовал. И всё внутри восставало против этой немоты ощущений. Казалось, что лучше боль, чем эта странная, противоестественная пустота.

Развернувшийся перед его взором анатомический театр казался глубоко неправильным, и он с трудом верил, что это его собственная нога сейчас напоминает сырую отбивную из мясницкой лавки.

Смотреть на это было невыносимо на физическом уровне, поэтому он сфокусировал взгляд на профиле целительницы. Из двух заплетённых кос выбились прядки, одна вилась позади, щекоча нежную шею, а другая — особо непослушная — всё время лезла в глаза. Лиора постоянно убирала её сгибом локтя, чтобы не касаться окровавленными руками своего лица.

Дервин никогда не рассматривал самую младшую из сестричек Боллар со столь близкого расстояния.

Хорошенькая, миниатюрная, неожиданно живая. Все эмоции были написаны у неё на лице, и он мог по мимике определить, как проходит операция.

Как она вообще смогла вытянуть его из кабины— она же такая маленькая! Раза в два меньше него.

Несколько раз накатывало странное состояние, словно сознание практически гасло, и тогда всё, что он видел перед собой, — это чёткий девичий профиль, чуть вздёрнутый носик, белые прядки волос, изящный рисунок шеи. Он каждый раз старался сосредоточиться на них, не позволить себе уплыть в небытие, чтобы рвущаяся наружу наэлектризованная сила не вышла из-под контроля и не помешала его спасительнице. А сила рвалась: её всегда было так много — чуть больше, чем нужно, чуть больше, чем он мог удерживать без напряжения. 

Дервин настолько потерялся на этой странной грани сознания и беспамятства, что когда Лиора с ним заговорила, даже не понял слов. Слушал голос — довольно высокий, но не резкий. Мелодичный и звонкий. Приятный. Она что-то долго говорила, а потом улыбнулась.

Улыбка у неё была хорошая — добрая и почему-то немного виноватая. Нежная и открытая улыбка, которой он не заслужил. Он попытался улыбнуться в ответ, но получилось как-то странно — словно губы стали чужими. А ещё ему не нравилось, что Лиора Боллар обращалась к нему по титулу. Это тоже казалось чем-то странным и совершенно неправильным, противоестественным.

Неожиданно вспомнилось, как старшая сестра Лиоры, его бывшая одногруппница Кайра Боллар, говорила: «Местр должен знать своё местро». Как же это бесило!

Нет, не надо Местром. Пусть Лиора называет его Дервином или даже Дервом — по-дружески. И на ты.

Вмешался другой голос — скрипучий и старческий, но Дервин даже головы не повернул на источник звука.

Постепенно он приходил в себя. Лиора напоила его и даже накормила, но он всё не мог понять — почему? Почему она так сильно рискнула собой и сунулась в маголёт? Она же знала, что при деформации — особенно при резкой деформации от удара — накопители могли взорваться. Или не знала?

И знала ли она, кого спасала? Случайно вытащила его или настолько благородна, что помогла врагу?

А ведь он её враг, и ничего тут не попишешь — роли были распределены ещё до рождения Лиоры и Дервина.

Кайра Боллар всегда люто его ненавидела, и хотя он понимал причины и даже чувствовал свою вину, всё равно бесился, особенно когда она донимала его подначками или доставалась в соперницы на спаррингах. Вот это было самое тяжёлое, потому что она всё время дралась насмерть, костьми готова была лечь, чтобы унизить и размотать врага по рингу. А Дервин отдал бы что угодно, лишь бы никогда не драться с девчонкой. Особенно Кайрой Боллар. Особенно такой невменяемой, впавшей в убийственный раж Кайрой Боллар.

Если быть уж совсем честным, Дервин её опасался. И не он один. В её глазах порой мелькало такое доведённое до крайности отчаяние, что он разумно предпочитал отступать. Никогда не знал, на что именно она способна и подозревал, что тормозов у неё нет никаких.

Он трижды просил мать снять с Болларов проклятие.

Первый раз на первом курсе: надеялся, что если Кайра Боллар сможет наконец выйти замуж, то отчислится и перестанет его доставать.

Второй раз на втором курсе: потому что видел, насколько тяжело ей даётся учёба на боевом факультете и насколько жестоки к ней окружающие. И хотя они с Кайрой всегда находились по разные стороны баррикад, порой его одногруппники творили такое, что он испытывал глубочайшее отвращение. Какая бы она ни была, Кайра всё же девушка, нельзя же с ней так! Он постоянно подталкивал Трезана вмешаться, потому что сам не мог. Прекрасно понимал: гордая Кайра скорее удавится, чем примет помощь от сына Моэры Местр.

Третий раз случился не так давно, полгода назад. Он долго пытался убедить мать в несправедливости проклятия, но она стояла на своём. Несмотря на все его доводы, Моэра Местр считала, что род Болларов должен быть уничтожен, а если проклятие поддержала сама Рыжеокая Таната, значит, правда на её стороне.

Мать порой упиралась и стояла на своём насмерть, да и вообще довольно неохотно признавала свою неправоту. Однако она также была очень умной и с детства учила: «Всегда имей запасной план, никогда не совершай поступков, которые нельзя отменить». Именно поэтому Дервин знал, что какой-то способ снять проклятие всё же есть. Его мать не могла не оставить для себя лазейку!

К сожалению, все разговоры пропадали втуне — Моэра Местр искренне считала Болларов дурным семенем и помогать вражескому роду не собиралась. Единственный человек, которому она охотно уступала, — это отец Дервина, а ему до Болларов дела не было. Он всегда занимал сторону жены и говорил, что Отральд и Вивиана Боллар заслужили наложенное на их семью проклятие тем, как ужасно обращались с Моэрой.

Однако мать наказала их слишком жестоко — наложила на их семейную височную печать проклятие, убивавшее супруга или супругу любого из её носителей в ночь бракосочетания. Отральд и Вивиана Боллар — родители Лиоры — погибли, пытаясь его снять.

Но не преуспели. Их дети остались проклятыми, не могли сочетаться браком без того, чтобы не погубить своего первого супруга или супругу, а ещё вынуждены были платить налог на безбрачие, установленный императором для всех магов, дабы те как можно раньше создавали семьи и рожали как можно больше детей.

И вот Лиора, по вине матери Дервина оставшаяся без родителей в одиннадцать лет, много часов подряд собирала его ногу по крошечным кусочкам, заботливо мазала ожоги и отмывала лицо от крови.

Чувство стыда, вины и беспомощности давило на грудь, и он наконец спросил:

— Почему?

Она неправильно его поняла, пустилась в рассуждения о пользе каши и заставила Дервина съесть несколько ложек. Но его волновала не каша, поэтому он из вежливости похвалил вкус и спросил ещё раз:

— И всё же: почему?

— Что «почему»? — Лиора удивлённо захлопала глазами, словно действительно не понимала, о чём речь.

— Почему ты меня спасла?

К сожалению, ответа он не получил. Вмешался старик Валентайн. 

Дервин заворожённо наблюдал за тем, как Лиора распрямилась и обернулась к жрецу. Картинка слегка смазалась, он снова начал уплывать в то мерзкое предобморочное состояние, но на этот раз справился с ним быстрее. Не потерял нить беседы и успел даже дать отпор жрецу, начавшему отчитывать Лиору.

Тот назвал целительницу пустоголовой и ехидно добавил:

— Пациента не усыпила и чуть на тот свет не отправила…

Это было настолько далеко от правды, что у Дервина всё заклолотало в груди, но выдержки хватило, чтобы ответить холодно: 

— Ваша праведность, вы заблуждаетесь. Лиора Боллар спасла мне жизнь, и я ей за это бесконечно благодарен. А что до бодрствования во время операции — так это был мой выбор, я бы не позволил себя усыпить, так как заинтересовался процессом. А сейчас настоятельно прошу оставить медчасть. Ваш голос помешает мне спать.

Даже если Лиора и ошиблась, оставив его в сознании, он отказывался признавать её неправоту. Конечно, она растерялась, её саму едва не ранило взрывом и наверняка оглушило! Чудо, что она вообще осталась на ногах и смогла провести сложнейшую многочасовую операцию.

Поведение старика Валентайна Дервин запомнил и отметил.

Когда Лиора выставила жреца из медблока, вошёл Трезан, а за ним и двое других его товарищей.

— Наконец-то! — едва слышно пробормотал Дервин.

Несколько секунд, пока друг шёл от входа к его кушетке, в сознании растянулись на века.

— Что произошло? — хмуро спросил Трезан.

— Штурвал заклинило напрочь, — заговорил Дервин, испытывая облегчение, что наконец сможет всё объяснить. — Ни на себя, ни от себя, ни влево, ни вправо. Он ещё и нагрелся, тварь такая. Я честно пытался отвести биплан в сторону от штаба, но пересилить штурвал не смог. Он словно впаялся в приборную доску.

— Накопители вышли из строя? — Трезан машинальным движением перехватил косу и взлохматил её кисточку.

Он всегда так делал, когда нервничал.

— Не знаю! Как только я стал снижаться и сбрасывать обороты, штурвал начал залипать, а потом просто встал намертво и нагрелся. Я все руки сжёг, пока пытался его свернуть. Хотел увести от штаба! — повторил Дервин.

— Не переживай, пострадавших в части нет. Взрыв случился над столовой, но, по счастью, она в тот момент пустовала.

— А мой второй номер? — пытливо спросил Дервин, и троица его друзей мрачно переглянулась.

Зоур качнул было головой, пытаясь заставить принца молчать, но тот ответил правду:

— Погиб. Видимо, ударом его приложило так, что он потерял сознание и не смог выбраться сам, а потом маголёт взорвался. Гордонан уже начал расследование и вызвал командора Блайнера. Главмех рвёт и мечет — утверждает, что сам проинспектировал крылатик перед вылетом и ничего криминального не заметил.

Дервин прикрыл глаза, ощущая себя последним подонком.

До прихода Трезана он даже не вспомнил о Дидале. Да, они не приятельствовали, едва успели познакомиться, но он — нормальный парень и довольно меткий стрелок, именно поэтому его ставили вторым номером. Артиллерист из него куда лучше, чем пилот. Был.

— Мне очень жаль, Дерв. Если бы я не опоздал на построение… — нервно дёрнул косу Трезан.

— То мог бы погибнуть сам. Ты не виноват, — пробормотал Дервин, и только потом понял, что именно подразумевал принц. — Думаешь, это покушение?

— Думаю, да, — ответил Трезан, а Зоур и Леввек  синхронно кивнули. — Я уеду во дворец, расскажу отцу. Пусть пришлёт следователей в подмогу.

Мысли Дервина были слишком запутанными и нестройными, но он всё же сказал:

— Не знаю, мне показалось, что неисправность техническая.

— Если бы я решил устранить особу императорской крови, именно так и попытался бы обставить покушение, — жёстко отрезал Трезан. — Я могу для тебя что-то сделать?

— Да. Отнесите меня в туалет, — шёпотом попросил Дервин, к которому постепенно возвращались ощущения. — Иначе я сейчас лопну.

Принц скомандовал:

— Парни, помогите мне отнести Дерва в ванную комнату.

— Не надо его никуда носить! Для таких целей есть больничная утка, — звонко возразила Лиора, и от одной мысли, что она будет подносить ему утку, у Дервина вскипела кровь.

— Даже если я буду при смерти, я не позволю вам, нобларина Боллар, подносить мне утку, — уверенно заявил он и добавил: — Это не обсуждается.

Кто вообще начал брать женщин на работу в военных частях? Это же стыдоба — мало того, что она маленькая и хрупкая, так ещё и вынуждена таскать тяжести, терпеть грубиянские шуточки и иметь дело с телесными жидкостями.

В общем, Леввек  принял удар Лиориного возмущения на себя, а принц с Зоуром оперативно подхватили Дервина вместе с простынёй, отволокли в ванную, срезали с него остатки одежды и кое-как усадили на унитаз. Когда Дервин закончил облегчаться, Зоур посмотрел на него с сомнением:

— Надо бы его ополоснуть, что ли? Завоняется же. Уже потом разит, не хватало ещё вони от мочи…

Дервин вспыхнул так, словно ему в кровь насыпали жгучего перца. Простодушный Кенвер Зоур всегда говорил, что думал, и хотя друзья ценили его прямоту, иногда полное отсутствие такта ставило аристократов в тупик.

— Так-то да… — неловко кашлянул Трезан. — Запашок есть.

Все трое напряжённо смотрели друг на друга.

Трезан огляделся и заметил стоящее возле раковины ведро воды.

— Вонять перед Лиорой я не хочу, — наконец признал Дервин.

— Тогда руки-ноги в стороны! — скомандовал принц, подхватил ведро и начал лить прямо на сидящего на унитазе Дервина.

— Полегче нельзя? — отплёвывался тот, но руки вытянул вверх, а ноги развёл как можно шире, чувствуя как до предела напрягаются мышцы бёдер под лангетами.

Лиоре это однозначно не понравилось бы. Он же ничего не повредит? Дервин напрягал лишь квадрицепсы, а они не пострадали в крушении. Места, с которых Лиора полосками срезала кожу, вроде не беспокоили…

— Вот так-то лучше! — Зоур сорвал с крючка полотенце, смочил в остатках воды из ведра и протёр друга ещё и им.

Холодного, мокрого, но зато чистого Дервина завернули в простыню и внесли обратно в приёмную медблока, после чего раздраконенная до последнего предела целительница заставила друзей уложить его на больничную койку и выгнала.

Дервин ужасно стыдился того, что одежды на нём не осталось, а Лиора — девушка, причём девушка красивая, благородного происхождения и, как выяснилось, очень чуткая и порядочная. Смущать её голым видом отчаянно не хотелось, но руки были перебинтованы и толком не слушались, поэтому когда она накрыла его двумя одеялами и с неожиданной силой вытащила из-под него влажную простыню, он мог лишь пробормотать:

— Спасибо. 

Лиора убедилась, что лангеты хорошо фиксируют ноги, заботливо обтёрла уголком простыни его лицо, шею и плечи.

— Зачем они тебя намочили?

Дервин почувствовал, как пунцовеет ещё сильнее, и выдавил:

— Из лучших побуждений.

— Я на них всех докладную напишу! За то, что облили холодной водой моего пациента. А если ты теперь простуду подхватишь? — воинственно спросила она.

— Они просто решили, что от меня дурно пахнет. Если так подумать, то последний раз я мылся ещё вчера, а когда заклинило штурвал, то и правда дико вспотел от нервов, — он посмотрел на Лиору умоляюще: — Не надо докладных, пожалуйста. Я прослежу за тем, чтобы они извинились. Иначе их могут отстранить от полётов.

— Может, оно и к лучшему! В медблоке главная — целительница! — обиженно насупилась Лиора, и он невольно улыбнулся, потому что она стала похожа на маленькую нахохлившуюся птичку.

Вот как объяснить ей, что никто не хотел проявить пренебрежение? Просто для парня вот так взять и сходить при красивой девушке в утку — это полное крушение самоуважения, и друзья это прекрасно осознавали.

Однако он также понимал, почему Лиора расстроена, и поэтому пошёл на мировую:

— Ты права: в медблоке главная — целительница. Я приношу искренние извинения за их и особенно своё поведение. Обязательно проведу с ними воспитательную беседу. Особенно с Леввек ом. Может, даже пинка отвешу. Если получится.

— Пинка можно левой, — подумав, разрешила Лиора. — Но лучше возьми палку. Или, вон, поддон медицинский. Он металлический и ещё звенит так весело, если кому-то по голове стукнуть, — со знанием дела добавила она и лукаво подмигнула.

Чувство вины в этот момент стало удушающим. Настолько острым и непереносимо сильным, что Дервин задохнулся и снова ощутил, будто в кровь ему добавили жгучего перца — от стыда опять горела кожа на лице, шее и даже плечах.

— Почему всё-таки? Почему ты мне помогла? Почему не ампутировала ногу? Это порадовало бы твоего брата.

Очаровательная игривая улыбка тут же потухла, Лиора посмотрела Дервину прямо в душу и ответила:

— Потому что я считаю неправильным наказывать детей за проступки отцов, и если бы я выместила свою горечь на тебе, то была бы ничем не лучше твоей матери. Я понимаю, что наш отец сильно её обидел, но не понимаю, почему она наказала за это нас. Именно по этой причине я приложу все силы, чтобы через пару ночей ты ушёл отсюда на своих двоих. Кроме того, я служу в эскадрилье и обязана лечить всех. По уставу обязана.

Чувство стыда и вины — и без того невыносимое — теперь раздирало и жгло так, будто Лиора словами расстреляла его в упор, а раны потом залила кислотой.

И то, что хрупкая девчонка рискнула жизнью, чтобы его спасти, придавало какой-то особенно гадкий привкус всей этой ситуации. Он чувствовал себя сволочью за то, что из-за его матери она вообще вынуждена считать копейки, заниматься этой тяжёлой работой и торчать в части вместо того, чтобы выйти замуж, декорировать дом, ждать первенца или чем ещё занимаются нобларины её возраста?

— Но по уставу ты не обязана была вытаскивать меня из маголёта, — он попытался сесть, чтобы их лица оказались на одном уровне, но одеяло мешало, и он замешкался, выбираясь из него.

— Лучше лежи, — Лиора положила прохладную ладошку на его оголившуюся грудь.

Ощущение прикосновения обожгло яркостью, Дервин снова замешкался и поддался.

— Ты не обязана была…

— В тот момент я не думала, обязана я или нет, просто очень сильно испугалась и хотела помочь. Я бы помогла любому, Дервин. А тебе не стоит нервничать.

Он хотел поблагодарить и показать, насколько ценит её благородство, но она приложила холодные пальчики к его губам, и он замер, сражённый интенсивностью этого ощущения. Видимо, с головой у него действительно было плохо, потому что Лиора теперь казалась ему сияющим источником жизни и правильности, спорить с которым было бы кощунственно.

Она коснулась его щеки, вырисовывая усыпляющее заклинание, и от этой случайной ласки закружилась голова, а потом он задышал глубже и реже, не в силах сопротивляться целительской магии.

— Вот так. Теперь спи, — прозвучал её голос в темноте, потому что веки Дервина уже закрылись, а сам он мягко погружался в наведённый сон.