Прощание. Последний конфликт

– Ненавижу. 

– Зря ты так. Иногда обстоятельства действительно сильнее нас. Что уж говорить о лейнианской субординации. Это не его вина. 

– Ненавижу всем сердцем. Это из-за него я чуть было не оказалась подопытным кроликом. 

– После всего, что было? Знаешь, себя обманывать – самое последнее дело.

Мария курила много и часто. Странно держала сигарету двумя дрожащими пальцами. И постоянно стряхивала пепел в специально приготовленную Преображенским пепельницу. Она стояла на кухне кадровика рядом с окном, согнув руку в локте, смотрела в вечернее небо Ильинска и о чем-то размышляла. Я, напротив, устала соображать, поэтому просто следила за ее действиями.

Мне нужно было привести себя в порядок. Мне было холодно. Так холодно, что пришлось укутаться в покрывало из спальни Преображенского. На ноги мне выдали мягкие носки. Оказалось, что Преображенский случайно купил их на какой-то новогодней ярмарке. Вид горящей сигареты по-своему согревал меня. 

– Извини, – покаялась Мария, снова избавившись от пепла и замечая мой интерес. – Привычка с детства: отец приучал к аккуратности. Это здесь я расслабилась, но его наставления запомнила навсегда. Да, тяжело ему со мной пришлось.  Прости, – она внезапно взглянула на меня, и в зеленых глазах блеснуло раскаяние. – Я думала, мы не успеем. Стресс. Очень сильный стресс. Мне нелегко с ним бороться до сих пор.

– У нас есть обычай обнимать друг друга в случае больших переживаний, – мне тоже было далеко до успокоения. – Если хочешь, можем попробовать, вдруг получится справиться с эмоциями. 

– Нет, – Мария покачала головой. – Не стоит. Я слишком давно не шла ни с кем на контакт.

Между нами повисло неловкое молчание. Мне хотелось спросить ее обо всем и ни о чем. Но начала я не с этого.

– Трехдневный интим можно отнести в категорию «все, что было»? – невпопад спросила я.

Мария зависла. Она даже руку на полпути к губам остановила, забыв затянуться. 

– С Сашиком?.. 

– Ага. 

– И никого другого за это время?

– Если бы не знала, что у вас в ходу менять партнеров, сейчас бы обиделась, – я глубоко вздохнула, понимая, что меня тоже этот вопрос интересует. – Нет, у меня только он с момента встречи. Про него ничего определенного не могу сказать. 

– Его я знаю, как свои пять пальцев, – усмехнулась Мария, отходя от новости. – Ты-то, как раз, меня и интересовала. Но у тебя воспитание. Баб Зоя молодец – сделала тебя настоящим человеком. Если честно, я даже рада этому. 

– Что должна символизировать твоя странная речь? 

– У Сашика тоже никого не было, – торжественно заявила Мария. – Это-то и странно, это–то и пугает. 

– Да неделя всего прошла, – фыркнула я. – Боже, мы с тобой обсуждаем его, как настоящую породистую лошадь. Это неэтично. 

– Ну а что ты хотела? – пожала плечами женщина, от которой во мне, пожалуй, был только чуть вздернутый нос. – Прилетишь на Лей – там со всех сторон будет эта система сдержек и противовесов. Привыкай сейчас. Тебе вообще повезло познакомиться с Преображенским. Он мое лучшее творение, он не такой, как остальные. Кстати, об этом, – она нахмурилась, а потом серьезно посмотрела на меня. – Кровотечения из носа были? 

– У кого? – поначалу не поняла я. 

– У Сашеньки, конечно, – словно маленькой, объяснила мне Мария. – Как у тебя. Тогда, на корабле, во время стычки с Диорном. 

Я не хотела вспоминать то ужасное время. Но возвращение с «Орайона» на Землю стало моим триумфом. Хотя Мария и Саш появились, как будто их послали свыше. В самый нужный момент. Мария сказала проще. Это был запасной вариант. 

Чудесного спасения могло и не произойти. Если бы не Муни, корабль Марии  никогда не состыковался бы с орбитальной станцией. И не узнай командир «Армады» на экране приветствия без вести пропавшую соотечественницу, их с Преображенским ни за что не пустили бы внутрь. Поскольку Диорну внезапно стало хуже (из-за чего «Орайон» и взлетел  раньше времени), командование на корабле перешло в руки военных. Глава исследовательской миссии за свои слова отвечать перестал. И пока нас с Диорном пытались «синхронизировать», Мария в нескольких предложениях доходчиво объяснила капитану, что я являюсь чистокровной лейнианкой. Поэтому процедура рекреации без моего согласия считается незаконной. Преображенский помчался к залу рекреации в тот же миг, как во взгляде командующего блеснула искра понимания. Дальше события развивались в моем присутствии. Самым ярким из них стал ненавидящий взгляд Диорна. Не знаю, как у меня получилось вытолкнуть его одного, оставив Мая себе. Вместе с этим я интуитивно научилась и еще одной вещи: «выключать» соседа. Он оказался слишком настойчивым в желании узнать, как я смогла выгнать его злую половину, так что я от всей души пожелала ему заткнуться, и у меня получилось. Потом, правда, пришлось извиняться за внезапную вспыльчивость. Но с этого момента в моих руках было оружие против лейнианцев. 

Диорн, присмиревший после моей выходки и обескураженный появлением Марии, сдался почти без боя. Еще бы, ведь моя предприимчивая боевая мама заявила, что мы непременно отправимся на историческую родину. Но через две недели. Это время понадобится, чтобы восстановить меня после их садистской процедуры. Которую, опять же, проводили без согласия чистокровной лейнианки. Однако Диорн не упустил возможности подгадить напоследок. 

– Раз уж вы оказались так тесно знакомы, от имени главы касты управленцев поручаю господину Преображенскому быть наблюдателем Лейквун. Он будет сообщать обо всех ее реакциях на Земле и во время полета к планете Лей, – непререкаемым тоном заявил он. 

Саш только глаза прикрыл, а мне словно голову тисками сжали. Я поняла, что это дело рук Диорна. Голова стала раскалываться еще сильнее, стоило мне взглянуть в его сторону. Он в упор смотрел на меня, гипнотизируя и пытаясь воздействовать так, как ранее в кабинете Преображенского. Тогда-то из носа и хлынула кровь. Очередная стычка с главой биотехнологов не прошла без последствий, но из нее я вышла победительницей. 

– Саш, платок есть? – вытирая ноздри, спросила я у кадровика. 

Мне тут же протянули салфетку. Но я, не замечая заботы Преображенского, холодно обратилась к Диорну. Только он сейчас интересовал меня: 

– Теперь-то мы можем покинуть станцию? 

– Вполне, – будто и не было попытки сломить меня, разрешил он. – Будем надеяться, что ваше с Маем расщепление произойдет по обоюдному согласию. 

Под термином «обоюдное согласие» он имел в виду как раз вариант Преображенского. Одна из сторон должна была испытать сильное эмоциональное потрясение, чтобы иметь возможность избавиться от второго сознания. Я смутно представляла, что же должно случиться, чтобы я захотела расстаться с Маем. 

– Прислонись ко мне – сейчас буду поднимать, может закружиться голова.

Нотками заботы в голосе Преображенского меня было не обмануть. Потеряв всякий интерес к Диорну, я хмуро взглянула на Суперменовича: 

– Если ты думаешь, что, появившись в сверкающих доспехах и вызволив меня из камеры, получишь прощение, даже не надейся. Я тебя все еще ненавижу. 

– Я понимаю, – смиренно отозвался кадровик и понес меня прочь из зала рекреации.

Мария от нас не отставала. Преображенский, выслушав мои гневные слова, как и обычно, сделал все по–своему. Так мы оказались у него дома, и на все мои протесты было дано лишь одно объяснение: «Я считаю это необходимым, я ведь назначен твоим наблюдателем».

Черт бы побрал этого самоуверенного павлина! 

– Догадываешься, какой теперь меня интересует вопрос? – я вернулась мыслями в настоящее и хмуро посмотрела на биологическую мать. 

– Не так чтобы очень, – пожала плечами Мария. – Но мне нравится наблюдать за твоими логическими цепочками. 

В наступившей после этого тишине отчетливо стал слышен скрежет зубов. Моих, естественно. Если даже родная мать не могла относиться ко мне, как к человеку, что еще оставалось делать? 

– Откуда ты знаешь Преображенского? – сухо отозвалась я, на что Мария понимающе хмыкнула: 

– Трехдневный секс, говоришь… 

– Не переводи тему.

Мария, коротко кивнув, начала удовлетворять мое любопытство. 

Оказывается, Преображенский еще в детстве имел с ней контакты. Там, на далекой планете с причудливым названием Лей. Хотя антиземля моей подкорке привычнее, но это уже трудности нашего с инопланетянами перевода. Так вот, Саш и Мария много времени проводили вместе. И пусть находились они в разных кастах, Мария пользовалась своим правом в отношении Саша, поскольку именно она конструировала его генетический код. Это означало, что она пожизненно может быть его наблюдателем. Вот почему она и назвала его своим – эти слова стоило воспринимать в буквальном смысле.  

– Ты же целитель, – вмешалась я. – Какой генетический код? 

– Генетика и целительство входят в одну ветвь медицины, – фыркнула женщина. – Первое мне нравилось больше, во втором преуспел отец.  

– И тебе доверяли такие ответственные процедуры? 

– И даже не следили за тем, что именно я выбирала для будущих генов, – подмигнула мне женщина. 

Когда Мария якобы пропала, Сашу было около шести лет, и развит он в свои годы оказался намного лучше остальных. Мой подозрительный взгляд она встретила самодовольной ухмылкой и сказала, что подробности генной инженерии мне пока постигать рано. Но да, это было ее рук делом. Сама она в то время искала любую возможность покинуть пределы планеты, и однажды ей это удалось. 

– Я не хотела, чтобы мой ребенок стал еще одним роботом, – заявила женщина, и я отметила еще большее дрожание пальцев.

Удивительно, как она умудрялась говорить спокойно и без запинки в состоянии сильного эмоционального напряжения. Вспомнился Саш в машине, говоривший гадости, когда сам был натянут, как струна. Но эти мысли я отогнала – слишком уж волнующее было у них продолжение. 

Сам факт того, что Мария забеременела, уже мог оказаться краеугольным камнем в истории двенадцати семей. По негласной договоренности они не заводили отношений друг с другом. Это грозило вырождением устоявшейся системы правления. Мария и здесь пошла против общепринятых норм. 

– Как ты думаешь, почему в лидерах именно двенадцать объединений? Только двенадцать пар мужчин и женщин однажды осознали в себе желание находиться друг с другом до конца жизни. Инстинкт продолжения рода сработал только у двадцати четырех особей огромной популяции, Лей! Остальные предпочитали свободные отношения. Те же, кто сумел организовать семьи, напрямую занялись биологическим преобразованием общества: они поставили себе целью создать такой социум, который бы положил начало полезной трудовой деятельности и улучшению качества жизни. И им это удалось! Генная перестройка организма, четкая картологизация каждого зародыша. Несколько столетий кропотливой работы превратили лейнианцев в четко ориентированных на одну из двенадцати каст граждан. Естественно, подобная монументальная задумка потерпела бы крах, скончайся кто-нибудь из этих двадцати четырех лейнианцев раньше времени или перенеси они внезапную неизлечимую болезнь. Вот почему было принято решение о продлении у них стандартного жизненного цикла в сто пятьдесят лет. Двенадцать семей стали усиленно заменять отказывающие органы. Они проходили терапию, чтобы мозг сохранял свои функции. Возрастной барьер был преодолен, а протяженность жизни увеличена примерно вдвое. Таким образом, нынешние представители Совета Двенадцати лишь внешне смотрятся относительно молодыми – на деле это такие ветераны, что нам с тобой и не снилось. 

– Дед не выглядел на видео молодым, – возразила я, вспоминая его седые волосы и живые голубые глаза. По–другому назвать Августа Лея у меня не поворачивался язык. 

– Мой папа – это вообще отдельная тема для разговора, – понимающе улыбнулась Мария. – Не будь он таким, какой есть, никогда бы не случилось ни меня, ни моего бегства и счастливого рождения дочери. Что касается остальных, то их постигло проклятье бессмертия. Они перестали быть способными к зачатию детей спустя некоторое время после изменения генной структуры. Выход из положения был найден почти сразу. Искусственное оплодотворение, развитие зародышей вне чрева матери, организм которой просто не смог бы выносить их в положенный срок. Как следствие - увеличение срока «беременности» с девяти до одиннадцати месяцев. Зародыш не мог сформироваться вне материнского организма за положенный срок.

Вскоре новость о безболезненном родоразрешении просочилась в массы, и женская часть общества взбунтовалась. Они так же, как и члены двенадцати семей, захотели сохранять свои фигуры и молодость, получая здоровых детей из пробирки. Все, кого ты успела увидеть, пришли в мир неестественным путем. Если бы не помощь твоего деда, я и сама никогда бы не стала на Земле нормальной матерью. 

Смутно верилось в факт счастливого рождения. Да, по сравнению с Диорном, Артурчиком и даже Преображенским, Мария вела себя намного более раскованно. Но она все еще оставалась для меня одним из роботов. И все же слушать ее было приятно. 

– Мы отвлеклись от разговора.

Я с готовностью кивнула. Мне действительно хотелось узнать о Преображенском больше. 

Мелкий шестилетний паразит просчитал все. И даже примерную область приземления корабля Марии на поверхность Земли. То, что у Леи на одной орбите есть антипод, знал любой ребенок. Просто Преображенский изучал эту планету. А когда началась активная фаза по сближению цивилизаций, он прибыл на Землю в составе первой исследовательской экспедиции. Она была призвана выявить скрытые особенности землян. Тогда-то и началась головокружительная карьера Преображенского.

– То, что он попал в ту же контору, что и ты – это гениальная случайность и величайшее в мире совпадение, Лей, – с нескрываемым восхищением в голосе проговорила Мария. – После таких вещей я начинаю верить в ваш Божий промысел. Но именно тогда в его сознании и произошел первый раскол. 

– Раскол? – заинтересовалась я.

– У него было задание: проверять всех землян, оказавшихся в пределах досягаемости, на предмет наличия в них дополнительного сознания. Но Сашка параллельно искал меня. 

– Блондинка из «Сияния», – пробормотала я. – Он сказал, что они давно сотрудничают. 

– Что? – переспросила Мария.

Я замахала рукой, призывая ее не останавливаться. В голове постепенно начинала складываться картина личности человека по имени Александр Преображенский. 

– Мелочи. Я слушаю. 

– Когда он увидел тебя и твое личное дело, то сразу догадался, что ты не простая работница филиала крупного государственного объединения. Ты себя выдала на собеседовании. У тебя сияли глаза.  

– Я подумала, что это образное выражение, – смутилась я. – У Преображенского было  такое лицо, словно он на добычу нарвался. С его цветом глаз трудно отличить серебристую кайму от выражения чрезвычайной заинтересованности. 

– А у тебя действительно по краям радужки показалось небольшое свечение, – триумф так и светился у Марии на лице. – Он, конечно, подумал, что ты полукровка, и был уверен в этом почти до самого последнего момента. Но покоя не давало одно обстоятельство. 

– Какое? 

– Ты на него влияла – неосознанно, но все же, – улыбнулась женщина. – Полукровки так не умеют. 

– И много лейнианцев оставили у нас свой генетический материал? – не выдержав,  спросила я. 

– Достаточно, – вздохнула Мария. – Чтобы в итоге считать детей от таких отношений вторым сортом. 

Я поморщилась: опять это инопланетное превосходство вылезло. На деле просто выходило, что для первого сорта нужно было не иметь души. 

– Но он так и не был до конца уверен в том, кто именно из лейнианцев приложил руку к твоему рождению.  

– Он сказал, что у меня очень необычное имя.

– Верно, – с гордостью улыбнулась Мария. – Мой мальчик! Когда его поиски, наконец, увенчались успехом, тебя уже готовили к рекреационной камере. К сожалению, Сашик управленец, он не представляет, какие последствия может иметь долгое раздельное существование двух частичек нашего сознания. Едва он сообщил о том, что тебя положат в камеру, мы сорвались к «Орайону». Как оказалось, корабля к тому времени уже не было. Так что мы немного задержались, мелкая. Прости меня за это. 

– Ты все время просишь прощения, – раздраженно заметила я. – А сама при этом открыла счет в банке на мое имя. И наверняка была в курсе моей жизни. К чему была вся эта конспирация? 

– Двух лейнианок обнаружить гораздо легче, чем одну. Теперь тебе предстоит не самое приятное возвращение на Лей. Тебя будут исследовать, как диковинку, ведь ты – первый ребенок, появившийся от представителей двух ведущих семей за последние пятьсот лет. 

– Ты так ласково назвала меня ископаемым. 

– Прости, мелкая,  – она снова повернулась к окну. 

– Ради чего все это было? Зачем ты покинула родину? Неужели не смогла бы тихо родить меня в отдаленном уголке планеты? 

– Я плохо вписывалась в упорядоченную структуру нашего общества, – объяснила Мария. – При моем планировании изменения в генах были произведены в минимальном количестве. Отец и мать придерживаются тех позиций, что нам ни к чему уродовать собственную ДНК. Они так называемые участники движения натурализма. Папа сам расскажет тебе об этом, если захочешь. Август Лей не упустит возможности встретить нас.

– Звучит так, словно они революционеры среди остальных двенадцати семей, – усмехнулась я.

Мария замахала руками, отчего пепел просыпался на кухонный пол. Чертыхнувшись, она бросила окурок в пепельницу и принялась собирать мусор с кафеля. 

– Никакой революционной деятельности – на Лей этого нет. Просто хотели посмотреть, что получится из рожденного с обычным набором генов ребенка. 

– И получилась ты, – заключила я с кривой ухмылкой. 

– Какая есть, – согласилась Мария. – Так уж вышло, что переходный возраст проходил у меня красочно и бурно. Тогда-то Бастиан и появился в моей жизни. 

– Бастиан? – заинтересовалась я. 

– Твой отец, – кивнула Мария, присаживаясь на свободный стул. – Сын главы касты военных. 

На этих словах я сглотнула. Вспомнился Артур, который наверняка был оттуда же. Мой отец – идеальный исполнитель? Если это так, то мир в одночасье рухнул. 

– Ты побледнела, – заметила Мария. – Уже с кем-то общалась? 

– Его зовут Артур Валерьянович. Диорн говорил, что в военное время все будут подчиняться ему. 

– Валерьян Белов – один из подчиненных Максима Дорна, отца Себастьяна, – не слишком радостно ответила Мария. 

– Мне кажется, или я крупно влипла? – несмотря на плохие новости, пошутила я. 

– Мы влипли, – поправила меня Мария. – Нам и выкручиваться! – внезапно ее лицо приобрело ироничное выражение. – Помнится, собирались Баса женить на одной сушеной вобле. 

– Мария! – удивилась я. – Лейнианцы же не ругаются. 

– Так я почти землянка, – подмигнула мать. – Чувствую, наведем мы у них шороха. 

Раз уж я научилась сопротивляться главе одной из двенадцати каст, значит, смогу оказать отпор и остальным. 

– Кто знает, может, это одна из причин, почему двенадцать семей решили не смешивать кровь между собой, – размышляла Мария перед тем, как заварить мне горячий успокаивающий чай. 

Ей тоже было необходимо уладить некоторые дела, связанные с отбытием на Лей. За то недолгое время, что мы провели на кухне, я успела узнать немного о ее жизни. Последние десять лет Мария работала заведующей клинической лабораторией одной из частных клиник Петерграда. Клиенты там были важные. Казалось бы, совсем под рукой. И все же ни одна исследовательская экспедиция не смогла засечь ее. 

– Со временем ассимилируешься, – объяснила женщина. – И «своих» от «чужих» отличаешь уже без проблем. 

Этот вопрос особенно волновал меня в свете последних событий. И в связи с появлением папочки тоже. И прибытием на планету Лей.

– Ты его хотя бы любила? – спросила я, продолжая держать в руках пустую, но еще сохраняющую тепло чая чашку. 

– Ты у меня спрашиваешь или на себя примеряешь? – кисло улыбнулась Мария. – Как тебе сказать. Мне было восемнадцать – по земным меркам всего ничего. А он летчик–испытатель. Пилот нового межзвездного корабля, способного доставить экспедицию ученых к Проксиме Центавра. И это при минимуме усилий. Он был героем в свои тридцать, понимаешь? Сам вызвался проверять устойчивость новой обшивки звездного трейсера при приближении к Солнцу. А потом провалялся полгода в целительском корпусе папы. Я наблюдала за ним. У него был дух, который никто не мог сломить. Когда начали приходить журналисты, чтобы написать статью, он вел себя с ними сдержанно и вежливо. Потом в обзоре написали, что Себастьян Дорн пышет здоровьем и готов к новым свершениям на благо народа. А я смотрела на него и видела странную искру в глазах, которая у нас возникает обычно от долгого взаимодействия с агрессивным Солнцем. Мне показалось то, чего на самом деле в нем не было. Когда другие смотрели репортажи о его достижениях, я с жадностью рассматривала фигуру, мимику и жесты. Мне нравился этот мужчина. А потом мы официально встретились на конгрессе двенадцати, где он выступал с докладом об освоении новых звездных систем. А я говорила о влиянии защитных атмосферных пленок на жизнь и здоровье лейнианцев. 

– Ты тоже знаменита была? – я жадно вслушивалась в каждое ее слово. 

– Невозможно носить фамилию Лей и при этом не прославиться – мой прадед испытал на себе вакцину от СПИДа, попытавшись запустить иммунитет с нуля. Его памятник до сих пор украшает вход в Аллею Национальных Героев, Лей. 

– Неудачно испытал? – догадалась я, ощущая, как бегут по коже мурашки. 

– Его дело закончили дед с бабушкой, – пояснила Мария. – У нас вся семья такая – без открытий не можем. В силу своего темперамента и характера я много где успела засветиться – даже в Сашкиной Муни отметилась. 

– А отца чем привлекла? 

– Да мы прямо там, на конгрессе, – показалось, или щеки ее опалил недолгий румянец? – Он припомнил свою сиделку, выразил благодарность, предложил спуститься в кафе. Мы уже закончили с докладами. Потом напрямую сказал, что ждет, когда его невеста достигнет совершеннолетия, и через год они поженятся. Для меня это не представляло особой проблемы. А ему было важно вступить в близкий контакт не только ради эстетического удовольствия. Это как сломать систему, переспав с высшим лейнианцем. Запретный плод сладок.

– А ты? – спросила я.

Меня взяла обида за мать. Она стала для отца военным трофеем. 

– Мне было все равно, – чистосердечно призналась Мария. – Целители долго не живут – слишком велика страсть к экспериментам. Опыт с Себастьяном Дорном я получила на столе в одной из лабораторий нижнего уровня.

– И все? Больше вы не виделись? – окончательно расстроилась я. 

– А смысл, Лея? – удивилась Мария. – Двенадцать не заводят отношений между собой. Вот и мы разошлись, как в море корабли. Когда я узнала о тебе, в запасе было месяца четыре, чтобы расправиться с делами и побыть с Сашкой. Ему как раз пять лет исполнялось. А потом пришлось улетать – чтобы рожать тебя в нормальной человеческой обстановке. 

– Не хочешь об этом говорить, – догадалась я. 

– Да нет, – к моему удивлению, поморщилась женщина. – Себя может поставить на повестку дня новый вопрос. 

– Себа? – переспросила я, побоявшись, что ослышалась. 

Мария махнула рукой: 

– Я не слишком уважаю Дорна после того, как он начал делать вид, что мы незнакомы. 

– А что за вопрос? Он вообще имеет право что-то поднимать? Он же просто поделился  биологическим материалом. 

Мария от души расхохоталась: 

– Скажи ты ему это в лицо – получила бы злейшего врага до конца жизни. Хотя врагом он был бы тебе гораздо более полезен, чем признанным отцом. 

– В этом и заключается проблема? В признании меня законной дочерью? Разве я не чистокровная лейнианка и не могу давать или не давать разрешения на такие вещи? 

– Так-то оно так, – кивнула Мария, – и на Лей в этом плане мало что отличается от Земли. За исключением одного нюанса. 

– Одного? – скептически ухмыльнулась я. 

– Одного, но достаточно важного. Тест на генетическое родство могут заставить пройти в том случае, если необходимость в информации является критической. Может возникнуть ситуация, при которой лейнианец одной из двенадцати каст не сможет оставить потомства от законного супруга. Тогда, при наличии у него добрачных связей, начинают проверяться все появившиеся ранее дети. Если результат теста будет положительным, ребенка переместят в касту двенадцати. 

– Не очень радужная перспектива. 

– Никто не станет противиться, – Мария с усилием потерла виски. – Посуди сама: какой–нибудь рядовой социолог станет вдруг членом семьи Эверсон – это верхушка управленцев. Или более грустный пример. Кто–то из энергетиков погулял с простым целителем. Женщина забеременела, она целитель, у нее свой набор генов.После экспертизы ребенку-медику придется переучиваться на энергетика. Все потому, что наследие двенадцати должно быть сохранено, иначе выверенная машина прогресса начнет разваливаться с головы. 

– Погоди–погоди, – остановила ее я. – Ты же говорила о том, что у вас там…как же это…картологизация! – вспомнилось мне умное слово. – Разве это не составление четкого плана генетического кода младенца? Я смутно представляю, как все это можно проделать в утробе матери. 

Мария снисходительно улыбнулась: 

– Картологизация – это если ребенок запланирован. На Лей уже давно никто не вынашивает детей – это вредно для плода, поскольку радиация может негативно воздействовать на организм матери. И это портит фигуру, к чему женщины совершенно не готовы морально. Дети развиваются в специальных центрах рождения. Созревание плода вне организма матери увеличилось с девяти до одиннадцати месяцев, но никто особо не против. Когда плод готов, его изымают из специальной биологической капсулы и, проверив жизненные показатели, отдают родителям. 

– А как же те случаи естественной беременности от ведущих семей? 

– Извлекают зародыш, пока еще не поздно, и также помещают в инкубатор, – ответила Мария. – Тайна рождения есть и у нас. Естественно, пока кому-нибудь из двенадцати не придет в голову проверить свои пущенные в другие ветви корни. Но уж если приспичит – ребенка ожидает веселое будущее. Хорошо, если родители из похожих каст, например, как мы и биотехнологи. А если нет? Далеко ходить за примером не надо. Ты и есть тому подтверждение.

- Я вообще айтишник.

- Хорошо бы, чтобы так и осталось.

– И что, всех всё устраивает? – брезгливо передернулась я. 

– Наоборот – это честь. Стать членом одной из двенадцати семей-основателей – это очень почетно. 

– Чем признание грозит мне?

Мне все меньше хотелось лететь на историческую родину. 

– Военная подготовка – это самое простое, что тебе предстоит, – невесело пошутила Мария. – Ты и так фактически Дорн. Если Себастьян захочет подтвердить это экспериментально, то просто забьет последний гвоздь в крышку нашего с тобой гроба. А у них к женщинам отношение специфическое. 

– В каком смысле? 

– Браки заключаются на небесах, – хмыкнула мама. – Причем в буквальном смысле. Верхушка касты просто выберет тебе мужа и первые лет десять после брака заставит заниматься детьми. У них мало кто решает завести дочку, поэтому девочки наблюдаются  тщательнее мальчиков. Потомство, сама понимаешь, должно быть здоровым, чтобы достойно исполнять роли защитников планеты.

Опасения Марии не произвели на меня сильного впечатления. Кого в наше время можно было испугать договорным браком? К тому же, я была уверена, что полечу обратно за Землю сразу же, как увижу Совет Двенадцати и сдам анализы. Что могло пойти не так?

В общем, биологическую мать я решила успокоить. Сказала, что буду как можно дольше отдыхать и приводить себя в порядок. Но стоило двери за Марией закрыться, я вернулась на кухню.

Не могла сомкнуть глаз.

Ждала.

Ждала его.

Ждала первого серьезного разговора после всех  произошедших событий. 

За тяжелыми мыслями я решила ненадолго прикрыть глаза, положив голову на столешницу. И не заметила, как уснула. Меня разбудило торжественное возвращение кадровика. Тихая квартира наполнилась громким лаем, визгом и добродушным смехом Суперменовича. Кажется, Преображенский вернулся не один. Ничего не понимая, я высунулась в прихожую, чтобы воочию наблюдать картину под названием «Саш пришел  из магазина». 

– Это что?

Выйдя из кухни, я почти сразу же пожалела об этом. Кадровик завалился в дом, неся в одной руке пакет из гипермаркета, а другой поддерживая под попу что–то грязно–белое. Оно было мохнатым, рычало, визжало и явно хотело оказаться на полу. Сейчас наделает луж. Эта мысль была единственной, пришедшей мне на ум, стоило Суперменычу отпустить живность. Продукты в пакете он аккуратно поставил рядом, а сам принялся снимать ботинки. 

– Это собака. Продавец сказал, что это добродушный мохнатый медведь.

Преображенский говорил это с такими честными глазами, что я сразу не поверила. Но радость на его лице была такой искренней, что я сдалась. 

– Продавец тебя не обманул. Насчет медведя. В будущем. Это бобтейл. 

– Но он ведь щенок совсем, – с сомнением глядя на меня, протянул Преображенский.

Кажется, кого-то надули в зоомагазине. Хотя с возможностями Преображенского он и в питомник какой-нибудь мог смотаться. 

– Твой «щенок» уже сейчас в росте около полуметра. А когда ты начнешь кормить его, достигнет размеров маленького пони. Ты со своей работой вообще заботиться о нем не сможешь.  Ты же дома не бываешь! 

– И полечу на Лей с тобой, – как бы между делом заметил кадровик, надеясь, что я не замечу. 

– Тем более! – воскликнула я. – Ты вообще планету покинешь, а он… – договорить я не смогла: до меня дошел смысл слов Преображенского. – Как это – летишь со мной на Лей? 

– Моя командировка заканчивается, – пояснил Саш. – Я и так здесь почти десять лет. Задания выполнены, пора возвращаться. Полет «Армады» пришелся как нельзя кстати. Да и Диорн, уверен, только обрадуется, если я продолжу наблюдать за тобой на станции. 

– А…  

– А о Финике позаботится твоя подруга Наталья. Я уже договорился об этом, – козырнул кадровик. – И она совершенно не была против. 

– Наташка? – недоверчиво переспросила я. – О Финике?

– О Финике, – повторил Преображенский. – Это кличка собаки. 

Посмотрела я на этого Финика. Лохматое длинношерстное нечто не хуже половой тряпки намывало ламинат в гостиной. Похоже, оно всерьез намеревалось облюбовать себе место на кожаном диване. Творческая мысль животного мне понравилась. Нужно было очистить карму этого места. Что, как не собачий дух, лучше всего мог это исправить? 

– Веник он, самый настоящий Веник, – буркнула я под нос, надеясь, что Преображенский не расслышит. 

– Что? – не понял кадровик. 

– Вениамином, говорю, назовем, – как ни в чем не бывало, повторила я. – Ты хотя бы догадался узнать о том, как его кормить? 

– Рыба и мясо, – с готовностью отозвался кадровик. – Только их от костей надо очистить. 

Преображенский был удостоен недовольного взгляда. Я интуитивно поняла, что заниматься с псиной в оставшееся до отлета время придется мне.

– А зачем ты его вообще притащил?

– Это один из психологических приемов, – пояснил Преображенский. – Ты сейчас в таком состоянии, когда нужен кто-то близкий. Чтобы вернуться в привычное состояние, тебе нужно о ком-то заботиться. Раз уж я не могу быть твоим подопечным, пусть им станет Финик.

– Не сможешь? – я выдохнула весь воздух из легких.

До чего вжился в образ, гад. Зараза и ухом не повела, хватая пакет с продуктами и неся его на кухню. Я наблюдала за ним со спины. 

– Твоя мать тоже не подходит. Подруга слишком занята налаживанием личной жизни.

Он сделал выразительную паузу, и у меня внутри все похолодело. Он знал про Дениса! 

– Тронешь Новикова – будешь иметь дело со мной. 

– Твой уважаемый друг не входит в сферу моих интересов, – как ни в чем не бывало, отозвался с кухни Преображенский. – В его организации работают другие члены касты управленцев, которых он, кажется, весьма удачно избегает. А с тобой я готов иметь дело в любое время суток.

Говорил он нарочито небрежным тоном, но во мне закипела ярость.  Первым порывом было кинуться к нему и ударить, но, вдохнув поглубже, я задавила желание на корню и молча шагнула на кухню. Преображенский как раз выкладывал мясо в вакуумной упаковке на стол. 

– Исходя из всего вышеперечисленного, я сделал вывод, что домашнее животное будет лучшим вариантом. 

– Это не домашнее животное, – возразила я, представляя свои будущие мучения. 

– Это добродушный пес, который даже за детьми присматривать может. На Лей нет проблем с пространством – этого, возможно, я в условиях Земли не учел. Там Финик чувствовал бы себя раскованней, – признал свою недальновидность кадровик. 

– Пока я здесь ночую, лапы его в спальне не будет, – безапелляционно заявила я. 

– Договорились. 

Помогать с продуктами я не спешила: пусть хоть сегодня займется собакой. Вместо этого решила посмотреть, что пишет о бобтейлах сеть. 

– Можно воспользоваться твоим ноутом? 

– Да, конечно. Он в спальне. 

– Я помню.

Плотнее закутавшись в покрывало, я развернулась, чтобы сходить за компьютером. Бросив последний взгляд на кадровика, с чувством проговорила: 

– Я тебя ненавижу. 

– Я знаю, – тихо раздалось мне в спину. 

Я не испытывала необходимости заботиться о собаке. Наоборот, хотела, чтобы заботились обо мне. Но раз уж Сашу пришла в голову эта прекрасная идея с живностью, пусть сам ее и реализовывает. Я решила, что имею полное право оккупировать глазастое кресло Преображенского на вечер. Вышла из спальни и отправилась исполнять свой план. Саш коротко усмехнулся, поняв мою затею, и продолжил свое занятие. 

В теории ничего сложного не выходило. Но я никогда не имела домашнего животного. Веник оказался очень любознательным и все норовил занять место ноутбука на моих коленях. Чем-то он был похож на отмытого домовенка Кузю. Когда мне надоело отпихивать добродушного пса, я осторожно схватила его за шею и пригвоздила к полу взглядом: 

– Слушай сюда, маленький полоочиститель. Принес тебя, может, и Преображенский. Но иметь дело ты будешь в основном со мной. Так что заруби на своем черном пятачке: меня расстраивать нельзя, – для убедительности я еще и бровь выгнула, чувствуя, как вздрагивает комок шерсти в руках. – Так что давай прямо с сегодняшнего дня начнем дружить. Идет?

Тихий голос имел ошеломительный успех. Веня плюхнулся на пятую точку и посмотрел на меня жутко преданными глазами. Будь у него хвост, он наверняка бы им завилял.

– Вот и умница. А сейчас вот тот самоуверенный павлин сделает тебе поесть, и все будет отлично.  

Преображенский действительно занялся ужином для Вени, и скоро я учуяла запах вареного мяса. Собак тоже принюхался и сбежал к Преображенскому, легко променяв меня на ужин. Я нисколько не обиделась. Наоборот – втянулась в чтение еще больше. Правда, меня тоже решили накормить. Отказываться я посчитала кощунством. 

– Ты умеешь готовить? 

На морде Вени наблюдалась колоссальная борьба между долгом и желаниями. В верности он присягал именно мне. А вот кормил его совершенно другой человек. И кормил, надо сказать, отменно. Во всяком случае, миску Веня опустошил со скоростью звука. Жаль, что он даже отдаленно не представлял, какую подставу может учинить Суперменович после того, как мягко постелет. Я на собственной шкуре в этом убедилась. Так что обольщаться не спешила. И метания собаки прекрасно понимала. Ничего, две недели покажут, кому в итоге Веник окажет предпочтение.  Лениво наблюдая за щенком, я с удовольствием ела тушеные овощи с мясной подливой.

Мне можно. Я уже преодолела этап предательства. Теперь пусть задабривает.

– Это стандартное умение каждого лейнианца, – флегматично отозвался кадровик, устраиваясь напротив меня.

Упоминание об исторической родине неприятно кольнуло, продолжать я не стала. Но в благодарность за ужин помыла посуду, пока Преображенский гулял с Веней. Оказывается, его уже приучили справлять дела на улице. Очень полезное умение. Вот так погуляешь час  или около того, и дома чистота и порядок.

Пока мужчин не было дома, я решила провести время с пользой. В холодильнике снова был стратегический запас на случай ядерной войны, так что я спокойно подумала о том, что осталось только помыться и улечься спать. Две недели до отлета планировалось провести бок о бок с Преображенским в его квартире. Это значило, что меня будут отвозить на работу и обратно под чутким инопланетным руководством. Именно поэтому факт того, что не придется ходить в магазин, меня и обрадовал. Не хотелось лишний раз маячить на виду с электроником. Усмехнувшись новому определению Преображенского, я отправилась в ванную, быстро помывшись и прошлепав в спальню. Пока раздевалась, слышала, как вернулись Саш с Веником, но выходить не стала. Мне хотелось отключиться от реальности так,  чтобы исчезли все страхи и ужасы рекреации. И холодные глаза Диорна, что теперь постоянно преследовали меня.

Облачившись в широкую футболку Саша, я наконец-то улеглась. 

Сон не шел, несмотря на чувство усталости. Преображенский с Веней возились рядом с дверью, и я поняла, что глазастое кресло заняли именно они. Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь, вспоминая непоседливого щенка. Снаружи изредка доносился размеренный голос Преображенского, что-то объясняющего псу, но даже это не помогало расслабиться.

Я ворочалась в постели, пока за дверью все не затихло. А потом решила выбраться на разведку, все равно не сомкнула глаз. Два товарища обнаружились на кресле. Преображенский спал с откинутой назад головой. Веня пристроил свою морду у него на коленях, осторожно потеснив ноутбук, чтобы тот не свалился. До чего умного зверя выбрал Преображенский. Я аккуратно забрала компьютер, отложив его на пол, и сходила в комнату за пледом, которым укрыла Преображенского. Сама же натянула носки с ярмарки и пристроилась к Вене, который тихо и радостно заскулил. Я шикнула на него, чтобы не разбудил кадровика, и приложила голову к мягкой поверхности кресла-трансформера.

Да, так значительно лучше. Чтобы заснуть, мне нужен был кто-то рядом. Только подумав об этом, я почувствовала, как стремительно приходит сон. В этот раз он оказался довольно приятным. 

Мне снилось, что Преображенский несет меня на руках. И мне так тепло и хорошо в его объятиях, что не хочется отпускать. 

– Только не на рекреацию, – срывается с губ прежде, чем я успеваю осознать эту мысль. 

Суперменович молчит некоторое время, сбиваясь с шага, затем возобновляет ход и тихо отвечает: 

– Нет, Лей. Больше никакой рекреации. 

Он бережно укладывает меня на постель в спальне, и начинает отстраняться. Я хватаю его за шею и притягиваю к себе обратно. 

– Не уходи.

Почему он всегда исчезает, когда так необходим? Почему предпочитает оставаться в стороне, когда мне всего лишь нужно, чтобы он находился рядом? 

– Я скоро вернусь, – обещает кадровик, и в его голосе мне слышится улыбка. Перед камерой он говорил то же самое. – После прогулки с Фиником не успел помыться – уснул. 

От него действительно чувствуется ненавязчивый запах Вениной шерсти. Я уже успела с ним познакомиться, пока объясняла бобтейлу, кто в доме хозяин. Мне не мешает этот запах. А вот без тепла Преображенского плохо. 

– Опять обманешь.

– Нет. Я вернусь, Лей. Обещаю. 

Он действительно возвращается спустя некоторое время, когда я уже успеваю перевернуться на бок, скинув носки. Устраивается сзади, кладя руку мне на талию. Чтобы быстрее согреться, я подползаю ближе к нему и ощущаю, как напряжено все его тело. 

– Лей, – предостерегающе шепчет он, щекоча своим дыханием кожу на моей шее. 

– Тепло, – блаженно выдыхаю я, скрещивая наши пальцы. 

– Последствия процедуры. Скоро согреешься.

Он сам вжимает меня в свое тело. С моих губ срывается еле слышный стон.

– Хорошо. 

– Ты убьешь меня за это, когда проснешься, – говорит Преображенский, целуя меня в плечо.

По телу разносится миллион мурашек, за которыми следует такая горячая волна предвкушения, что я изгибаюсь, требуя продолжения. Почему в голосе Саша мне слышится сожаление? С чем это связано? С тем, что я сплю? 

Стоило только подумать об этом, и сон как рукой сняло. Тело оцепенело, и я поняла, что все это время, прижимаясь к Преображенскому, находилась в полудреме. Именно за это я и должна была его убить. 

– Вот ты и проснулась, Лей, – словно в подтверждение моих мыслей, заметил Саш.

Однако, вопреки моим ожиданиям, он не отстранился. Напротив: рука его отпустила мою, двинувшись по футболке вниз, пока не достигла ее края и не нырнула под нее, останавливаясь на трусиках. 

– Что ты делаешь? – хрипло отозвалась я.

Несмотря на все, что совершил, этот мужчина все еще будил во мне желание оказаться рядом и заняться любовью именно с ним. 

– Тебе нужно человеческое тепло, – просто ответил Саш.

В это время его пальцы, подцепив край белья, резко оказались внутри меня, заставляя выгнуться и инстинктивно сжать ноги. Мне еле удалось сдержать стон. 

– Ты не человек. 

– Если выбирать между нами с Фиником, то я подхожу больше, – со смешком заметил Преображенский, и со следующим его маневром я выдохнула в голос. – Не сопротивляйся, Лей. Раз уж нам так повезло получать удовольствие друг от друга, надо этим пользоваться. 

– Ты только и делаешь, что пользуешься! Это мне потом лечить разбитое сердце.

Я пыталась убрать его руку и не могла ничего с этим поделать. Он слишком хорошо успел изучить меня. С каждой минутой, во время которой он находился рядом, я теряла ощущение действительности все больше и больше.

Я скучала по нему.

Я скучала без него.

Как же я скучала!

– Разбитое сердце может быть у человека, – его жаркое дыхание коснулось моего уха, и я вздрогнула. Преображенский прекратил мои мучения, но только для того, чтобы перевернуть на спину. Лицом к нему я оказалась уже сама. – Ты чистокровная лейнианка. С налетом чужой культуры – да, но основа твоя неизменна. Так относись ко мне соответствующе. Я – твое сегодняшнее лекарство от страха и холода. Почему ты не хочешь принять его? 

Он лежал на боку, подложив руку под голову, и спокойно смотрел на меня, когда я вся пылала от страсти. Опять хваленый самоконтроль? Я решилась на эксперимент, протянув ладонь вперед и дотронувшись до груди – как раз там, где должно было быть сердце.  

– Ты говоришь о себе, как о лекарстве, а сердце стучит, как ненормальное. 

– Я лучше себя контролирую, – лениво улыбнулся Саш. 

– Да неужели? – неподдельно удивилась я, пропутешествовав от грудины к низу живота. Подтверждение своим мыслям я обнаружила сразу. – А на ощупь и не скажешь. 

Я улыбнулась, когда вместо привычной наготы обнаружила на Суперменовиче боксеры, но повторить чужой маневр с бельем мне не дали. Рука Преображенского дотронулась сначала до моего подбородка, потом прошлась по шее, притягивая меня к себе. Я знала, что он ждет от меня первого шага. И я дотронулась до его губ своими. Больше он от меня инициативы не ждал. 

Опрокинув на спину, чем вызвал довольный короткий стон, он принялся стягивать с меня футболку. Я смеялась, когда одежда запуталась в волосах, и тяжело задышала, стоило ей оказаться брошенным на пол. Сразу после этого губы Преображенского оказались на моей груди. Выгнувшись и требуя большего, я погрузила пальцы в его волосы, заскользила руками по широким плечам. Затем приподнялась, помогая снимать с себя белье, и раскрылась, когда он снова захотел замучить меня до смерти. А потом разозлилась и, поднявшись, заставила снять боксеры. Мы упали на постель, и я еще сильнее прижалась к кадровику. Обхватила его ногами, ожидая того, последнего этапа, когда мы снова станем одним целым. 

– Саша, – прохрипела я, откидывая голову назад и испытывая непередаваемый восторг от ощущения его внутри. 

– Ты необыкновенная женщина, Лей, – прошептал Преображенский над моим ухом.

От его действий я не кричала – всхлипывала, прикусив его плечо и ловя каждый отклик тела.  

Когда он попытался покинуть меня, я удержала его и шепнула: 

– Нет. Пожалуйста. Еще немного. 

Светлая радужка внезапно засверкала серебром по краям. Робкая улыбка коснулась губ Преображенского. В тот момент мне было хорошо. Лучше всего. Именно оттого, что он, оставшись, в первый раз сдержал свое слово до конца. 

Мы лежали вместе долгое время. Слушая размеренное дыхание Преображенского и спокойный стук сердца,  я подумала, что он наконец–то уснул. Однако поцелуй в макушку развеял эти подозрения. 

– Саш? Не спишь? 

– Еще нет. Что такое? 

– Если мы продолжим все две недели в том же духе, тебе придется относить меня на «Армаду» на руках. 

– Мне нравится эта идея, – со смешком отозвался кадровик. 

– Ты серьезно? – удивилась я. 

– Да. Только не в качестве лечения, – добавил он тихо. – Просто так – для души. 

В сердце что-то кольнуло. Я приподнялась на груди Преображенского, чтобы посмотреть на него. Он застыл, не отводя взгляда. Как будто опасался, что я могу расценить любое другое поведение как предательство. Но проблема была не в этом.

Проблема была в том, что сейчас Преображенский сказал чистую правду. И пусть он любил отговариваться, что души у него нет, что он не один из нас, зачатки эмоциональности я иногда улавливала. Это и было главной проблемой. Эмоциональный Александр Преображенский заставлял меня трепетать.

Я не должна была к нему привязываться. Но сейчас его откровенность заставила меня наклониться и прикоснуться к его губам легким поцелуем. Мне не хотелось продолжения. Тело было расслаблено, страсть - утолена. А словами Саш залечил одну из кровоточащих ран на моей душе. 

– Я подумаю над этим, – серьезно ответила я и, заметив короткую улыбку Преображенского, опустила голову обратно.

Он снова это делал. Показывал свои эмоции, которые раньше держал под контролем. А я снова пыталась этому противостоять. Если бы я признала, что Преображенский не потерян для общества, я начала бы копать дальше. А это могло привести меня к нежелательному результату. Я попросту могла влюбиться в Преображенского.

В Преображенского, который, не задумываясь, раскрыл Диорну инкогнито Мая.

В Преображенского, благодаря которому я очутилась в капсуле рекреации.

В Преображенского, обещавшего, что мне не будет больно. 

Однако маленькая откровенность заставила меня протянуть к Сашу ниточку доверия. Это означало, что наедине я могу рассказать ему немного больше, чем того заслуживал любой другой лейнианец. 

– Моя мать была влюблена в моего отца. 

– Мария? В Себастьяна Дорна? –  в его голосе вновь появились нотки научного интереса. 

– Мария сказала тебе о том, что Дорн приходится мне отцом? 

– Нет. Об этом я догадался намного раньше. Ты очень похожа на него. 

– Да?  

– Да. Волосы, глаза, овал лица, форма губ. Он не спутает тебя на церемонии приветствия ни с кем другим. От Марии в тебе, пожалуй, только характер. 

– Я надеюсь, это комплимент, – недоверчиво проговорила я.

Я поднялась и подогнула ноги под себя, отмечая, как задерживается взгляд кадровика на моей неприкрытой груди. Голос его, однако, ничем не выдавал интереса: 

– Констатация факта. Именно твое сходство с Дорном и привело меня к мыслям о Марии. На Землю не доставляли банков с эмбрионами. Ни тридцать лет назад, ни сейчас. Ни одна лейнианка ни за что не пошла бы на то, чтобы рожать естественным путем. К тому же, в то время как раз пропала Мария. А Мария  контактировала с Дорном. И Мария никогда не была такой, как все. 

– Да ты целое расследование провел! – восхитилась я. – Впрочем, не знаю, поздравлять тебя или сочувствовать. Ты опять выбрал женщину, не похожую на остальных. 

Преображенский услышал меня. Но предпочел не заострять на моих словах внимания. И мы вернулись к прежнему обсуждению.

– Мария была необычной. Но чтобы влюбленность? Мне казалось, это чувство больше характерно для землян. 

– Ты электроник, – отмахнулась я. – Тебе не понять того, что может разглядеть женщина. Она полгода ухаживала за Дорном, а потом согласилась на секс без обязательств. Черт, прямо как я с тобой, – поняла я комичность ситуации. – Возможно, она сама не понимала, что испытывала. 

– Я тоже этого не понимаю, – согласился Преображенский. – Но ты всегда можешь поработать переводчиком как дитя двух культур. 

– Можем хоть словарь составить, – пошутила я. 

Ответил Преображенский неожиданно, но очень волнующе. Его ладонь очутилась у меня на колене и двинулась по бедру. Желание заниматься лингвистикой отошло на второй план. 

– Этому странному чувству, что владеет мной сейчас, когда сводит определенные мышцы, в груди застыло ожидание, а в мыслях – предвкушение, я, пожалуй, могу дать определение. 

Я позволила себе лукаво улыбнуться, чтобы затем закинуть ногу на  Преображенского: 

– Это желание, Саш. Это желание.

Другого приглашения ему не требовалось. В этот раз культурные различия сглаживались намного дольше. 

***

Утром нас разбудил скребущийся в дверь Веня. Мне понравилось ворчание Преображенского на тему того, что некоторых собак стоило приучать к лотку. И все же, прежде чем покинуть постель, он подмял меня под себя и сказал свое «с добрым утром» весьма оригинальным способом. Я не возражала, конечно. Сонный Преображенский с Веней и поводком отправились гулять. Я бодро пошла на кухню готовить завтрак. В хорошем настроении у меня вышел пышный омлет с колбасой и гренками, поэтому я разрешила себе сходить умыться, пока не вернулись мужчины. Для Вени  оставалось вчерашнее мясо, которое я ненадолго отправила в микроволновку. Когда щенка выгуляли, он получил свою долю раньше кадровика. Пока мужчины занимались истреблением основного блюда, я накидала бутербродов и приготовила кофе. Преображенский смотрел на мою мелькающую в его футболке фигуру с все больше светлеющими глазами.  

– А ты, Лей? – намекая на то, что неплохо бы присоединиться, поинтересовался он. 

Я присела рядом, хватая самый симпатичный бутерброд, и подмигнула кадровику.

– А у меня утренний кофе. Какие планы на сегодня? Как ты собираешься за мной наблюдать? 

– Готов выслушать все твои предложения.

Надо будет взять на заметку. Преображенский добреет, если накормить его завтраком. Даже смешно стало. И после этого он еще будет утверждать, что не как мы? 

– Мне, пожалуйста, Луну с небес. Желательно ту, которая побольше, – с самым серьезным видом ответила я. 

Меня пересадили на колени и задумчиво разглядывали некоторое время. 

– Ночное небо могу устроить в спальне. С Луной разберемся в процессе. 

В его дыхании смешались запахи омлета и кофе, но все это только добавило вкуса поцелую. Я прижалась к Суперменовичу, всерьез раздумывая на том, не претворить ли в жизнь его предложение. Но тут на ноги опустилось чтото мокрое. Вздрогнув, я оторвалась от Преображенского. 

– Веня! – с укором взглянула я на щеночка. – Нельзя так тихо подкрадываться! 

Собак состроил самые невинные в мире глаза и полез обниматься к нам обоим. Видимо, не хотел пропустить всеобщую ласку. Не знаю, как Преображенский, а я таких вещей допускать не собиралась, так что быстро покинула суровую мужскую компанию, спрыгнув с колен кадровика. 

– Мне кажется, Веник будет против. Так что отвезите меня, пожалуйста, домой, Александр Вячеславович.

Глаза кадровика удивленно расширились, и я пояснила:

 – Если собрался держать меня у себя, дай хотя бы одежду захватить. Того, что я брала на «Орайон», явно будет мало. 

Со мной мгновенно согласились. Затем Преображенский ушел готовить машину. Веню я решила взять с собой. Может, Преображенский и прав насчет живого тепла рядом. Но, если отношения с ним продолжатся в том же духе, что и сегодня ночью, через две недели мне станет очень сложно расставаться. И сейчас я имела в виду совсем не Веника.

Я замотала головой, отгоняя непрошеные мысли. Если я допущу самый плохой сценарий отношений, никогда себя за это не прощу. Надо было отвлечься. Отвлечься надо было капитально. Две недели впереди – это настоящий срок, за который я могла полностью поменять свои привычки. Натыкаться повсюду на мелочи, принадлежащие Преображенскому, меня совсем не устраивало. Значит, стоило как можно меньше времени проводить в этой квартире. Ходила бы я на работу, но Олежка отправил меня на больничный с пятницы.

Ходила бы я на работу… А что! Это же замечательная мысль. К тому же, имея в любовниках начальника отдела кадров, можно было решить вопрос с отсутствием на рабочем месте. В конце концов, кто мешает мне оформить прошедшую пятницу административным? В самом крайнем случае, конечно. А вообще, это   Преображенскому стоило замолвить за меня словечко. В конце концов, именно он послужил причиной моего исчезновения с работы.  

Придя к этой мысли, я кивнула сама себе и отправилась переодеваться. Футболка Суперменовича – это, конечно, хорошо. Но, боюсь, бабушки у подъезда меня не поймут.