Прощайте, Ваше Высочество

Любимому мужу.

Спорим: мне никогда не надоест

посвящать книги лучшему мужчине на свете?

Существуют люди тревожные, но способные жить обычной жизнью. Просто, есть у них такая акцентуация. Они более чувствительны к критике, нуждаются в эмоциональной поддержке, склонны избегать конфликтов и боятся быть отвергнутыми.

Но я не из их числа. У меня тревожное, что б его, расстройство. Да, самое настоящее, которое доктор с соответствующей специализацией подтвердил и, даже, лечение назначил. У меня всегда в сумочке противотревожные препараты лежат. И само их присутствие уже немного успокаивает, хотя это не имеет особого смысла. Ведь все знаю, что лекарство помогает, только, если его пьёшь, а не когда оно на полочке лежит. Но тут срабатывала какая-то фармакологическая магия.

Тревожное расстройство у меня сопровождалось бессонницей, головными болями напряжения, РПП и, как следствие проблемами с желудком. Про такие мелочи, как катастрофизация и перфекционизм, даже, говорить не стоит. Мелочи же, право слово.

Нет, сейчас я, можно сказать, в порядке. Мне уже двадцать один. Я работаю. Живу отдельно от своей нетрадиционной однополой семьи. Об этом, что не день, политики из телевизора орут, обещая нас от этого ужаса защитить. Да, только, у нас в провинции, традиционно, большая половина семей – именно такие: мама и бабушка. Иногда к ним присоединяется прабабушка, как в моём случае. И, вот совпадение, все их мужья свалили за хлебом ещё в начале отношений, оставив жену с маленьким ребенком на руках.

Я, даже, не знаю, что страшнее. Когда это женское царство воспитывает сыночку-корзиночку, в надежде, что наконец-то у них в семье появится мужчина, который никогда и никуда от них не уйдет. Или, когда эти три разновозрастные женщины воспитывают четвертую, программируя её на неудачи и одиночество. Ведь их таких прекрасных и замечательных бросили, а, значит, и эту девочку бросят. Обязательно, бросят. Потому что она, в отличие от них, недостаточно красивая, недостаточно умная, ленивая, безответственная. Список недостатков можно перечислять до бесконечности, потому что причинам для недовольства никогда не будет конца.

В этой девочке будет найдена тысяча изъянов, на которые с удовольствием будут указывать старшие. Но, даже, если зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать придирок, ничего не изменится. Женское многоголосье всё равно будет звучать в её голове: "Ты послушай. Кто тебе, кроме нас правду скажет? Мы же самые близкие. Мы же хотим, чтобы ты могла стать лучше. Кому ты такая нужна? Ну, за что мне такое наказание? Вот, у всех дети, как дети, а ты…"

Каждому ребенку требуется место, где он будет в безопасности, где можно расслабиться и, просто, отдохнуть.

Но у меня такого места не было.

Огромная социальная тревожность не давала найти его за пределами нашей квартиры.

А дома всегда были мама, бабушка и прабабушка, которые стремились сделать из меня копию себя, ежеминутно указывая на то, насколько я далека от данного идеала. У меня ничего не получалось с первого раза. Оценки были средними. Внешность ничем непримечательной. А характер, вообще, "в ту дурную отцовскую породу" пошел.

Они, словно бы хотели на моём месте видеть совершенно другую девочку, ничем на меня непохожую.

Отсутствие собственной комнаты, мы вчетвером жили в двушке: я с прабабушкой в одной комнате, а мама с бабушкой — в другой, сжимало моё личное пространство до размеров крошечной детской кровати. Хотя, даже там мне не давали покоя. Я, видите ли, не так сплю. Ворочаюсь сильно. Отчего кровать скрипит, а постельное бельё скручивается. Можно подумать, кто-то способен контролировать свои движения во сне? Это же противоречит человеческой природе! Но это родственницами воспринималось, как ещё одно доказательство моей плебейской натуры. Они же, как истинные аристократки спали спокойно, не создавая на постельном белье ни единой лишней складочки.

Наверное, я не сошла с ума и не вышла в окошко, а отделалась лишь генерализованный тревожным расстройством благодаря смартфону и книгам. Я забиралась с головой под одеяло, настраивала самую низкую яркость на экране и читала.

Конечно, мне, как любом подростку хотелось зависать в Ютубе. Но наушники в моей семье были под строжайшим запретом. А смотреть видео без звука — это такое себе удовольствие.

Конечно, мне и читать "всякую непотребную ерунду" было нельзя. Днём — потому что "Лучше бы уроками занялась — стыдно в дневник заглянуть". А ночью — потому что "Ночью надо спать, а если не хочешь спать, спать — садись за уроки. Как ты в мед поступишь с такими оценками?"

К слову, в мед я не хотела категорически. Но кто меня спрашивал? Им же виднее. Они же свои жизни прожили и мою прожить приготовились.

Я пряталась под одеялом и читала. Читала самые разные книги. Но ранобэ были моей любовью. Мне нравились всегда такие добрые и оптимистичные герои. Нравилась абсолютная безопасность сюжетов. Все прочитанные мною истории заканчивались одинаково хорошо. Чаще всего, свадьбой и уверением, что герои жили долго и счастливо.

Счастья мне в жизни, особенно, не хватало. Ему в моём распорядке дня с зубрёжкой, зубрёжкой и ещё раз зубрёжкой не было места. Как и друзьям. С мальчиками мне дружить запрещалось, потому что любови всякие крутить рано ещё, а дружбы между мальчиками и девочками быть не может. С девочками дружить было нельзя, потому что женской дружбы не бывает. И это я одна такая лапша, а другие девочки только и думают, как бы меня обмануть и подставить.

Если честно, у меня не было сил в открытую бороться с женщинами моей семьи или отстаивать свое право быть собой.

Потому что их было всегда трое, а я всегда одна.

Потому что это их дом, а ничего моего там нет. И, даже, мои трусы, которые я ношу мне не принадлежат.

И пока я живу в их доме, ем их еду и ношу их одежду, я должна... я столько всего была им должна...

Быть благодарной.

Слушать, когда со мной говорят,

Молчать, когда не спрашивают.

Делать, что мне сказали.

Носить, что дают.

Есть, что дают.

Последнее и вызвало у меня РПП. У меня комбо проблем с ЖКТ: гастрит, хронический панкреатит, и синдром раздражённого кишечника. Я, буквально, не могу есть жирное, острое и соленое. Жареное — отдельная боль. Маленький кусочек чего-то жареного и ближайшие несколько часов я проведу в маленькой комнатке, умирая от боли.

В нашем же доме жарилось всё, а подсолнечное масло покупалось в пятилитровых бутылях. И объяснение, что мне от этого плохо наталкивались на раздражённое от прабабушки, которая у нас готовила:

— Ой, какая фифа. Плохо ей. Не придумывай. От хороших продуктов плохо быть не может. Ешь, я тебе сказала!

Так каждый приём пищи превращался в жуткий стресс. Потому что это всегда была лотерея. Я никогда не знала от чего мне станет плохо сегодня. Поэтому старалась, вообще, не есть. Или есть, но только безопасные продукты. А это были хлеб, фрукты, сырые овощи и однопроцентный кефир. В каши прабабушка обязательно добавляла какое-то невообразимое количество сливочного масла.

Короче, в восемнадцать лет, когда я сбежала от своей семьи, весила сорок килограмм и едва носила ноги. Мне говорили, что ноги я уже через месяц протяну потому что такая дохлая неумёха не сможет жить одна.

Сбежала я по той простой причине, что моя семья подала за меня документы в мед, несмотря на моё нежелание туда идти. За меня взяли целевое. И обрадовали, что как только я закончу учиться, буду работать терапевтом в нашей городской поликлинике. За меня, даже, будущую специальность выбрали.

А я не хотела работать терапевтом.

Я не хотела работать с людьми, озверевшими и от многочасового сидения в очереди.

Я боюсь крови.

Я боюсь уколов.

Я боюсь врачей.

Я ненавижу больницы.

У меня от одного только больничного запаха голова кружится и в глазах темнеет.

Но моя семья сказала, что, если мне что-то не нравится, я могу собирать вещички и прямо сейчас отправляться на все четыре стороны.

Наверное, я бы, как всегда, сдалась под их давлением, если бы не моя одноклассница и соседка по парте Маська.

На самом деле звали её Магдалена, но это имя она не выносила, предпочитая детское прозвище.

Подруга звала поехать с ней на море. Её тетя там держала кафе и ей нужны были официантки. Официально их не оформляли, жили девочки в летней пристройке типа "ну, не совсем это и сарай" возле хозяйского дома. Но платили хорошо. И чаевые не отбирали.

Мася уже два лета там подрабатывала.

Я собрала одежду. Всю, что влезла в хозяйственную клетчатую сумку. Попросила Маську купить мне билет, пообещав вернуть деньги с первой же зарплаты. И отправилась в свою новую жизнь.

Маськина тетка — Мирима Георгиевна оказалась женщиной строгой, но какой-то человечной что ли. Она посмотрела на то, как я на завтрак, обед и ужин ем отварной рис и свежие огурцы, спросила, что это за диета такая. Я честно всё рассказала, удивив её тем, что врачи ничего не говорят о моей деликатной проблеме, так как к врачам меня никто и никогда не водил. Точнее, бабушка мне предлагала пойти, но так хитро, чтобы я не согласилась. Она рассказывала, что, если мы к гастроэнтерологу пойдём, то придётся "лампочку" глотать. А может, и не один раз. Что, скорее всего, в больницу положат и уколы колоть будут. Да, только, всё равно, ничего не вылечат. Потому что врачи в нашей больнице плохие. Конечно, при таком раскладе я сначала идти никуда не хотела. А потом, когда всё стало, совсем уж, плохо, и я подумала, что не так и страшна "лампочка" с больницей, начался одиннадцатый класс. Подготовка к экзаменам и всё такое. Мне напомнили, что лечение предлагали. Я сама отказывалась. Сейчас же, мне никто не позволит от подготовки к ЕГЭ отлынивать. А потом мама решила меня смотивировать, сказав, что, когда я на врача отучусь, то смогу сама себя вылечить.

У меня же зрело подозрение, что я загнусь значительно раньше, чем смогу отучиться в меде.

На следующий день после разговора с Миримой Георгиевной, мне вручили баночку микроферментов и взяли обещание, как только я вернусь к цивилизации, бегом побегу к гастроэнтерологу.

Я побежала.

Гастроскопия, конечно, процедура малоприятная, но не такая уж и страшная, как её мне рисовали. Назначили лекарства. А через четыре месяца мне пришлось полностью обновить свой гардероб. Потому что я на целых два размера поправилась и гордо теперь ношу свой сорок четвертый. А вешу при этом, целых пятьдесят килограмм. У меня, даже, анемии, целый год нет. А когда с кровати встаю, голова не кружится. Да, такого со мной с детского сада не было.

После летней моей подработки я, перебралась городок побольше. Там теперь Маська училась. Поработала сначала в пункте выдачи товаров. Потом уборщицей на фудкорте в торговом центре. Тем временем отучилась на курсах по наращиванию ногтей. Конечно, было тяжело. Но, как оказалось, если убрать из своей жизни балласт трёх злобных стерв, которые каждый день обливают тебя презрением, всё становится возможным.

Если человеку много лет с утра до ночи твердить, что он — совершеннейшее ничтожество, у кого угодно руки опустятся. Но сейчас-то мне никто ничего подобного не говорил.

Женщины моей семьи в едином порыве решили подвергнуть меня остракизму. Ибо "сама, поджав хвост прибежит, когда поймёт, что без нас ни на что не способна".

Время шло. Я не бежала. Более того, стала выглядеть лучше. Из анатомического пособия, как называла меня мой гастроэнтеролог, превратившись в, практически, здорового человека.

Вот последнего, как я понимаю, мама, бабушка и прабабушка вынести и не смогли. Купили билет на поезд и полным составом приехали меня "проведать". Чтобы, ну, разумеется, обесценить всё, чего мне удалось добиться и открыть глаза на моё же жалкое существование.

И оказалось, что работа у меня позорная. Что в чужих ногтях ковыряться — это хуже, чем на панель пойти.

И выгляжу я плохо. Была я стройной красавицей, а сейчас — потасканная жируха. Конечно-конечно. Вес в пятьдесят три килограмма при росте в сто шестьдесят пять сантиметров  — это, да... самое, что ни на есть ожирение. Ага. Третьей степени.

И живу я в бомжатнике.

И сопьюсь-снаркоманюсь. Потому что раньше они меня от этого удерживали, а сейчас-то некому.

И одежда у меня — уродливая. Сразу понятно, кто выбирал. Ведь такое убожество мог купить только человек, совершенно, лишенный вкуса.

И в тот момент, когда ты видишь, как по твоей квартире синхронно, словно, репетировали, в разные стороны расходятся три фигуры и начинают уничтожать все, что ты выстраивала с таким трудом, сильная и самостоятельная девушка, словно, умирает, превращаясь оцепеневшего от боли и ужаса забитого ребёнка, неспособного даже слово сказать.

Бабушка идёт в ванную. И в мусорку под недовольное бухтение летят элайнеры, электрическая зубная щётка, крема и, даже, бритва. Потому что розовая. А это такая пошлость.

Прабабушка на кухне инспектирует холодильник. И в мусорку отправляется всё мною приготовленное на неделю. Ведь эта, так называемая еда, помоями воняет.

Тем временем мамы выкинула на пол содержимое шкафа и начала топтаться по ней в грязной обуви, которую она отказались снимать. Ведь я не умею нормально мыть полы, а она не хочет испачкаться.

Я скрываюсь на крик.

Требую убраться из моего дома.

Прибежавшая по такому случаю из ванной бабушка требует вызвать скорую. Понятно же, что я больная. Ору, как потерпевшая. Но ничего. Полежу полгодика в дурке. Там укольчики мне поколят. И, наконец, я прекращу их позорить.

И они все трое принимаются искать по квартире мой паспорт.

Спасла меня, снова Маська.

Она, узнав, что моя семья решила нанести визит вежливости, сбежала с пар. Ворвалась в квартиру посреди погрома и как заорёт:

— Я сейчас полицию вызову! Это моя квартира! Тут мои вещи! Вы совершили проникновение в жилище и испортили мои вещи. Тут, как минимум, штраф, арест на три месяца и исправительные работы. У моего парня папа – прокурор!

Маська всегда умела думать быстро, а блефовать виртуозно. После чего выхватила из кармана телефон и начала снимать всё вокруг, громко пояснив, что это для будущего суда и она всех тут посадит.

Это так странно, когда три властные женщины, которые годами держали тебя в страхе, отступают по напором угроз Маськи. Рыжей нескладной девчонки, которая на голову их ниже.

Но, словно, чувствуя её силу, ведь за её спитой стоит, пусть и воображаемый, но прокурор, они пятились и, даже, не пытались огрызаться.

Не знаю, что бы я делала без Маськи. Потому что квартиру после разгрома надо было спасать.

Нижнее бельё по которому прошлись в уличной обуви, застирывать.

Элайнеры за которые я отдала кучу денег, были сломаны.

Любимая моя светло-серая толстовка хранила на рукаве отпечаток грязной подошвы.

А я чувствовала, что по мне, будто катком прошлись. И не могла, даже, плакать. Лишь раз за разом спрашивала: "За что?"

— Чтобы тебя сломать, — отвечала Маська, которая училась на втором курсе психфака. — Дом — это опора человека. Его уголок безопасности. Если его разрушить, это ослабляет жертву. Ты ещё скажи, что в детстве они тебя не лечили, потому что считали здоровой. Кать, пора взглянуть правде в глаза. Твоя семья — это настоящий нарциссический клан. А ты там — козел отпущения. Иных ролей эмпатам не предлагают. Потому что они тебя ненавидят. За то, что видишь их насквозь. Несмотря на все их старания выглядеть идеальными, ты подсознательно понимаешь, какие они на самом деле. Пустые. Поверхностные. Склонные приписывать себе чужие достижения, а собственные отрицательные черты навешивать на тебя, обвиняя в своих ошибках. И, нет, не надо оправдывать их токсичность по отношению к тебе тяжёлой судьбой, сложным характером и влиянием ретроградного Меркурия. Потому что это начисто размывает границы нормы. Ничто не даёт человеку право на систематическое насилие. Да, у нормальных людей бывают аффекты, скандалы, нервные срывы, когда мы ведём себя неправильно. Но в случае твоей семьи имеет место, именно, спланированное систематическое насилие.

— Мне никто никогда не верил, — говорю шепотом, словно боюсь своего собственного голоса.

— Так стереотипы о святом материнстве, добрых и любящих бабушках — любимый инструмент представителей тёмной триады. А как ты думала они избегают наказания за то, что делают? Но, Кать, я на самом деле тебе о другом хочу сказать. Ты сорвалась с крючка и больше не хочешь выполнять свою главную функцию — быть урной в которую они сливают все свои негативные эмоции. Проблемы на работе. Плохая погода. Они что-то забыли или не сделали. Пока ты рядом, им не нужно искать причины в себе или злиться на себя. У них для этого есть идеальный объект в твоём лице. Тебя можно обвинить во всём, наорать и почувствовать себя лучше. Но когда козел отпущения сбегает, нарциссы остаются наедине со своими негативными эмоциями. А это для них хуже любой пытки. Поэтому они так хотят тебя вернуть и уничтожить, наказывая за то, что вышла из-под их контроля.

— Почему это происходит именно со мной?

Слова Маськи кажутся бредом. Но я, точно, знаю, что из нас двоих она наиболее нормальна.

Подруга гладит меня по плечу

— Кать, я сейчас скажу страшную вещь. Этому в институтах не учат. И, вообще, говорят, что психолог не должен диктовать клиенту что делать. Но то идеальный психолог сферическому клиенту в вакууме. А ты — жертва многолетнего психологического насилия, которая не понимает всей опасности, которая тебе грозит. Потому что ты, уже, не сопротивляешься психологическому насилию. Оно воспринимается тобой, как нечто, почти нормальное. Утилизация — это способ избавиться от человека, который перестал выполнять для нарцисса свою функцию, в идеале, оставив без денег, сил, друзей, с репутацией неадекватной истерички. Иногда, с клеймом психически больной и справкой из психдеспансера. Что совсем не сложно. Потому что живя в ситуации перманентного стресса, получить комплексное посттравматическое стрессовое расстройство — раз плюнуть. И ещё. Самоубийство жертвы — это высшая форма нарциссического триумфа. Окончательная победа и возвеличивание себя над тем, кто перестал играть по твоим правилам. Кать, иди к психиатру. Не к психологу. Я это тебе, как будущий психолог заявляю. Потому что психологов учат хреново. Вот, как есть говорю. Кать, они нам на лекциях втирают, что развод — это плохо. Что аборт — это величайшая трагедия и убийство с отягчающими. Что наша цель, как психологов — привести клиента к тому, чтобы он простил родителей и возобновил с ими общение. При этом неважно, что эти родители с ним делали. Хоть сжечь заживо пытались. Надо внушать, что все проблемы идут именно от накопленных обид и неумения прощать и принимать. Только, это всё — чудовищная ложь. Отсутствие прощения не всегда бессмысленный груз. Часто это предохранитель, который не подпускает к тебе монстров, которые очень искусно мимикрируют под людей.

— Мась, почему если они монстры, я другая?

— Ты родилась высокочувствительной. Потом это стало твоей стратегией выживания. Вот, что ты в детстве чувствовала по отношению к своей семье? Первое слово, что пришло в голову.

— Жалость. И желание как-то исправить, что им плохо. Но они, как кувшины без дна. Их невозможно наполнить.

Маська обняла меня за плечи и сказала:

— Вот. Ты сама всё понимаешь. Нарциссов невозможно наполнить любовью или счастьем. Но они всегда голодны. Кать, вот к бабке не ходи, они на сегодняшнем не остановятся и постараются довести тебя, если не до последнего шага, нервного срыва. А ты и так... едва только отходить начала. Иди к психиатру. Тот уровень тревожности, что у тебя уже есть — это не прорабатывать с психологом, а лечить таблетками надо.

И я пошла.

Маська, кстати, оказалась права.

Меня начали доводить.

На соцсети, которые я вела, обрушилась волна хейта. Везде, где только можно, на меня начали оставлять плохие отзывы, прикрепляя к ним фотографии работ, которые ко мне не имели ни малейшего отношения.

Хозяин квартиры попросил съехать. Потому что на него вышли какие-то соседи и начали на меня жаловаться. Хотя, я домой только поспать приходила.

Было сложно. Очень сложно верить в то, что со мной всё в порядке. Потому что те люди настроили против меня всех родственников и знакомых. Добрались даже до бывших учителей и одноклассников. Даже Маське писали, что я на веществах сижу и слёзно просили помочь вернуть меня домой. Нет, сначала в клинику, чтобы меня подлечили, а потом домой.