Прости меня, Луна

Прошло более двадцати лет с тех пор, как Союз пяти королевств столкнулся со страшной угрозой: обнаружился заговор, главными участниками которого стали маги из Сулейха, способные по мановению руки открывать порталы. Перемещаясь на огромные расстояния, бахриманы действовали весьма слаженно. В чужой стране они выбирали приближенный к власти род, в котором вдруг начинали происходить несчастные случаи – наследники гибли один за другим. Рок преследовал семью до тех пор, пока в ней не оставалась беззащитная наследница. Весьма вовремя в ее жизни появлялся любящий мужчина, легко раскидывающий соперников. Он окружал избранницу заботой и вниманием, носил на руках и покорял сладкими речами ровно до тех пор, пока она не дарила ему сына. 

На странное совпадение, что все именитые роженицы так и не вставали с постели, оставляя безутешного вдовца с ребенком на руках, обратили внимание лишь тогда, когда один из бахриманов обманом стал мужем наследницы королевства Северная Лория. 

Но маг из Сулейха просчитался. Смышленая Свон раскрыла заговор и рука об руку с принцем Эрии Эдуардом, которому давно отдала свое сердце, избавила мир от тайного вторжения врага. Неуловимые маги лишились возможности беспрепятственно открывать порталы, поскольку в самых неожиданных местах их ждали смертельные магические ловушки. Бахриманы вынуждены были покинуть пять королевств и затаиться в труднодоступных местах мира.

Такой страной для некоторых магов–беглецов стал Тонг–Зитт, сплошь состоящий из Лабиринтов. Туда же в пятнадцатилетнем возрасте попал приемный сын Свон и Эдуарда, обнаруживший в себе способность открывать порталы. К нему пришло осознание, что он бахриман. А все дело в том, что настоящими родителями Петра Пигеона являлись знатная эрийка и маг–наследник королевства Сулейх, погибшие при разгроме родового замка войсками принца Эдуарда. 

Петр исчез на долгие шесть лет и объявился лишь в день свадьбы сводной сестры Роуз, которую похитил и надежно спрятал в самом сердце Лабиринтов. Принцесса, дочь Свон и Эдуарда, предприняла несколько попыток сбежать от похитителя, но ни одна из них не завершилась удачно. Своими необдуманными действиями она привлекла к себе внимание коварной королевы – правительницы Тонг–Зитта и обнаружила, что жители дворца вовсе не простые люди, а оборотни, превращающиеся в красных драконов.

Для Роуз открытие стало ошеломительным, поскольку весь мир знал только о двух видах ящеров: черных, которыми управляют наездники, применяя магическую команду «Арроу», и белых – мыслящих существах, способных общаться с людьми на их языке.

Не сразу принцесса Роуз поняла, что Петр ей не враг. Он вынужден был похитить ее только из–за того, что после свадебного торжества королева Тонг–Зитта, ненавидящая Свон и Эдуарда, планировала убить их дочь. 

Долгий путь домой закончился тем, что королева погибла, жених, оказавшийся подлецом, сбежал, а красные драконы преклонили перед Роуз головы – принцесса случайно стала обладательницей артефакта Драконье око. Власть над магическими существами, подчиняющимися красному камню, едва не свела новую правительницу с ума: воинственные ящеры не могли существовать без кровавых набегов, приносящих Тонг–Зитту богатства. 

Случай помог Роуз узнать, что в Драконьем оке заточен краснокрылый бог Гаюрд. Его освобождение положило конец расе оборотней – они утратили способность превращаться в драконов, и вынуждены были искать мирные пути существования. Петр, заблудившийся в Лабиринтах, обнаружил утраченное после давнего землетрясения месторождение горючих камней, которые весьма высоко ценились за пределами Тонг–Зитта. Лабиринты перестали быть тюрьмой для согнанных туда людей.

На свадьбе Петра и Роуз было объявлено, что помолвка Лунной царевны Стеллы и принца Генриха, сына Свон и Эдуарда, расторгнута без объяснения причин.

Роман «Прости меня, Луна» повествует о событиях в жизни Лунной царевны, произошедших после крушения ее надежд.

«Пятеро магов встанут стеной против Зла:

Рожденный от брата с сестрой

Бастард, в ком королевская кровь смешана с колдовской

Потерявший крылья

Бредущий в никуда

Спящий вечность.

И все пятеро покинут мир в тот же час, как выполнят свое предназначение».

Воин стоял, опираясь на огромный меч, и с равнодушным лицом следил за тем, как Рожденный от брата с сестрой сковывает за спиной любимой женщины руки. Кто бы знал, что стоит ему то равнодушие! Никто не увидит, как крошатся сцепленные зубы, как трясется каждая жилка, зовущая откликнуться на крики несчастной, как зудят ладони, обхватывающие холодное железо.

– Ты не можешь! Ты не посмеешь! – кричала она. Черные волосы закрывали красивое лицо, и, не видя его, Воину было легче удержаться на месте, не кинуться к ней, чтобы снести одним ударом голову короля, опутывающего грубой веревкой тонкие запястья. Красные следы на нежной коже доставляли Воину почти физическую боль.

– А как же любовь? – она извернулась и скинула волосы с лица. Воин остановил взгляд на ее красных губах. Струйка крови текла по подбородку и капала на дорогую ткань платья, едва закрывающую подрагивающую грудь. – Ты все еще любишь! Я по взгляду вижу, что любишь! Не ты ли целовал мои уста? Смотри, они по–прежнему ждут твоих ласк, – женщина облизала губы, размазывая по ним кровь. Воин закрыл глаза, она же засмеялась, поняв, что пробила его защиту. – Не ты ли сжимал руками эту грудь, когда изливался в мои глубины семенем? 

– Закройте ей рот, – его голос был тих, а хотелось кричать… От боли, от ненависти к самому себе. Он слаб, и она об этом помнит. 

Потерявший крылья сгреб с земли горсть камней, Бредущий в никуда накрутил на руку длинные волосы и заставил запрокинуть голову.

Теперь она не могла говорить. 

Это молчание позволило Воину поднять веки. 

Зря, ох, зря он понадеялся, что его душа перестанет рваться на клочья. Взгляд, в котором он снова и снова тонул, обжигал лавой, буравил. В черных зрачках женщины сквозь гнев просвечивались насмешка, презрение, снисходительность… 

Он не сможет убить ее, и она об этом знает. 

Как бы они ни враждовали, как бы ни ненавидели друг друга, Воин никогда не убьет ее. 

Может ли любовь быть разрушающей? 

Воин вновь закрыл глаза, обрывая последнюю нить между ними.

– Положите ее лицом вниз. 

Он слышал, как она колотилась в серебряном гробу, как выгибалась и трясла головой, окончательно спутывая прекрасные волосы.

Как только она успокоится, ее приведут в порядок. Бастард заплетет косу, наденет на голову шелковую сеть с жемчужинами, поправит платье, богато расшитое каменьями, принесет туфли. 

Все как положено. Все как повелось. 

Курган с телом затеряется в лесах, порастет травой, и невдомек будет людям, что протоптанная ими тропа пролегает рядом с вместилищем Зла, которое однажды проснется и вновь заставит Воина выйти на тропу войны.

– Я не понимаю, что он говорит… – шепот Лунной царевны, обращающейся скорее к себе, чем к кому–либо, слышала лишь фрейлина ее мачехи. Княгиня Литания, не скрывая любопытства, смотрела на девочку, мгновение назад светившуюся от счастья.

– … вынуждены отказаться от брака с Ее Высочеством царевной Стеллой. Король Эрии Его Величество Артур Пятый приносят свои извинения…

«И платье тщательно подбирала, чтобы скрыть угловатость фигуры, но не получилось… – фрейлина скользнула глазами по тому месту в наряде «невесты», где предполагалась грудь. Парча топорщилась, скрывая пустоту, кружева по линии выреза подрагивали, выдавая неровное дыхание тринадцатилетней девочки. – Ничего у нее не получилось. Ни родиться у достойной матери, ни выйти замуж за будущего правителя Эрии. Жаль, что не нанесла румяна, не выглядела бы сейчас настолько жалкой».

– Вы хотите войны? – резкий голос правителя Лунного царства заставил фрейлину вздрогнуть и упустить тот момент, когда с ресниц Стеллы сорвется первая слеза. Первая за много лет. «Волчонок» никогда на людях не плакала. Сжимала зубы, щурила глаза, собирала пальцы в кулак, но не плакала. Даже тогда, когда ее вышвырнули из дворца, отселив в дальние гостевые покои.

Фрейлина прислушалась к словам посла, который хоть и крепился, тоже выглядел не лучшим образом. Принести дурную весть всего лишь через год после того, как от имени Генриха Эрийского просил руки дочери царя? То еще поручение. И о какой войне идет речь? Негоже царству, затерянному снегов и дремучих лесов, грозиться могущественному королевству. И ради кого? Бастардки, которая была выбрана лишь потому, что ее возраст позволял скрепить два государства семейными узами?

«М–да, не повезло бедняжке, – фрейлина вздохнула, сложила пальцы в замок и, опустив глаза, последовала за царицей, покидающей тронный зал. Венценосный супруг, вельможи и посольская группа перешли в кабинет для подписания бумаг. – Придется как–нибудь по–другому доказывать преданность Союзу пяти королевств. Жаль, что царевна Януша еще слишком мала и не может заменить сестру».

Фрейлина слегка повернула голову, чтобы увидеть «брошенную» невесту. Та, выйдя из зала следом за царицей, уже не могла сдержать эмоций, а потому просто побежала к выходу.

«Нет, все–таки интересно, в чем истинная причина разрыва помолвки? Посол может петь соловьем, убеждая, что дело вовсе не в Стелле, а во внутренних проблемах эрийского семейства, но отказ остается отказом. Неужели кто–то донес о странностях царевны?»

Кудахтанье няньки, поджидающей подопечную с шубой в руках, девочку не остановило. Она вылетела вон, впустив в помещение клубы ледяного воздуха, неприятно прошедшегося стылой волной по ногам.

«На дворе трескучий мороз, а парча и кружево не греют, – фрейлина сама была матерью, а потому беспокойная мысль все–таки мелькнула. Мелькнула и погасла. – Но что с волчонком станется? Ее хоть в лес отведи, все равно выживет. Вся в мать–ведьму».

– Лита, помоги мне раздеться, – капризный голос царицы оборвал размышления.

«Если зовет, значит, есть о чем пошептаться».

– Ее терпели–то только из–за того, что могла принести пользу государству. А теперь зачем при себе держать? – государыня поморщилась, когда Лита вытащила из волос последнюю шпильку. Тяжелая пшеничная коса упала на спину. Ирсения и в свои сорок два была хороша: белое–розовое тугое тело, пышные формы, лучащийся взгляд светло–серых, почти хрустальных глаз. Губы с детства надуты капризно, но мило. Была бы Литания мужчиной, не устояла бы перед такой женщиной. К ней хотелось прикоснуться, провести ладонью по круглым плечам, чтобы убедиться, что кожа на ощупь такая же шелковистая, какой видится. Не зря царь–батюшка до сих пор глаз от нее отвести не может. Млеет в ее присутствии.

«Даже со стороны понятно, что такая не могла породить на свет чернавку. Благо хоть расщедрилась, имя дала падчерице красивое – Стелла. Но какая она Стелла? Тилля». 

Княгиня усмехнулась. 

Стелла, не в пример царице или даже своей младшей сестре, про которых так и тянет сказать «кровь с молоком», смотрелась мелкой, жилистой, подвижной, с копной непослушных волос цвета вороного крыла, с быстрыми глазами, что обжигают темной синевой, стоит только встретиться взглядом. Волчонок и есть волчонок. Из тех, у которых тело тощее, лапы не по возрасту велики, а шерстка дрянная, не набравшаяся силы. 

– Не нужна она более во дворце, – нарядная женщина устало повела плечами. Все вокруг было под стать ей: и широкая кровать, что под белым покрывалом смотрелась мягким облаком, и мебель из драгоценных пород золотого дуба, и шелковые бреужские обои, на которых цвели нежнейшие розы, и ковры, где стопа утопала по щиколотку.

– Отошлете девочку? – фрейлина замерла, прежде чем выбрать гребень. Взяла костяной, широкий, тот, который по ободу украшают зеленые каменья из Усторских шахт. Они сыто блеснули зеленым атласом. – «Хоть бы отправили не в ту школу, где учится моя Аруся. Волчонка куда бы подальше, лучше в другую страну».

– Подскажу.  Мне еще вчера весьма интересный список передали…

– Ваше Величество, вы знали? – гребень застыл в воздухе. Фрейлина в зеркале встретилась глазами с царицей. По тому, как скривился ее рот, не было нужды гадать, что воеводскую дочь, сумевшую стать владычицей северных земель, заранее известили о прибытии посла и его досадных намерениях. – Но как?!

Вопрос не удостоили ответом. Лишь легкая улыбка скользнула по холеному лицу царицы.

Переплетая косу, Лита задумчиво перебирала события последних дней.

«Неужели эрийцы прознали о случае с Янушей? Но кто доложил? Сама царица? Ей–то какая выгода? Увезли бы ненавистную падчерицу через неделю с глаз долой… Нет, не понимаю».

«А тебе и не понять, – царица наклонилась к зеркалу и провела пальцем по соболиной брови. – Месть должна быть холодной».

Покусав полные губы, которые от прилива крови стали алыми, произнесла, наслаждаясь тем, как у наперсницы расширяются глаза:

– В монастырь Мятущихся Душ отправим. Там и сгинет.

***

Целый год, долгий, волнительный, Стелла жила надеждой, что однажды осенним днем за ней явятся эрийские послы и по договоренности с отцом заберут с собой в королевский дворец, где она будет жить до своего совершеннолетия на правах невесты принца Генриха. 

Целый год она представляла, как будет прилежно изучать законы новой родины, изумлять учителей и наставников знанием языков союзных государств, которыми уже сейчас сносно владела, хоть и не имела достаточной практики, как отточит в светском общении великолепного двора свои манеры… как… как… как… 

Стелла упала на колени перед софой, подтянула к себе мягкую подушку, уткнулась в нее лицом и горько разрыдалась.

Все напрасно. Ничего уже больше не будет. 

От нее отказались.

Ненужная. Никому ненужная. 

– Душечка моя, Тиллечка! – нянька грузно опустилась на софу. От быстрого шага, несмотря на мороз, к ее лбу прилипли волосы. Она тяжело дышала и прижимала шубку своей подопечной к груди, не смея обнять саму царевну. За столько лет Мякиня уже приноровилась к девочке – если та вдруг плачет, лучше не трогать. – Милая, зачем же так надрываться? Мало ли на свете принцев? Да и наши князьки чем хуже? Взять хотя бы Костюшку Вышегородского. Ну и что, что на год младше, зато любить будет. Ты и сейчас для него свет в окошке…

Вместо ответа царевна, не переставая мочить подушку слезами, зло ударила кулаком по цветочной обшивке дивана.

Ну как объяснить старой няньке, что никакой Костюшка Вышегородский не заменит Генриха, о котором она по крупицам собирала сведения, боясь открыть посторонним свой интерес. Даже раздобыла портрет принца, выполненный карандашом. Рисунок почти стерся, потому как живущая надеждами девочка не раз гладила пальцем грифельные кудри жениха, благоговейно целовала красивое лицо, а то и вовсе спешно сворачивала листок по истончившимся заломам и прятала под тканью на груди, которая никак не собиралась расти. А потому рисунок все время норовил вывалиться через широкую юбку, отчего приходилось незаметно придерживать его руками и терпеливо ждать, когда незваный посетитель уйдет, чтобы вновь любоваться мужественным профилем.

Весь год Стелла не могла поверить в свое счастье: взрослый мужчина (а Генриху уже двадцать один) согласен ждать целых пять лет, чтобы соединить ее и свою судьбы узами брака. И пусть тот союз не предполагал любви со стороны принца Эрийского – это юная невеста прекрасно понимала, а устраивался лишь в государственных интересах, она вопреки всему свято верила, что жизнь ее сложится наилучшим образом. Ведь должен же быть просвет…

 «Дай только время, и я стану лучше всех», – шептала она, перебирая «драгоценности»: перчатку, что Генрих обронил на охоте, потрепанную книжку «Военное дело» с собственноручными пометками на полях, цветок, что высушился в томике с сонетами – это обстоятельство особенно трогало девичью душу и придавало жениху помимо флера загадочности нотку романтичности. Тилля (так Стеллу называли с самого детства, потому как она сама, не умея выговаривать имя правильно, представлялась Тиллей) была далеко не глупой девочкой, а потому закрывала глаза на то, что раздобытые ею личные вещи принца могли никогда ему не принадлежать. Пусть. Ей хватало фантазии, чтобы грезить о будущем, открывая свой тайный сундучок с сокровищами.

– Костюшка Вышегородский…

– Няня, хватит! – Стелла подняла заплаканное лицо. Мякиня отшатнулась. Перед ней стояла, обхватив подушку, вовсе не девочка, а оскорбленная женщина – до того взрослым сделался ее взгляд. – Я вырасту, превращусь в разумницу и раскрасавицу, и пусть все эти эрийские и андаутские принцы себе локти кусают. Раз я им не нужна, то и они мне тоже!

– Вот и правильно! Вот и умница! А теперь пойдем умоем личико и поиграем в лото.

– Нет уж. Никакого лото, – подушка полетела на пол. – Я лучше геометрией займусь. 

Мякиня проводила взглядом удаляющуюся воспитанницу, удрученно помотала головой и, обнаружив, что все еще прижимает шубу к груди, досадливо вздохнула.

– Глася! Унеси шкуру в гардероб. Да мокрые следы на паркете подотри, не ровен час, вспухнет.

Служанка мышкой скользнула в комнату, подхватила шубу и исчезла в темном проеме двери, противоположной той, что вела в ученическую комнату, уважительно именуемую няней «классой».

Из «классы» доносился нервный стук мелка по доске. Подопечная писала какие–то «циферьки», чертила фигуры и покусывала губы, замирая на мгновение, в уме делая сложные подсчеты. Мякиня дюже как уважала людей, умеющих складывать не по пальцам. 

Ученица громко чертыхнулась.

 «Видать, опять мелок сломала. Кроши, кроши их, милая. Скинь на них свою печаль».

Спасибо заморскому доктору, научившему, как царевне от тяжких дум отвлекаться. Иначе крушила бы все вокруг, как бывало, да билась в корчах, стравливая помаленьку накопившуюся обиду.

«Эх, Тилля, Тилля! И угораздило ж тебя такой уродиться!»

Нянька встала и, шаркая ногами, направилась на кухню, где уже должен был закипеть чайник. Расторопная Глася знала свое дело.

– А вот мы малинки достанем, да варенья из кислой ягоды… ишь ты, не помню ее названия… да плюшек, что вчера напекли. Чайку попьем духмяного… И будет все как прежде… Мы во дворец не ходим, и они к нам не заглядывают… А женихи, будь они неладны, завсегда успеют объявиться. Какие наши годы. Да, Кисятушка? 

Рыжая кошка, спрыгнувшая с печи, выгнула спину, потянулась, расправляя коготки, потом, урча, принялась обтираться о ноги со сползшими шерстяными чулками.

***

«Эх, обманулась я. Мы во дворцы не ходим, а вот они к нам пожаловали», – сердце у Мякини оборвалось, когда она подняла глаза на вошедшую в кухню царицу. Почти успокоившаяся Стелла, вот только что улыбающаяся, поменялась в лице и с громким стуком поставила чашку на блюдце, едва не расплескав содержимое. Кошка, скинутая с колен няньки, недовольно фыркнув, поспешила за печь.

Ирсения брезгливо огляделась. Давно небеленое помещение хоть и встретило чистотой да жаром печи, больше напоминало деревенскую избу, где по окнам развешены цветастые занавески, а по стенам рушники с петухами.

«Во что превратили царские палаты?! Только пусти чернь, она быстро сделает из хором хлев».

Конечно, гостевой дом трудно назвать хоромами, слишком уж старый, годный разве что под слом, да и появлялась здесь царица в последний раз где–то лет пять–шесть назад, когда пришла сюда по настоянию супруга, но выражения ее лица хватило, чтобы падчерица почувствовала себя неловко.

– Ваше Величество, не изволите отведать чаю с… – нянька, переминаясь с ноги на ногу, вытаращила глаза, тужась вспомнить название кислой ягоды.

– С кизилом, – подсказала Стелла, тихо злясь на себя, на няньку, да и на царицу. – «Ну вот почему с ней всегда так? И слова не произнесла, а уже обидела».

Стелла не помнила первые годы пребывания в царском дворце, знала лишь по рассказам, что отец принес ее совсем маленькую, от силы трех дней от роду, повинился перед супругой, которая столько лет зачать не могла, а он вон как… мог, значит… не его была вина…

«Может, в этом вся беда? Отсюда ее нелюбовь–ненависть? Я как укор ей. Как вечное напоминание, что другая женщина понесла, а она, как ни старалась, пустой оказалась. Горевала, должно быть…»

Горевала. Конечно, горевала. После «подарка» мужа царица с удвоенной энергией взялась разъезжать по целебным водам, по монастырям всяким, где иконы чудотворные слезами точились, по пещерам южным, где смрадные грязи от женской болезни лечили. Лечили, лечили, да не вылечили.

Всякий раз с надеждой ждала Ирсения, что не придут кровавые дни, завяжется в пустом брюхе жизнь. А тут… Девчонка чужая, совсем непохожая ни на нее, ни на мужа седовласого, подрастала. Царевной звалась, хотя крови в ней царской была лишь половина. А вторая … вторая ведьме принадлежала. Пусть говорили, что знахаркой та являлась, целительницей…

Мужа, вон, своего не завела, чужим попользовалась. Целительница. Пока он, раненный, в бреду лежал, телом своим согревала. Согрела…

Была Ирсения у нее в лесной сторожке. Ревность погнала посмотреть, чем соперница царя взять смогла. Видела травы, развешенные по стенам, пузырьки с настойками, цветными боками на полках отсвечивающие, да простыни с багровыми пятнами, что в угол кто–то бросил. Саму–то роженицу у ближайшего монастыря похоронили. Говорят, кровью после родов изошлась...

А ей не жалко. Пусть бы и дочь свою с собой унесла. 

Ведь знала, знала царица, что сама виновата! Первого ребеночка вытравила, как только поняла, что царь не просто так к воеводе в дом ходить повадился. Князю Вышегородскому сказала, что ошиблась, нет никакой беременности, а сама к ведьме пошла. Такой же целительнице…

Потом брата к ней послала, чтобы придушил. Негоже кому–то знать, что будущая царица тяжелая от полюбовника была. А пустоту свою многолетнюю ведьмовским проклятием посчитала. Пока не произошло чудо. Да, чудо…

Уж и не чаяла, что жизнь в ней забьется. 

Теперь и не понять, что помогло: собранные в пузырек иконные слезы, настойки на редких травах или те самые грязи, но свершилось. Свершилось. 

Она даже помнила день и час.

– Матушка! Вы вернулись!

– Какая я тебе матушка? – ткнула пальцем в лоб подбежавшей падчерице. – Ты отцов грех.

Тогда еще подумала: «Лучше вообще матерью не быть, чем такую дочерью звать. Черноволосая, с чуждыми чертами лица. Разве что глаза как у супруга синие–пресиние».

А девчонка словно не слышала, вцепилась, обняла так, что рук не расцепить, прижалась щекой к животу, зажмурилась.

Сколько ей тогда было? Шесть всего? Едва оторвали.

Боль, страшная боль скрутила внутренности. Словно кишки на пику намотали. 

Захлебнулась царица криком, замолотила руками по телу падчерицы.

– Пусти! Пусти, дрянь!

А она держала. Голову в плечи втянула, но держала.

Потом ночью пришла. Подкралась на цыпочках и легла поверх одеяла.

Ирсения проснулась от кошмара. Тяжко ей было. Холодный пот по всему телу, струйка слюны со рта на подушку капала. Потом оказалось, что это кровь была. 

Стряхнула девчонку словно кутька на пол, завизжала. Та уползла…

Царь прибежал, успокаивал, в руках баюкал. Пел даже, кажется. 

А потом подсчитали, что именно в ту ночь понесла.

Падчерицу от греха подальше отселили. Тут и выяснилось, что никто из слуг с ней в гостевой дом идти не хочет. Боятся. Ее прикосновения страх навевают, а то и болью отдают. Не все жаловались, но боялись все. Хорошо, что оказия вышла, Мякиня как раз у ключницы гостила. Одна она и согласилась за «дитяткой» присматривать. Сначала по незнанию, потом уже поздно было слово назад забирать. Привязалась.

Говорят, что нянька тоже иногда морщится, будто болит что–то, а девчонка к ней льнет. 

Если бы не царь, давно удавили бы. Брат сколько раз предлагал. Мол, не узнают. Но нельзя. Мало ли как повернет? 

А тут в Союз позвали, и чтобы наверняка союзниками стать, решили детей поженить. Сам царь настоял. Сначала хотели за внука короля Уильяма отдать, но тому лет маловато оказалось, молоко на губах еще не обсохло. Вот и нашелся жених получше – Генрих Эрийский. 

«И как согласился? Видать, интересны Эрии и шахты Усторские, и рудники Залеские. Меха опять–таки. Да и с востока Лунное царство хорошо Союз прикрывает, иначе полезли бы желтолицые карлы на западные территории с набегами. А сейчас их наши заставы в страхе держат».

Ирсения видела, как при объявлении о помолвке глаза у девчонки загорелись, хоть и старалась та взгляд спрятать. А потом донесли и о писанном маслом портрете королевской семьи, что когда–то давно из Эрии прислали. Мол, бастардка к отцу в кабинет повадилась. Садилась в кресло и вздыхала, любуясь на гордый профиль наследника. Правда, было на том портрете Генриху от силы лет пять всего. Кудри светлые, губки алые… Ну–ну... Стало быть, мечтала его женой стать, а потом и королевой всей Эрии. 

Портрет однажды сняли. Куда он делся, так и не допытались. 

Может быть, и не стала бы Ирсения в посольство Эрии чужими руками записочку посылать, но последний случай заставил вспомнить старые обиды.

Стелле было запрещено к сестре приближаться. Да и гуляла дочь отдельно, в царском саду, что стеной от гостевого дома отделялся. 

Няньки рассказывали, что не видели, как бастардка к царевне подкралась. Говорят, ее белая шуба со снегом сливалась. А опомнились лишь тогда, когда две сестры по земле кататься начали, младшая криком кричала и плевалась кровью. Садовник оглушил падчерицу, только тогда и смогли отцепить. Пришлось потом за старого слугу перед царем заступаться. Негоже, конечно, царевну бить, но она же тварь…

Проклятая она. Так все говорят. Ведьмовское отродье. 

А государь не верил. Серчал, что сестрам видеться не давали. Сейчас думает, что отсюда ревность Тилльки родилась. Мол, благодаря разлуке родными сестры так и не стали. 

Сам царь–батюшка был когда–то младшим братом, знает, как одичать можно, когда только одним ребенком восхищаются и в будущие правители прочат. А не случилось. Помер старший от лихорадки, что свирепствовала на южной границе. С инспекциями все разъезжал…

Так и стал младший брат государем, а обиды детские на всю жизнь запомнил, поэтому и жалел сироту. Не уговорить, не переубедить. 

Теперь никуда царь–батюшка не денется. Раз эрийцы отказались от невесты, значит, и другие не придут свататься. Князю Вышегородскому тоже наставление дано, чтобы мальчонку своего подальше от Стеллы держал, иначе также кровью харкать будет. 

Как бы не злился, не ослушается князь приказа царицы. Проклятая ведьма никому в семье не нужна. 

– С кизилом? – Ирсения опять сморщила лоб. Хоть и любила кислое, но чаевничать в гостевом доме не намерена. Не затем к падчерице пришла.  Кинула на стол грамоту, царем подписанную. Восковая печать, что на шелковой ленте держалась, стукнулась о чашку, заставив девчонку вскрикнуть. Стекло лопнуло, и белую скатерть окрасил красный, словно кровь, цвет. – В другом месте чаю попьешь. Утром чуть свет тебя сани у порога дожидаться станут.

– З–зачем сани? – вроде растерялась, а глаза как у волка внимательные. Мороз по коже от этой ведьмовской дочки.

– Государь велел в монастырь Мятущихся Душ отправить. Там тебя уму–разуму учить будут. А с меня довольно, – царица повернулась, едва не столкнувшись с замешкавшейся служанкой, что столбом у двери замерла. – Кыш, блаженная.

– А можно мне с ней? – нянька упала на колени, потянув за собой скатерть со стола. Звон бьющейся посуды заставил государыню остановиться.

«И чего творит? Радовалась бы, что отвязалась. И ведь не в деньгах дело. Какие в монастыре деньги?»

– Мне все равно, – произнесла, чуть повернув голову.

– Значит, можно?

– Я же сказала, мне все равно.

***

– Ну, вот и все! – одетая в удлиненную душегрейку, из–под которой проглядывало простое шерстяное платье, и замотанная в шарф по самые глаза нянька хлопнула ладонями по коленям и, выждав мгновение, когда царевна вынырнет из тревожных дум, поднялась с софы. – Пора!

Служанка, вскочившая с узла, в котором были увязаны нехитрые пожитки Мякини, вытерла краешком платка слезы и последний раз расцеловалась с ней. 

Стелла, сделавшая было шаг к Гласе, чтобы тоже попрощаться, смутилась, когда та отпрянула. Как–то в волнении последних дней забылось, что служанки боятся прикосновений царевны, хотя ни с одной из них она никогда не обнималась. 

Резко развернувшись, Стелла направилась к двери, которую широко распахнул поджидающий путешественниц стражник. 

Царевна замерла на крыльце. Морозец, обычный в северных краях в конце осени, пощипывал щеки и щекотал нос. 

Стелла с тоской взглянула на виднеющийся в предрассветной тьме угол монументального толстостенного здания, окна которого подслеповато смотрели в серое небо. Ни огонька, ни движения занавесок. 

Надежды, что на тропинке появится государь, торопящийся попрощаться с дочерью, не оправдались. Уехал на охоту, будто другого времени не нашел. Нахохлившиеся вороны, словно черные бусины, унизавшие голые ветви деревьев, да пес, спешащий по своим собачьим делам – вот и все провожатые.

Поправив меховую шапочку, Стелла осторожно спустилась по обледенелым ступенькам. Из открытой двери повозки, напоминающей небольшой дом на полозьях, пахнуло теплом и свежеиспеченным хлебом – Мякиня запаслась на дорогу провизией. На заднике кучер стягивал ремнями пару сундуков и нянькин узел – вот и все, что позволили взять из отчего дома. 

Вечером, после визита царицы, появились две фрейлины, которые сами собирали вещи царевны. Никаких парчовых платьев и бархатных кафтанов. Даже подарки отца велено было оставить. «В монастыре негоже драгоценностями кичиться». Стелла смотрела на дерганные движения расшвыривающих тряпки женщин равнодушными глазами. Какая разница, в чем уходить из привычной жизни, в которой для тебя нет места? Хоть голой.

– Кошку, кошку забыли! – к повозке подскочила Глася. Корзину, обвязанную тканью, чтобы пушистый зверь не сбежал, сунула в руки няньки. – Велено с вами отправить. 

– И то славно! – качнула головой Мякиня. – Втроем и веселей, и теплей.

Царевна отвернулась к окну. В щель между занавесками был виден царский дворец. Темный, холодный. Ставший в одно мгновение чужим.

Повозка тронулась, заставив откинуться на мягкую спинку сиденья, которое при случае превращалось пусть не в широкую, но достаточно удобную кровать. Угли в чаше, вделанной в пол, дрогнули и ненадолго осветили напряженные лица изгнанниц. 

Служанка снаружи завыла, будто провожала покойников. Пропуская всадников, которые были отряжены для сопровождения царевны в монастырь, Глася оступилась и рухнула в снег. Так и сидела, растопырив ноги, пока повозка не скрылась за ажурными воротами. Ей было жалко всех троих. И несчастную царевну, и ее старую няньку, и привязавшуюся к изгнанницам кошку. Они целый год были ее семьей, в которой не кичились ни родовитостью, ни богатствами. А теперь неизвестно, к кому отправят прислуживать. Одни змеи остались.

***

– Уехала? – царица коротко взглянула через плечо на Литу. Та кивнула. Обе были простоволосы, на плечах теплые халаты без застежек, в вырезе которых виднелись ночные рубашки, расшитые шелком. – Теперь можно выдохнуть. И Янушке лучше стало. Не горит уже.

Ирсения сидела на краю огромной кровати и держала за руку спящую дочь. Влажные волосы той растрепались по подушке. Мать наклонилась и вытерла со лба девочки бисерины пота. 

– Едва не убила, окаянная…

– Да, – подхватила фрейлина, – еще визжала при том: «Так ей и надо! Пусть помрет!».

Лита сжала губы, чтобы не наговорить лишнего. Она всего лишь чуток покривила душой – тут прибавила, а тут слово заменила на другое, но кто будет разбираться, что Стелла кричала совсем иное: «Так надо! Так надо! Иначе она умрет!». Исказила самую малость. Теперь–то можно: большего наказания, чем ссылка в монастырь, и не придумаешь. 

– Кто же знал, что она такую гадость задумала! Извести родную сестру! – княгиня Литания всплеснула руками. – А все из–за зависти! Наша малютка словно ангел белокурый, а как румянец разыграется – так и вовсе на пол–лица! Краше девочки во всем царстве нет!

– Прекрати! Никакая она ей не сестра, – царица одернула разошедшуюся фрейлину. –  Грех отцовский. А теперь и вовсе никто. Даже имени лишится.

– А что? Правду сказывают, что в том монастыре имя из родовых книг вычеркивают, а взамен, будто собакам, клички дают?

– Да, верно. Не услышим мы больше никогда о царевне Стелле. Если не в болотах монастырских сгинет, так божьи прислужницы из нее всю душу вытрясут. Строгие не по чину.

– А что царь–батюшка на сей счет сказал? Всегда же горой за волчонка стоял.

– Случай с Янушкой и помог. Государь не мог поверить, что его старшая дочь на такую подлость способна. Но… – царица помялась, прежде чем продолжить. Перейдя на шепот, произнесла такое, что фрейлина за сердце схватилась: – Ему сам эрийский посол посоветовал туда царевну отправить. Мол, правители Эрии в курсе…

– Стыд–то какой. На весь Союз ославились. 

– Тревожно мне, – царица поправила одеяло и, поцеловав руку дочери, поднялась. – И государю нашему тревожно. Столько странного в мире делается. Только отошли от вестей о драконьей угрозе, что красной волной с юга летела, так теперь ведьмы головы подняли. То тут, то там вылавливают способных к колдовству. 

Фрейлина в ужасе прижала руку к шее.

– Так наша не одна такая?

– Не одна. Поговаривают, что все началось именно тогда, когда в серебряной горке мертвую ведьму нашли…

– Я помню тот случай, как раз в Южной Лории у родственников гостила. Жуть–то какая… Я слышала, что младенчик переходил из семьи в семью…

– Да. Странные совпадения. Где бы ребенок не оказывался, его покровитель умирал. Сначала его прабабушка…

– Но то понятно, ей чуть ли не сто лет было...

– А староста? – царица, предвидя возражения фрейлины, поспешила добавить. – Для тех краев пятьдесят не старость, но он и недели не прожил. Удар случился. Потом его жена, вроде как от чахотки… Ох, не верю я в эти совпадения.

– Но не сразу та померла. Не сразу. Вроде как долг, мужем взятый, исполнила. А сейчас где приемыш? – княгиню передернуло, стоило представить, что такое «совпадение» могло бы постучаться и к ней в дом. 

– Да уже лет десять, как ничего не слышно. 

– И то хорошо. Значит, никто больше не умирает. 

Четырнадцать лет назад

Тот день жители Прясти – селения, что жалось одним боком к обветшалому замку сестер Багуш–Пальских, запомнят надолго. Охотники, возвращаясь из трехдневного похода, когда впервые за засушливое лето удалось загнать кабанчика и разжиться дюжиной зайцев, наткнулись на лысую горку, которую раньше не замечали. Была она идеально округлой, без какой–либо растительности, но с черными подпалинами то тут, то там.

– Кажись, молния по ней шарахнула, – Корхель – долговязый мужик с замотанным платком на макушке, который заменил ему утерянную шапку, наклонился и взял в руки гладкий камень, что поблескивал в лучах солнца закоптившимся боком.

– Агась, – хихикнул молодой, но самый крепкий из всей ватаги охотник, перекладывая на другое плечо шест с привязанным к нему кабанчиком. Второй носильщик только крякнул от досады и повторил движение за вертлявым напарником. Спина ныла, уже который час шли без продыху. – Молния шарахнула, а земля дыбом встала? Отродясь здесь горы не было.

– Может, и не замечали мы ее? – Корхель пнул ногой по почерневшему кусту, который тут же осыпался. Густо запахло гарью. – Под зарослями ежевики немудрено. Кто ж по доброй воле захочет в них лезть? Горка, не горка – все одно, если колючки заживо кожу сдерут. 

Дядька Прун, чьи седые тонкие усы уныло свисали по бокам рта и заканчивались где–то на груди, отвязав от ремня связку с тушками зайцев, кинул ее в траву и в задумчивости пошел по кругу. Ломкие, иссушенные огнем кусты хрустели под ногами. 

– Долго еще стоять? – заныл напарник молодого охотника. – И чего принялись пожарище разглядывать, будто невидаль? Вот когда храм Багуш–Пальских горел и восковые статуи от жара на бок заваливались, точно живые, было интересно. А тут черная пыль одна…

– Брось кабана, Миклуш, – откликнулся дядька Прун, присаживаясь на корточки. – Здесь творится что–то неладное. Сам посмотри.

Кабан тяжело опустился на траву. Пух с потревоженных метелок, словно легкий дым, понесло по ветру.

Корхель, сбросив тут же у туши заплечный мешок, поспешил следом за товарищами. 

Дядька Прун крутил в руках оплавившийся кусок металла.

– Ишь ты… Никак серебро? – Корхель, вытирая головным платком вспотевшее лицо, наклонился ниже. Тонкие волосы, похожие на пожухлую бесцветную траву, прилипли к загорелому лбу.

С той стороны, где столпились охотники, от низа и до самой макушки горки шла тонкая расщелина. Поковыряв пальцем у ее основания, Прун вытащил на свет еще один слиток.

– Никак мы клад нашли? – Корхель живо представил, сколько сокровищ может быть скрыто под тонким настом. – Видать, потому молния и шарахнула, обойдя стороной высокие ели, что злата и серебра здесь закопано немеряно?

– Надо в деревню бежать, – молодой охотник, будто скаковой конь, готовый тут же взять старт, гарцевал на месте. – За ломами и лопатами.

– И телегу хорошо бы пригнать, – кивнул Миклуш, не в силах оторвать взгляд от пары слитков, что лежали на ладони у дядьки.

– Погодьте суетиться, – Прун, распрямившись, пнул носком стоптанного сапога расщелину.  – Может и нет никакого клада. Так, две монетки затерялись. Надо бы наверху посмотреть, там, кажись, щель расходится…

Все проводили глазами змейку расщелины, которая по мере приближения к макушке горы неумолимо утолщалась.

– Так я гляну, – Корхель, не дожидаясь одобрения, полез наверх. Никто и опомниться не успел, как земля под его ногами загудела, и долговязый охотник рухнул куда–то вниз. Горка оказалась полой.

– Кор? Кор, ты живой? – как только камни перестали шуршать, а поднятая в воздух пыль улеглась, молодой подполз к зияющему провалу на брюхе. – Кор?!

– Ну, что там, не тяни… – дядька Прун и сидящий у его ног испуганный Миклуш тянули шеи, пытаясь заглянуть за край обвала. 

– Там гроб, кажись. Огромный…

– Гроб? А Корхель где?

– На крышке лежит.

– Жив? Жив хоть? Дубина стоеросовая, не молчи! – терпения у старика не хватало, но и желания повисеть на краю обрыва и рассмотреть все собственными глазами тоже не возникало.

– Не з–з–знаю, – молодой сглотнул. – Но, кажись, та крышка тоже из серебра. И она треснула…

– Подмога нужна, – Миклуш поднялся на дрожащие ноги. – Я до деревни сбегаю.

– Веревки захвати. И побольше! – дядька Прун проводил глазами пошатывающегося охотника, ломанувшегося через кусты. – «Эх, надо было молодого послать. Он посноровистее».

– Ну что? – Прошел час. Старик сидел, облокотившись о ствол дерева, молодой продолжал лежать на брюхе у ямы. – Корхель так и не шевелится?

– Кажись, сильно башкой стукнулся и сознание потерял, – вздохнул дозорный, – или вовсе помер. Высота не так, чтобы большая, но ежели головой об угол… то…

Договаривать не стал. Невезучий Корхель лишь год назад женился и теперь дожидался рождения первенца. Представлять, как будет убиваться Зденка в случае смерти мужа, было страшно. 

Уже смеркалось, когда со стороны замка послышался шум.

– Он что, всю деревню собрал? – молодой повернул голову в ту сторону, где виднелся факельный огонь, и тихо–тихо начал отползать от ямы. Земля сотрясалась так, словно на подмогу шло войско.

Миклуш сидел на первой же подводе – самой большой, какую нашел в деревне. Следом подкатило еще три – с мужиками, вооруженными баграми, веревками и лопатами. Ворох мешков, вываленных на землю, и топоры, заправленные за пояса, однозначно указывали, что гонец в красках описал находку.

– Где яма с серебром? – вперед вышел староста – крепкий мужик за пятьдесят. В деревне люди жили небогато, поскольку сестры–графини давно забросили хозяйство и хирели вместе с замком, но Дадарь, крутившийся при старухах, по мнению многих, подворовывал, отчего мог себе позволить и камзол из корпского сукна, и штанов полдюжины в отличие от тех, кто имел всего пару и сидел, не высовывая нос из дома, пока те сохли.

Носы начищенных сапог богато блеснули кожей, когда староста приблизился к краю ямы и опустил факел ниже, чтобы рассмотреть открывшееся нутро.

– Осторожно, рухнешь! – только и успел предупредить дядька Прун, когда камни под ногами старосты начали осыпаться. 

– Мавка тебя побери! Почему медлил? Смерти моей захотел? – Дадарь торопливо попятился, но его жадный взгляд успел выхватить и огромный постамент, и сам гроб, что под факельным огнем сыто сверкнул серебром. Тело Корхеля воспринималось как досадная помеха, мешающая рассмотреть витиеватый узор на крышке.

«Должно быть, кто–то из древней знати спрятан в могильнике, – староста в уме подсчитывал вес погребальных предметов. – Дурак, Миклуш. Надо было втихую о таких вещах рассказывать. Поднял ор на весь поселок, как теперь от сестер находку скрыть? Земли–то им принадлежат. Заграбастают и опять по ветру пустят, неумехи…»

– К дереву, к дереву веревки привязывай! – распоряжался Дадарь, готовясь спустить в яму первых добровольцев, когда дикий крик перекрыл гул голосов.

– Корхель! Корхель, ты где?!

Люди расступились. 

На поляну выскочила простоволосая женщина. Распахнувшаяся душегрейка открывала взору большой живот. Женщина крутанулась на месте, пытаясь отыскать мужа. Односельчане прятали глаза.

– Стой, Зденка, не кричи, – староста обхватил беременную за плечи. – Там твой муж.

Дадарь мотнул головой в сторону ямы. Притихшая было женщина рванула к провалу, да так прытко, что удержать ее не хватило сил.

– Кор! Кор!!! – она перешла на визг, понимая, почему муж не отзывается. – «Наврали. Все наврали! Мертвый он, иначе уже подал бы голос!»

– Стой, глупая! – дядька Прун кинулся наперерез, но не успел. Зденка замерла у края ямы, напоминающей огромный колодец. Брошенные вниз факелы неохотно освещали тело мужчины.

– Кор? – спросила женщина у тишины. Односельчане перестали дышать, страшась стать свидетелями трагической развязки. 

Только душегрейка осталась в руках дядьки Пруна, когда Зденка шагнула в склеп.

Хор голосов вскрикнул сначала от ужаса, а потом от удивления, когда люди поняли, что беременная не полетела вниз головой, а нащупала под ногами лестницу, которая открылась под осыпавшимися камнями. Она тоже была серебряной.

– Ты поплачь, поплачь…

В яме уже было тесно. Тело Корхеля сняли с гроба и положили у стены колодца, тут же забыв о вдове. Дядька Прун гладил черноволосую женщину по голове. Она стояла на коленях и с усердием застегивала рубашку на груди мужа, распахнувшуюся от удара. Пуговицы не слушались, выскальзывали из дрожащих пальцев, но Зденка старалась привести одежку в порядок. 

Три дня, всего три дня его не было дома, а она уже соскучилась. Ждала, напекла пирогов, а он… мертвый, в какой–то грязной яме…

Крышка гроба, сдвинутая усилием шестерых, с грохотом упала на пол и разломилась на несколько частей, открыв взорам пожелтевшую от времени шелковую ткань, которой был укрыт мертвец.

– Посмотри, мужчина или женщина, – прошептал староста, подталкивая под локоть Миклуша.

– С–с–сам смотри, – охотник будто ненароком сделал шаг в сторону самого большого куска серебра.

Дадарь скосил глаза на крышку гроба и, поняв намерение сотоварища по странному делу, усмехнулся. Прочитав про себя молитву, рывком отбросил шелк с лица покойника. 

Миклуш забыл о серебре. Тяжелая тишина опустилась на пребывающих в яме. Вскоре прекратились и всхлипы вдовы, почувствовавшей, что за ее спиной происходит нечто необычное. Она повернула голову и, увидев, как вытянулись лица односельчан, поднялась, поддерживаемая дядькой Пруном, на ноги. 

В гробу лежала женщина. На это указывало богатое платье и сетка, расшитая жемчужинами, на густых, не утративших блеск, волосах. Но лежала она… вниз лицом. Кружева на рукавах не смогли скрыть, что руки ее были скручены за спиной намертво. 

– Это кто ж так над ней поизмывался? – растеряно произнес молодой охотник.

– Не о том думаешь, глупец, – оборвал его староста. – Спроси лучше, почему мы не видим тлен. 

– И точно, – присвистнул Миклуш, подойдя ближе, – одежка точно сейчас сшитая, а пальцы не превратились в мощи…

– Так бывает, – дядька Прун втянул носом воздух. – Когда сырости нет, мертвец просто усыхает. Но почему она вниз лицом–то?

– Мне мамка часто говорит, ежели я набедокурю, то мой отец в гробу перевернется, – молодой охотник вытер краем рубахи слезящиеся глаза. Его факел чадил. – Может эта тоже перевернулась?

– Ну да, такой же сынок заставил. Лет двести назад. А то и поболе…

– Я хочу увидеть ее лицо, – вдруг произнесла Зденка. Ее глаза лихорадочно блестели, на щеках появился яркий румянец. Мужчины замерли. – Из–за нее умер мой муж. Я хочу знать, как выглядит Леди Смерть.

Беременным не отказывают, даже если их просьбы странны. Беременной вдове никто и не подумал перечить.

Ухватив ткань платья, которая опасно натянулась, но не треснула, погребенную перевернули. Ожидая увидеть нечто страшное, с приплюснутым носом и ощеренным ртом, люди удивленно выдохнули.

Она была красива. Невероятно красива и молода. Тонкий нос, изящно очерченные губы, плавные арки бровей и мягкий овал лица, на котором еще светились прижизненные краски. Словно женщина только что уснула.

– Падаль, – беременная зло топнула ногой. – Ты все равно падаль…

Губы мертвячки дрогнули. Или это неверный свет факела заставил так думать?

– Разлучница, – между тем шептала Зденка, входя в какой–то транс. Ее голос становился резким, каркающим. – Тварь…

– Уведите ее отсюда, – первым пришел в себя староста. Дядька Прун положил ладони на плечи беременной и потянул назад.

– Шлюха… – вдова уже брызгала слюной. Она ухватилась пальцами за край серебряного гроба и не позволила себя увести.

Улыбка мертвой ширилась, и вдруг она открыла глаза.

– Ведьма! – выкрикнула несчастная женщина и забилась в судорогах, став невероятно тяжелой.

Столпившиеся вокруг гроба люди закричали в ужасе. Всем казалось, что вот прямо сейчас покойница встанет. 

Лестница тряслась от натуги под сапогами мужчин, стремящихся выбраться из склепа. Они уже забыли о беременной, потерявшей сознание. Страх гнал их вон.

Только через час, услышав крик ребенка, разносящийся по притихшему лесу, когда даже ночные птицы да зверье, чуя беду, попрятались, староста и дядька Прун отважились приблизиться к яме. Заглянув за край, они увидели лежащую на полу Зденку, а между ее ног зашедшегося плачем ребенка. 

***

– Жалко малютку, – бабушка Зденки – единственная родственница с обеих сторон, кутала новорожденную детку в теплый платок. Осень наступила как–то сразу, за одну ночь. В день похорон лил холодный дождь. Кладбище развезло, провожающие супругов Квочиков в последний путь утопали в грязи по щиколотки. – Я стара и больна, дите поднять не успею. Да и куда мне о нем заботиться, если я себя не могу прокормить.

Она шла за старостой, надеясь, что тот услышит ее причитания.

– Я пришлю мешок муки, – Дадарь отводил глаза. Он понимал, что не о мешке муки просит старуха. Но зачем ему и его жене чужие дети?  Не дал бог своих, ну и не надо. Возраст уже не тот, чтобы в куклы играть.

– Дитятко жалко, – опять заныла старуха. – У меня и коровы нет, чтобы дать то, что положено младенцу…

– Я пришлю козу, – бросил староста, – на первое время ее молока хватит.

– Я и доить–то не смогу. Пальцы не гнутся, – бабушка Зденки выпростала из платка руку с опухшими суставами и потрясла ею.

Дадарь закрыл глаза, чтобы не видеть. Но тут же иное видение всплыло в памяти: как рвется рот мертвячки, как тускнеют и проваливаются глаза, как распахивается беззубая челюсть, показывая рот, забитый камнями.

«И вовсе не улыбалась она, как подумали многие, а начался процесс разложения. Но кто и почему так похоронил девушку? Надо бы порыться в графской библиотеке, глядишь и найдутся объяснения. Земля же Багуш–Пальским принадлежит».

Серебро вывезли в ту же ночь, как только вытащили ребенка и его несчастных родителей из склепа. Мощи мертвой девушки сложили в сундук и отправили с сопроводительным письмом к столичному лекарю, который, как поговаривают, по костям мастак определять, когда и как жила покойники. Может быть, удастся расшифровать и письмена на крышке гроба, которые поначалу посчитали за узор.

Староста вздохнул.

– Я пришлю служанку. Пусть побудет у тебя в доме. Она и козу подоит, и за младенчиком присмотрит.

– Ну поговори со мной, милая. А не хочешь, на вот, скушай яблочко. Смотри какое наливное. Костюшка как узнал, что мы уезжаем, с посыльным целую корзину прислал…

«Костюшка прислал. Наверное, как извинение, что попрощаться не пришел. Он бы пришел, но, видать, не дали. Заперли, как и до этого случалось», – Стелла оторвала взгляд от хвойного леса, что сплошной стеной стоял вдоль дороги, взяла протянутое яблоко, но не откусила. Поднесла к носу, вдохнула аромат. Летний. 

В памяти Стеллы всплыла первая их встреча. Сколько ей тогда было? Лет девять? 

И до того события они не раз виделись: князь Вышегородский с сыном бывали во дворце по праздникам, и имение их находилось совсем рядом, так что приходилось сталкиваться. Но те встречи проходили как–то вскользь, смято, в них главенствовали настороженность девочки и смущение мальчика. И парой слов не перекинулись.

На дворе стояло позднее лето. В тот год оно было особенно милостивым: много солнечных дней, мало дождей. Яблоки уродились величиной с кулак кузнеца. Как раз за его домом и начинались те сады, куда Тилля с ватагой сверстников, чьи родители служили во дворце, повадились ходить на охоту. 

Может кто–то и считал, что отселение в гостевой дом после «нападения» на мачеху было для царевны наказанием, на самом же деле он сильно ошибался. Стелла получила свободу, которой ей так не хватало в давящих стенах дворца. Она, с молчаливого попустительства няньки, сблизилась с детьми простых людей, которым строго настрого наказала называть себя не иначе, как Тилля и забыть, что она царевна. Поначалу детвора робела, но после первого же набега в чужой сад, когда все стремглав удирали от садовника, грозящего оттаскать за уши, приняла нового члена команды, потихоньку ставшего если не предводителем, то не последним членом команды по играм и всяческим затеям. 

– Тилль, а мы сегодня пойдем грабить? – у дверей стоял босой мальчишка. Оборвавшаяся лямка болталась сзади словно хвост, вторая, сползая с плеча, едва справлялась со своей ролью, поэтому время от времени пацаненку приходилось подтягивать штаны.

– Не потеряешь? – царевна по–деловому осмотрела наряд «грабителя».

– Неа, – тот шмыгнул и локтем вытер нос.

– Смотри! Нам еще мешок яблок тащить.

– Когда это я подводил?

Оторвавшаяся лямка и стала причиной того, что грабителей садов «повязали». Она зацепилась за гвоздь в заборе и тело хозяина штанов надежно запечатало единственный выход.

Садовник не стал разбираться. Хворостины отведали и мальчики, и девочки, но, когда дело дошло до царевны, которая ничем не отличалась от остальных – была такая же чумазая и лохматая (попробуй–ка оставаться чистенькой, когда ты сидишь на дереве и набиваешь за пазуху добычу), в дело вмешался Барчук. 

Сына князя Вышегородского так прозвали за полноту, не свойственную простым людям, и наличие кучи ворчливых теток и нянек, сопровождающих его всюду, несмотря на то, что он в свои восемь лет уже вышел из опекаемого возраста. 

Царевна смотрела на приближающегося Барчука с ненавистью, поскольку он мог ее выдать, что сразу сделало бы ее неравной с теми, кто уже отведал хворостины и сейчас наматывал сопли на кулак.

–  Та–а–ак, теперича твой черед, – садовник разворачивал очередного «грабителя» лицом к забору и сплевывал на руки, прежде чем стегануть пару раз по заднице. Тот сжимал зубы, чтобы не проронить ни звука: за годы дружбы выработался своеобразный кодекс чести: попался – молчи, не вой на всю деревню.

Стелла знала, что друзья не дают волю чувствам из–за нее. Не дай бог на крики сбегутся взрослые и опознают среди сорванцов царевну. Тогда прощай свобода.

А тут Барчук…

Но Костюшка Вышегородский, верно оценив обстановку, быстро снял курточку и встал возле царевны.

Хворостина замерла в воздухе.

– Эт как же? – крякнул удивленный садовник.

– Бей и меня! Это я разрешил им набрать яблоки!

Рука садовника медленно опустилась вниз. Его лицо пошло красными пятнами.

– А отчего же уходили не через главный вход? – старик быстро пришел в себя. Его прищуренный глаз засвидетельствовал сомнения в честности хозяйского сына.

– А разве так интересно?

Садовник почесал затылок. Хоть и многие годы отделяли его от детства, память услужливо подсунула видение, как будучи пацаненком, он через окно пробирался в дом, отламывал от свежеиспеченного каравая кусок и убегал, петляя словно заяц, под крики матери, бьющей его по спине полотенцем. «А через дверь и попросить?» 

Но нет же. Так неинтересно. А вот украдкой, да так, чтобы все обмирало в животе от страха…

Больше ватага детворы в сады Вышегородских не наведывалась. И не потому, что Барчук стал своим, а своих не грабят, а потому, что стало неинтересно. Пропал кураж опасного приключения. Кто же полезет на дерево за просто так? Да и яблоки те были кислые, лишь телята их хорошо ели.

***

– Скажи, няня, почему ты отправилась со мной? Разве не должна навестить родных, которых видишь не так часто? Ведь я знаю, у тебя есть родная сестра.

– Это завсегда успеется, – Мякиня оторвала кусок кожицы от вареной курицы и сунула кошке. Та аккуратно взяла и шмыгнула под скамью. – И потом, разве ты не стала мне родной? А родных в беде не бросают.

– Расскажи мне про монастырь Мятущихся Душ. Что меня там ждет?

Мякиня вздохнула.

– Тебе следует придумать себе новое имя. Всякий, переступивший порог монастыря, перестает быть собой. Там нет ни чинов, ни званий. Все равны. Рядом с тобой может сидеть сын лорийского пастуха или андаутская принцесса, но ты никогда об этом не узнаешь.

– Сын пастуха? – Стелла оборвала череду новых имен, которые принялась перебирать в голове. Ни одно не нравилось. – А разве монастырь не женский?

– Настоятельница и сестры – женщины, а вот их воспитанники могут быть обоих полов, – нянька вытерла руки о тряпицу, подняла глаза на царевну. – Туда уже несколько лет собирают таких как ты.

– А какая я? – Стелла насторожилась, подалась вперед, забыв о яблоке. То соскользнуло с колен и покатилось под лавку, к фыркнувшей от неожиданности кошке. 

***

Сколько лет себя царевна помнила, она задавалась вопросом, что с ней не так. Почему некоторые люди, к которым стоит прикоснуться, даже ненароком, морщат лица и стараются отойти? Однажды Стелла подслушала разговор кухарки и нового кучера, который как раз сегодня утром подсаживал ее в коляску – царевна с няней собирались на прогулку.

– И как же ты забыл надеть перчатки? – выговаривала старшая сестра своему нерадивому брату. Стелла знала об этом от няньки. – Ведь настрого наказано носить форму. Выговора хочешь? С таким трудом я тебя сюда пристроила, а ты?  Я вот без чепца и на кухню не зайду. Порядок есть порядок!

– Да не забыл я, – кучер перешел на шепот. Он извлек из кармана перчатки и помотал ими перед носом кухарки. – Я нарочно их не надел. Хотел проверить…

– Что же ты, братец, хотел проверить? 

Кучер скривил лицо, не решаясь рассказать.

– Ну, понимаешь…

– Не мнись! 

– Ты же помнишь, что я служил во флоте?

– Ну?

– Мы на берег не сходили месяцами, а как отпустят, то мы… ну, по бабам.  

– Господи! А какое это отношение имеет к перчаткам?

– А такое! Одна из баб, когда я отказался жениться, прокляла. И я больше не мог ни с кем, будь она хоть тысячу раз раскрасавица! И болеть начало так, что спасу нет. А тут царевну под локоток поддержал, когда она оступилась, и чуть не взвыл. Еле до дому дотерпел, так в животе резало.

Кучер замолчал, вновь переживая недавние события.

– Ну?

– Ну–ну! Чего заладила? – он надел перчатку на одну руку, поправил ткань на пальцах. – Болеть у меня перестало. А как второй раз до царевны дотронулся, уже нарочно, без перчаток, то и вовсе отпустило.

Стелла вспыхнула, вспомнив, как шершавая рука мужчины скользнула по ее ладони. И ведь тоже в это утро перчатки не нашла. Они словно сквозь землю провалились. Лежали на столике в прихожей, а хватились, и нету их.

– Так, выходит, она с тебя порчу сняла?

– Выходит, что так…

Царевна никогда не задумывалась, что те темные пятна, которые она видит даже через одежду – знаки проклятия. Они были большие или маленькие, а иногда полностью занимали тело человека, и Стелла откуда–то знала, что такой уже не жилец. 

Вот и мачеха ее носила черное пятно, что расползлось по всему животу. Уезжала куда–то лечиться, хотя спасение было совсем рядом: стоило Стелле обнять ее сильно–сильно и пожелать, чтобы скрутившаяся в животе змея уползла, как чернота послушно сдвинулась с места и собралась в один клубок. 

Девочке не дали закончить, оторвали от кричащей царицы, отругали. Поэтому пришлось пробраться в царские палаты ночью и завершить начатое – изгнать змеюку из тела мачехи. И всего–то, чего хотела Стелла – немного любви. Она, глупая шестилетняя девочка, полагала, что стоит помочь царице, как та сделается доброй, перестанет смотреть на нее как на вредное насекомое и надолго уезжать из дворца на всяческие бесполезные лечения. И заживут они счастливо. 

И ведь пыталась объяснить хотя бы отцу, да не получилось. Ума не хватило, правильных слов не подобрала, толком про змеюку рассказать не смогла. 

И сослали в наказание царевну в гостевой дом. «С глаз долой, из сердца вон».

Стелла проплакала всю ночь. А наутро поклялась, что не станет больше пытаться помочь людям, скроет свое умение от всех, больше и сама ни к кому не прикоснется и до себя дотронуться не даст.

Но было поздно. Молва о странностях царевны уже распространилась.  Благо ее друзья не носили в себе черноты, а потому и не боялись, что Тиллька сделает им больно.

Вот если бы не Янушка…

И ведь не успела полностью изгнать расползшуюся по ее груди черноту, а значит, хоть и отодвинула час смерти на года, та ее все равно достанет…

«Пусть сестричка подрастет. Я найду слова, чтобы Янушка мне поверила и вытерпела боль. Пусть только подрастет».

***

– А какая я? – повторила Стелла неудобный вопрос. – Ведьма? Отродье?

– Иная, – уклончиво ответила Мякиня.

– Я проклята, – царевне скупой ответ няньки не понравился. С укором в голосе она произнесла то, о чем даже подумать страшилась: – Я приношу людям боль. Я монстр. Разве я не вижу, как ты морщишься, стоит мне обнять тебя, единственного человека, за которого я готова отдать жизнь?

– У тебя дар, – Мякиня вздохнула, понимая, что опоздала с объяснениями. Надо было раньше, много раньше девочку успокоить. Надумала она о себе невесть что. – А боль – это от того, что ты не можешь управлять своим даром. В монастыре тебя научат.

Слезы сверкнули в глазах девочки.

– Разве стоило ждать столько лет? А, Мякиня? Сколько годков ты со мной? Меня ненавидели, боялись, даже… били. А оказывается, можно научить? Почему только сейчас? 

– Как я могла увезти тебя в монастырь? Разве царь позволил бы? Он возлагал на тебя большие надежды. Ты – залог союза с Эрией и вдруг монастырь? 

– А объяснить?

– Я пытались, но он просто выгнал меня, – нянька комкала в руках ленту от душегрейки. 

Стелла знала отца, поэтому не удивилась, что он не захотел слушать няньку. Действительно, кто Мякиня такая, чтобы царь поверил в ее бредни? Увезти царевну в монастырь, вместо того, чтобы выгодно отдать замуж?

– Я смогу вернуться? Ну, когда меня научат управляться с даром? Я получу назад свое имя?

Нянька так и не подняла глаза. Всего–то на один вдох–выдох замялась, но страх сжал сердце царевны. 

***

– Сто–о–о–й! – донеслось снаружи и повозка, дернувшись, замерла. 

Ржание лошадей, топот ног, встревоженные голоса заставили женщин вытянуть шеи, чтобы взглянуть в окошко. Нянька вытащила тряпицу, о которую совсем недавно вытирала руки, и мазанула ею по запотевшему стеклу. 

За окном стояла ночь. Всполохи факельного огня вдоль дороги, лай собак, которые никак не должны были здесь появиться, и знакомый до боли голос.

– Где моя дочь? Где?!

– Отец?

– Царь–батюшка? – даже при неярком свете лампы было заметно, как побледнела Мякиня.

Надежда захлестнула царевну. 

«Он приехал за мной! И я не отправлюсь ни в какой монастырь, где у меня отнимут имя. Папа обязательно что–нибудь придумает! Он уже, наверное, придумал!»

Стелла схватилась за ручку двери, чтобы вылететь навстречу отцу, но Мякиня больно сжала ладонь воспитанницы.

– Не смей уходить. Если откажешься от монастыря, твоя сестра умрет.

– Няня, кто ты?..

Где та добрая старушка, что любила рассказывать сказки и петь жалостливые песни про несчастную судьбу сиротинушки? Где та заботливая нянька, что бережно расчесывала волосы и приговаривала, какая царевна умная, раз не кичится тем, что дано по праву рождения, а дружит с простолюдинами? Где та разумная женщина, которая всегда вставала на защиту подопечной и не пасовала даже перед царицей?

Строгое лицо, холодные глаза, немереная сила в цепких руках. Она как будто и ростом выше стала, расправила плечи, сделав осанку горделивой…

– Кто ты, Мякиня?..

 – Дочь! – дверь распахнулась, впуская морозный воздух. В его клубах появился царь. В лохматом полушубке больше похожий на медведя, чем на человека.

Царевна встала, но не подала даже руки, хотя отец надеялся, что та кинется навстречу, и он сожмет родное дитя в объятиях.

«Не простила?»

Виноват. Сильно виноват был правитель Лунного царства перед дочерью. За то, что не смог уберечь мамку, за то, что не защитил ее, кроху, смолчав, когда девочку отсылали в гостевой дом. За то, что не умел противостоять царице, которая не иначе как приворожила его, ведь трудно объяснить даже самому себе, почему ни разу не отказал, безропотно принимая любую кривду, вырвавшуюся из ее уст, за правду. 

Взять хотя бы тот самый первый раз, когда он после удачной охоты остановился у своего воеводы – друга и главного помощника. Ночью Ирсения пришла в покои, отведенные государю, и возлегла с ним, а наутро Берелив, как ни старался, ничего не вспомнил, кроме того факта, что удивился, как охрана постороннего пропустила. Стража, должно быть, подкуплена была. Или спала крепко. Ничего не видели, ничего не слышали. Опоили?

Доказательством греха служили испачканные простыни на кровати Ирсении, а не на его. Откуда? Говорят, сам пришел. И слуги тому поручители. Видели. Вот и следы есть – свеча капала, оставляя по всему пути восковые пятна. Но откуда ему вообще знать, где дочки воеводы спаленка? 

Снасильничал? Да отродясь за ним такого не водилось…        

И нет бы воспротивиться, провести дознание, а то и казнить в назидание остальным заговорщикам, пошел за невестой в храм как телок на заклание. С улыбкой и готовностью во всем потакать. 

За всю жизнь лишь десять дней, десять коротких дней был он по–настоящему счастлив. И не с Ирсенией, к которой до сих пор сохранилась болезненная тяга, а с Ходицей, что нашла его в заснеженном лесу раненного, невесть как отогнала волков, на тут же сооруженных волокушах дотащила до хижины и выхаживала, выхаживала, выхаживала. 

Ходица… Ее имя было созвучно с холодной водицей, что уймет боль, очистит раны, заживит их. Зацелует, залюбит. Одарит лаской. Такой, какую никогда Берелив не получал от капризной супруги, наказанной вместе с ним за спесь и гордыню бездетностью.

Он был счастлив, пока охрана разыскивала своего царя, чьи следы занесла снежная буря. И не государем он был в той уютной хижине, а простым мужчиной, охотником, попавшим в беду. 

Через девять месяцев словно позвала. Стало невозможно находиться во дворце, душа рвалась в дальний лес. Собрал ватагу охотников, псов, натасканных на дичь, и уехал в ночь.

Как не заблудился? Вела, должно быть, золотая звезда, которая и в ту ночь, перед бураном, слепила глаза, когда он обессиленный лежал рядом с погибшим конем. На нее и сейчас Берелив смотрел и молился, чтобы успеть.

Не успел. Ходица умирала. Лишь хватило сил на прощальный поцелуй и наставление: «Береги ее». 

Девочка, дитя любви. Даже не думал спрятать, отдать какой–нибудь крестьянке, чтобы тайком навещать.

Летел словно на крыльях к супруге.

– Вот! У нас с тобой теперь есть дитя! – ведь знал, как царица кручинится, что не может зачать. Уже больше пятнадцати лет, а нет и намека, что счастье случится.

Повинился, конечно.

Вроде простила. Даже соизволила имя ребенку дать. Стелла.

Он не возражал, хотя видел дочку Касей, Касатушкой. Но и данное женой имя нравилось. Стелла – это звезда. Та, самая яркая на небосводе, что вела к ее матери и десяти дням любви.  Словно и не жил прежде. 

Жалел ли, что не остался с Ходицей? Жалел. Конечно, жалел. Часто вспоминал. Даже снились и хижина, и ее хозяйка. Тепло. Любо.

Эх, не был бы он царем!

– Чего стоишь, милая? Пойдем! – а руки уже опустил. Понял, что дочь не прыгнет, как бывало. Выросла. Тринадцать уже. – Я усадьбу тайно купил. Будешь в ней хозяйкой. Имя тебе поменяем, чтобы соседей не смущать. А я буду наведываться. Как отправлюсь на охоту, так обязательно к тебе заскочу.

– Нянька… – дочь голову не повернула, только руку с оттопыренным указательным пальцем подняла.

– Что нянька? Бери с собой! – от пьяного куража голова кружилась.

«Это же надо! Собственную дочь похищаю!»

Кошка морду высунула из–под лавки.

– И кошку бери! 

– Нянька… – а дочь опять за свое.

– Негоже девочке, словно воровке, жить крадучись, – нянька вышла вперед, растопырила руки словно крылья. «Ну чисто наседка, прячущая свое дитя». – У нее судьба иная. Все определено. Ступай, батюшка, с богом. А мы уж сами. Монастырь ждет. Слышишь, колокола в ночи гудят?

И действительно, разлился по лесу звон, заглушивший и голоса, и конское ржание, и ветер, что только что с завыванием тряс верхушки сосен. Собаки заскулили, лошади начали перебирать ногами, а иные и вовсе приседать. Печаль–тревога сжала сердце, легла камнем на грудь, не давая вздохнуть.

Берелив так и остался стоять у дороги застывшей фигурой, когда кони, впряженные в повозку, тронулись. Хлопнула дверь, щелкнул хлыстом кучер, ветер, очнувшись, бросил в лицо горсть снега. 

Через четверть часа царские люди отмерли. Их ноги вконец окоченели, а бороды покрылись паутиной снежных кружев.

– Что это было? – в глазах бывалых охотников читалось недоумение. Слеза, что ползла по щеке государя, застыла в спутанной бороде мерцающей бусиной.

– Ты прости меня, звезда…

– Кто ты, Мякиня?

Вместо ответа темный взгляд, заставивший вжаться в спинку сиденья.

– Приехали уже. Выходи.

Дверь резко открылась. С другой стороны порога женщина в черном. Глаза светятся радостью.

– Настоятельница, наконец–то!

– Здравствуй, сестра. Как ты? – расцеловались, как положено у монахинь, трижды. – Справлялась без меня?

– Ох, тяжко пришлось. Но ничего! Благое дело делаем.

– Сколько их уже?

– Под тридцать будет, но только двое явные.

– Я тебе третью привезла… – и пошла, не оборачиваясь. Чужие руки забрали кошку, помогли надеть шубку, нахлобучили на голову шапку.

– Настоятельница?! Моя Мякиня настоятельница монастыря Мятущихся Душ?

– А кто еще мог за царевной отправиться? – шепнула та, которую няня назвала сестрой, и припустилась следом за настоятельницей, по пути привычно раздавая распоряжения.

Крепкий на вид мужчина, поспешивший на помощь, крякнул, снимая сундук. 

– Драгоценностями он, что ли, набит?

Царевна ответила, думая совсем о другом:

– Книги. Там мои книги.

– А то своих мало, – хоть и был недоволен, но потащил.

– Сагдай всегда такой. Не обращай на него внимания, – рядом появилась еще одна женщина, которая проследила, чтобы возница снял второй сундук, который тут же унесли. Подхватив узел Мякини, она повела Стеллу по узкой дорожке, слабо освещенной факелами, воткнутыми прямо в землю. – Ворчит и ворчит. Благо силищей не обижен, чтобы на вратах стоять.

– Чтобы никого не выпускать? – в ошарашенном неожиданными вестями мозгу быстро нарисовалась картина, как она, царевна, рвется на волю, а Сагдай, вооружившись битой для игры в лапту, отправляет любительницу свободы одним шлепком назад.

– Чтобы никого не впускать. За вратами нечисти полно, каждую ночь скребется. Иногда даже приходится силу применять.

Стеллу затошнило. Если это та нечисть, о которой нянька в сказках рассказывала, то одного Сагдая на воротах мало.

Сопровождающая будто услышала.

– И не один он осаду держит. Оглянись.

Воины, самые настоящие, вооруженные острыми саблями и наточенными пиками, с суровыми лицами стояли по обе стороны от ворот, которые закрывались с металлическим лязгом. Стоило створкам сомкнуться, как следом ухнула тяжелая решетка.

– А возница? – забеспокоилась царевна, представив, что несчастного кучера оставили на съедение тварям.

– Он уже бывал здесь. Не далее, как на прошлой неделе. Знает, где переночевать.

***

– Имя, – за столом, освещенным единственной свечой, сидела еще одна монахиня, на этот раз в серых одеждах. Остальная часть комнаты тонула в неприятной тьме. Угадывались большие шкафы, заполненные книгами, в простенках виднелись рамы с тусклой позолотой, а вот кто на портретах изображен, рассмотреть не было никакой возможности. Все черно, неприветливо, как и само лицо монахини, надвинувшей плат до самых бровей.

Макнув перо в чернильницу, она застыла, ожидая ответа царевны.

– Я–я–я еще не придумала… – ответила Стелла, думая, что настал тот момент, когда настоящее имя следует забыть.

– Как отец с матерью называли?

– Мамы нет, а вот папа все больше дочкой звал, иногда Тиллей или звездочкой, и только когда сердился Стеллой.

– Стелла, значит, – перо заскрипело. – Годов сколько?

– Месяц назад тринадцать исполнилось.

На странице появилась корявая цифра 13.

– Как в монастыре зваться будешь?

– Звездочка?

– Проще бы, – незнакомка сдвинула брови, отчего между ними появилась складка.

– Тогда Звезда?

Монахиня подняла глаза. И были они прекрасно–карими, с веселыми искорками. А когда на лице расцвела озорная улыбка, то вся былая неприветливость куда–то исчезла. На щеках появились ямочки, и увидела Стелла, что ее собеседница молода. Может быть, года на два старше ее самой. 

– Звезда? – хихикнула монахиня, прикрывая рот ладонью. – Тут у нас каждый второй воспитанник считает себя звездой. Потом сама убедишься.

Царевна смутилась.

– А Луной можно? – хоть какая–то связь с родиной. Монастырь Мятущихся Душ вроде и находился в пределах Лунного царства, но издавна не был подвластен его правителям. Как обмолвилась в пути Мякиня, он за особые заслуги обрел статус независимого. Подношения, чтобы милость власть предержащих не иссякла, или посильная помощь при государевой нужде – так то само собой разумелось, но царского вмешательства во внутренние дела монахинь никакого.

– Луной можно. Подпишись.

Царевна взяла в руки перо и тут же укололась об острый конец. «Вот растяпа». 

Кровь смешалась с чернилами, а потому росчерк в строке рядом с Луной была смешанного цвета.

***

– Скажи–ка еще раз, милая, как тебя родители называли? – монахиня подула на страницу. Чернила, впитываясь в бумагу, потускнели. – И кто ты сама такая?

Царевна хотела напомнить, что ее звали Стеллой, но отчего–то не смогла произнести свое имя. Казалось бы, пустяковое дело сложить несколько звуков в слово, но что–то мешало, перехватывая горло и путая в голове буквы. Попробовала поступить иначе, сначала рассказать, что она царская дочь, но и этого не получилось.

– Я не могу… – в ее голосе звенел страх. Впервые царевна встретилась с чем–то необъяснимым. Да, отец владел всякими амулетами: оберегом от смертельных ран (увешивался ими после того, как едва не умер на охоте четырнадцать лет назад), камнями, распознающими ложь (надевал неприметный браслет на важные встречи), кольцом, определяющем яды (это так вообще никогда не снимал и лишь раз с удивлением отметил его свечение, когда приготовился есть собственноручно убитого и запеченного в глине фазана), но все те артефакты были Стелле привычны и понятны, ими пользовалась почти вся знать. А такое, чтобы без причины и не суметь выговорить собственное имя, царевну основательно напугало. – Не получается…

– Вот и хорошо, – собеседница удовлетворенно кивнула, явно довольная результатом. Вроде незнакомка пасы руками не делала, слова заклинания не шептала, а вот, поди ж ты, родной язык царевну не слушается. – Тебе следует помнить лишь то, что тебя зовут Луна.

– Теперь я монахиня?

– Нет. Пока нет. Может, никогда и не будешь ею. Тут уж как сердце подскажет. Да и я не монахиня. Видишь, на мне серые одежды, а не черные, – «не–монахиня» поправила платок. Широкий рукав ее одеяния съехал вниз, и на пальце блеснуло простое колечко с рунной вязью оберега. – Сейчас ты, как и я, просто воспитанница – одна из немногих, кого судьба привела в монастырь. Ступай, милая. Тебя за дверью ждут. 

– А как вас зовут? – царевна помедлила уходить. – «Все–таки почти сверстница, да и полезно иметь хоть кого–то в знакомых».

– Я – Искра. Можешь обращаться ко мне на «ты» или просто сестра. У нас все по–простому.

– А тот мужчина, Сагдай, почему ему оставили имя? – Стелла пыталась выяснить, всем ли в монастыре выпадает честь быть безликими. 

– Сагдай по–корпски означает буйвол. Здоровый такой бык, – Искра опять улыбнулась. – Тебе, наверное, уже объяснили, что наш монастырь не совсем обычный? Среди воспитанников есть парни и девушки, а в ту часть, где живут настоящие монахини, нам вход запрещен. 

– А ты давно здесь? Ну, раз позволили вести записи родовых имен, то, должно быть, заслужила доверие? 

Искра рассмеялась и захлопнула книгу. 

– Спроси теперь, как тебя звали, я и не вспомню. Даже если захочу освежить память, ничего не получится. Смотри.

Книга вновь раскрылась, но листы в ней были девственно чистыми. 

– Не всем дано видеть, что в ней записано. 

– А настоятельница может?

– Мякиня и ее младшая сестра Добря – вот и все, кому известны наши истории. Только пусть тебя не путает мягкость звучания их имен, они не так просты, какими кажутся. Добря только при Мякине трясется как осиновый лист, а сама во… – пальцы Искры сжались в кулак. – Настоятельница вот уже семь лет как наведывается в монастырь от силы раз в полгода. Со всех отчеты принимает и опять уезжает. 

– Теперь, думаю, не будет, – царевне стали понятны редкие отлучки няньки «погостить у родни». 

Искра в недоумении подняла глаза. 

Чтобы уйти от ответа, ругающая себя за неосторожность Стелла тут же задала волнующий ее вопрос:

– Искра, скажи, а зачем мы здесь? Для чего монахини собирают одаренных детей по всем уголкам мира? 

«Наверняка есть причина, и очень серьезная, раз настоятельница на долгие годы превратилась в простую няньку».

– Монастырь – наш последний приют, – Искра, встретив ясный взгляд Луны, снизошла до объяснения. – Одаренных нигде не жалуют. Разве тебе было просто?

С этим утверждением царевна согласилась. Непросто ей жилось, совсем непросто: люди всегда боятся того, что не могут объяснить. 

Между тем новая знакомая закатала рукав и дунула на открытую ладонь. Яркий огонь, появившийся из ниоткуда, заставил Стеллу отпрянуть. Искра сжала пальцы в кулак, и лепестки пламени исчезли, не оставив и следа.

– Видишь, как легко у меня получается? А до того, как меня научили справляться с огненным даром, я мельницу со всем свезенным с полей зерном спалила. Спасибо дядьке Сагдаю, отбил меня у деревенских. 

– Так ты была крестьянкой? 

Искра поджала губы.

– Тебе не надо знать, кем я была. Теперь мы обе никто и пришли из ниоткуда. Я – Искра, ты – Луна. И чем быстрее ты прекратишь вспоминать былое, тем легче будет освоиться в новой жизни.

«Я – Луна, я – Луна, я – Луна...» – шептала царевна, а рука так и тянулась к кармашку на платье, где лежал сложенный вчетверо карандашный портрет принца Генриха Эрийского.

Поздней ночью в той комнате, где Искра беседовала с царевной, загорелся слабый огонек свечи, тщательно прикрываемый ладонью. На дворе вновь разыгралась буря, и хотя в помещении не было окон, пламя трепетало и грозилось погаснуть.

Скрывающий лицо под капюшоном подошел к столу, распахнул нажатием тайной панели дверку и достал из открывшейся ниши тяжелую книгу. Тени плясали на ее чистых страницах, однако палец, которым ночной посетитель водил по невидимым строкам, явно давал пищу для ума, поскольку губы шептали то, что должно было оставаться скрытым для чужих глаз.

– …Камень, Кнут, Осока, Сокол, Ветер, Лилия, Стрела...

Страница с хрустом перевернулась.

– Змей, Лоза, Куница, Ворон...

Легкий выдох, и палец замер на месте.

– … и последняя Луна.

***

На стене тикали часы. Их звук разбавлял напряженную тишину, царившую в комнате, где все вещи говорили о том, что их хозяйка натура властная и строгая. Дорогие шкафы из столетнего дуба высотой под потолок, на стрельчатом окне плотный занавес, который при желании наглухо отрезал бы обитателей помещения от внешнего мира, массивный подсвечник на массивном же столе, а за ним единственное кресло – верная примета того, что собеседник, если уж попросит аудиенции, вынужден будет стоять.

– Кто те двое? – Мякиня ждала ответа от младшей сестры, только что вошедшей в кабинет. Сведенные к переносице брови, напряженные руки на поручнях кресла и неприкрытое недовольство на лице настоятельницы заставили Добрю втянуть голову в плечи. 

Теперь няньку царевны трудно было узнать. Вместо платья из мягкой ткани, меховой душегрейки и накрахмаленного фартука, просторный балахон из серого сукна. На голове поверх платка, прячущего волосы, второй, тяжелый, расшитый черными атласными лентами и бисером, с приподнятой надо лбом жесткой складкой, которая делала наставницу солиднее и выше ростом. 

Добря прижимала к себе книгу и ступал робко. Ношу на стол не положила, а уронила – не совладала с трясущимися руками.

– Вот, здесь все написано. Сама принимала.

– Тебе было велено книгу держать в моем кабинете, а не где–то там у центральных врат. Не дай Всевышний, кто прочтет ее, – Мякиня сверлила взглядом сестру. Та же, наоборот, глаза опустила, смиренно сложив на животе руки. 

Ох, как права была настоятельница!

Хоть и прятала Добря записи, как ей казалось, надежно, но все равно не уследила. По свежему запаху воска заместительница наставницы догадалась, что совсем недавно кто–то чужой находился в ее комнате и доставал из тайника книгу – плашка над нишей до конца не задвинулась. Но как об этом рассказать сестре? Не лучше ли сначала проследить, кто из обитателей монастыря наведывается в секретное место?

***

– И встречать одаренных следовало самой, а не перепоручать важное дело воспитаннице, – Мякиня от досады хлопнула ладонью по столешнице. Сестра втянула голову в плечи. 

– Так не успевала я. То одно, то другое, – торопясь оправдаться, Добря, в противовес старшей родственнице, чеканящей слова, говорила скороговоркой. Иногда ее голос становился так высок, что настоятельница морщилась. – Вот, к примеру, в день, когда привезли Кнута, кровопийца объявился. Из–за него в Лебяжьем озере купеческая дочка утопилась. Я пыталась ее к жизни вернуть, – Добря сглотнула. Рот пересох, но она и не подумала налить себе воды из стоящего на столе кувшина. – Но так трудно заставить стучать сердце, коли оно растерзано окаянной любовью.

– Кровопийцу хоть изловили?

– Нет, затаился.

– Так что с теми двумя? 

Дрожащий палец с коротко обрезанным ногтем ткнулся в строку, на которой только сестры могли увидеть настоящее имя воспитанника.

– Саардис? – переспросила Мякиня.

– «Уходящий в никуда».

– Почему ты так решила?

– Он проявил свой дар на большаке в трактире «Хитрый лис», где его и заприметили. Пытался еду своровать.

– Побили? – Мякиня знала крутой нрав трактирщика и его постояльцев – охотников да контрабандистов, промышляющих добычей редких животных и золота.

– Не успели. Он взмахнул рукой и исчез, – в подтверждение слов Добря сделала резкий пасс, изображающий открытие портала.

– Неужто из бахриманов? – Мякиня от удивления подняла бровь. 

***

Нечасто после разгрома гнезда женоненавистников из Сулейха, случившегося более двадцати лет тому назад, можно было встретить мага, не боящегося пройти дорогой бахриманов. Сразу после окончания войны по всем пяти государствам, входящим в Союз, были расставлены ловушки, распыляющие тех, кто применял магию перехода. Так эрийцы во главе с наследником пытались защититься от нелюдей, втирающихся в доверие и планомерно уничтожающих семьи своих жертв – несчастных женщин, которые после рождения сыновей тоже покидали мир живых, оставив безутешных вдовцов при власти и богатстве.  Если бы не история со Свон, ныне жены принца Эдуарда, которая тоже попала в лапы зверя из Сулейха, правители государств не сразу бы хватились, что на землях благочестивых вассалов развернули свои сети враги. Власть и деньги – вот те два идола, которым поклонялись бахриманы, желающие шаг за шагом покорить мир. Не все оставшиеся в живых маги знали, что через пятнадцать лет убивающие их ловушки были уничтожены. На беспрецедентный поступок союзники пошли сразу после того, как Петр, граф Пигеон – воспитанник Свон и Эдуарда, сын именитого бахримана и родовитой эрийки, попал в Лабиринты. 

«Поистине все в мире перевернулось, коли отпрыск правящей верхушки Сулейха женат на внучке Артура Пятого» – подумала настоятельница, вспомнив, что и царевна Стелла должна была войти в эту королевскую семью. Только глухой не слышал о нашумевшей истории возвращения принцессы Роуз, сестры Генриха, из Тонг–Зитта, куда утащил ее будущий муж.

– И как гонимый Саардис выжил?

– Отец прятался с ним на болотах. Наши потом дом на сваях нашли. А как старший маг в силу возраста и болезней отправился к праотцам, младший подался на тракт. Грабить не умел, промышлял мелким воровством, боясь далеко уходить от логова. Вдруг где еще смертельные ловушки остались?

– И как вы его вытащили?

– А это Ветру спасибо нужно сказать Он развесил по всем трактирам обращение к бахриману. Мол, поможем выжить, приходи в монастырь. 

– А второй?

И вновь короткий ноготь скользнул по странице, останавливаясь на невидимой строке.

– Шелль. «Потерявший крылья».

– А этого как нашли? Что, действительно с крыльями был? – слова настоятельницы звучали скептически. Хоть и ждали в монастыре пятерых из «Кулака» более тысячи лет, ни она, ни Добря не представляли, кто на самом деле войдет в пятерку. И если «Уходящим в никуда» мог стать любой мальчишка, сбежавший из дома, то «Потерявший крылья» должен был, по разумению сестер, эти самые крылья иметь. Ведь нельзя потерять то, чем не обладаешь? Хотя и здесь существовала особая закавыка: разве нельзя сказать об отчаявшемся, поникшем человеке, что он потерял крылья?

«Ох, слишком мало мы знаем! Если бы не пожар, случившийся более шести веков назад и уничтоживший почти все тайные знания, нам было бы гораздо легче собрать участников пророчества». 

– А не было никаких крыльев, – пожала плечами Добря. – И вовсе не искали мы его. Он сам нам на голову свалился. 

– Как так? 

– Ну, сначала мы услышали доносящийся откуда–то с неба трубный рев, переходящий в истошный крик. Я испугалась до жути. А потом в колодец на внутреннем дворе рухнул человек. И если бы не вода, разбился бы насмерть. 

– А как он в небе оказался?

– Говорит, что родом из красных драконов. Сын какого–то капитана Шоттса.

История о расе оборотней, скрывающихся в Лабиринтах, сделавших королевство Тонг–Зитт огромной тюрьмой, после победы Союза стала знакома чуть ли не каждому. Разгневавшийся древний бог Гаюрд, которого выпустила на свободу дочь эрийской венценосной четы Роуз, лишил крыльев красных драконов, отличавшихся особенной кровожадностью, сделав их простыми людьми. 

– Наш Шелль летел в группе разведчиков в столицу Эрии, пока их королева громила остров Пигеон. Там и нашла, мерзавка, свою смерть. Все говорят, что Роуз отчаянно защищалась, когда Лолибон Великая пыталась ее убить, но сама же напоролась на свой кинжал. Врут. Ее спящую убил бреужский принц, а потом подставил Роуз…

– Без подробностей, пожалуйста, – Мякиня поморщилась. Предательство трусливого принца замалчивалось союзниками, но ей ли не знать правду? Руфф последний человек, кому она подала бы руку. Поганец. – А остальные драконы из той группы? Они что?

Добря печально вздохнула.

– Не всем так повезло, как юному сыну Шоттса. Они как раз над скалами летели. Мы похоронили разбившихся насмерть у Мавкиного болота. Иноземцы все ж таки. Наши побоялись их на монастырский погост класть. Мало ли, вдруг станут такими же, как утопленницы с Лебяжьего озера? А тут на тебе, громи монахинь и их воспитанников – всего лишь одна стена и никакой особой защиты…

– Ну, особая–то есть, просто о ней незачем посторонним знать. Но ты права. Сейчас всякого ожидать можно, – согласилась настоятельница. – Хватило бы времени найти последнего из пятерки.

– Сестра, а тебе не кажется странным, что в этот раз в «Кулаке» женщина? Ведь сколько раз пятерка собиралась, но женщина в ней отродясь не упоминалась. Я все «Сагрийские хроники» проштудировала, ни разу не встретила, чтобы о ком–нибудь говорили «она». Может быть, мы ошиблись, и где–то в другом месте растет бастард, в ком королевская кровь смешана с колдовской?

– Думаешь, я зря столько времени в Лунном дворце провела? – настоятельница подхватила трущуюся об ноги кошку. Пальцы бывшей няньки зарылась в пушистую шерсть. – Я каждую королевскую династию мира до седьмой колена изучила, все побочные ветви перебрала, ни одного бастарда не пропустила. Я знаю поименно даже тех, о ком их знатные отцы не догадываются.

– А у меня закралось сомнение, что мы напрасно вычеркнули из списков Петра Пигеона. Смотри, его родители – маг из Сулейха, ходящий дорогами бахриманов, и графиня Леоль, чья ветвь когда–то отошла от королевского древа. Королевского! Как ни крути, в нем течет голубая кровь эрийцев.

– Петр не бастард, брак Халида и Леоль подтвержден записями в храмовой книге, – Мякиня откинулась на спинку кресла и устало зевнула, прикрывая рот ладонью. Кошка, лишившись внимания, недовольно завозилась, что заставило хозяйку вновь вернуться к мерному поглаживанию животного. – Я же говорю, каждого отпрыска королей с пристрастием рассматривала. Нет другого варианта, наш бастард – Стелла.

– Она теперь Луна, – Добря ткнула пальцем в последнюю запись.

***

Нет, не шли царевне серые одежды. Узкое личико обрамлял грубый платок, спрятавший волосы, которыми Стелла заслуженно гордилась, из–под длинных рукавов видны лишь кончики пальцев, хламида, заменившая платье, делала ее фигуру и вовсе бесформенной. На ногах шерстяные чулки и невысокие сапоги из валянной шерсти – ни тебе застежки, ни хоть какого–нибудь каблучка. Пугало–пугалом. Вместо привычных колец с самоцветными каменьями – простое, с выгравированными по ободу охранными рунами. Его монахиней, выдававшей одежду, было велено не снимать. 

– А у тебя глаза красивые. Синие–пресиние. Особенно когда плачешь, – на противоположной кровати, заправленной шерстяным колючим одеялом, сидела еще одна монастырская воспитанница. Ее звали Лилией. 

– Я не плачу. Совсем нет, – Стелла сделала вид, что возится в сундучке, в котором хранились гребень, зеркальце и прочие мелкие вещицы, что могли пригодиться в уходе за собой. 

«И в самом деле, что со мной происходит? Разве я была такой плаксой прежде? Разве это не я сбегала из дворца, чтобы с деревенскими мальчишками удить рыбу, плескаться в холодной реке, припустить с шиком в разговоре ругательное слово, за которое мачеха уничтожила бы одним взглядом?» 

– Мне просто пыль в глаза попала, – для подтверждения слов царевна громко чихнула.

Еще во дворце Стелла научилась держать удар, но события последних дней основательно расшатали ее уверенность в себе. Сначала от нее отказался жених, потом подвел отец, ну а после неприятно удивила няня, оказавшаяся вовсе не той доброй старушкой, что попустительствовала проказам воспитанницы. Привычный мир рухнул, а в новом Луна себя еще не нашла. 

– Ага, – соседка, приготовившаяся ко сну, а потому скинувшая с себя неприглядные серые одежды, оказалась милой пампушкой с гладкой кожей и чудесными светлыми волосами, что красиво рассыпались по белым плечам. Она запрыгнула на кровать и натянула одеяло до самого носа. Помещение не отапливалось, но царевна, занятая переживаниями, холода не замечала. – Когда меня привели в монастырь, мне тоже все время пыль в глаза попадала.

– А ты почему оказалась здесь? 

Лилия сморщила нос.

– Ты, Луна, пожалуйста, не обижайся, но я не хочу об этом рассказывать. У нас вообще не принято расспрашивать о личном. А ведь дар и все, что с ним связано, личное, правда? – сказала и поспешно задула свечу.

– Правда. Извини, – если бы не темнота, Лилия заметила бы, как густо покраснела царевна. И кто за язык дернул? Ей тоже не хотелось бы рассказывать, что она монстр, причиняющий людям боль. Хорошо, что в соседке нет черноты, а значит, к ней она может прикоснуться. Когда–нибудь. Если, конечно, та позволит, взять, к примеру, за руку, или обнять.

– Ты не робей, – Лилия перешла на шепот. – Скоро освоишься и перестанешь думать о прежней жизни. Здесь интересно. Вот если бы еще не заставляли носить эти ужасные балахоны, то вообще было бы здорово.

– А здесь много таких, одаренных?

– Я думаю, много. Только я не всех знаю. Пойди, разберись, кто одарен, а кто просто в монастыре служит. Знаешь, – Лилия завозилась в кровати, отчего та заскрипела, – тут есть двое парней, из–за которых все девчонки перессорились. Один работает в лаборатории, другой в библиотеке…

Стелла поднялась на локте, чтобы лучше расслышать, что ей шепчет соседка. 

Парни… Вокруг царевны всегда находились либо пожилые люди, либо сверстники, которых парнями–то никак нельзя было назвать. Стелла почувствовала себя взрослой лишь однажды, когда ей торжественно объявили, что она стала невестой эрийского принца. Даже пыталась вести себя иначе: ходила степенно, говорила тихо, взяла в руки заброшенную вышивку… Настроя хватило на два дня. Ровно до того момента, как появился Чиж и позвал в лес:

– Мы нашли капканы, которые расставили браконьеры! Айда зверье спасать!

«И как сами не попались в те ловушки? – царевна улыбнулась своим мыслям, вспоминая, как они бежали с диким криком от злодеев. Нянька потом целую неделю лечила рваную рану на колене. – А я ведь даже не почувствовала, что штанина порвалась, и кровь в сапог натекла.  След, наверное, до сих пор виден».

Стелла пощупала выпуклый шрам, оставленный обломившейся веткой.

– Так вот, – Лилия продолжала шептать, – на Лозу Стрела глаз положила. Но он так себе, на мой взгляд худосочный какой–то. А вот Ветер… Ветер, это да… – соседка мечтательно вздохнула. – Только возле него Осока все время вьется. Поэтому не вздумай даже вид показать, что тебе кто–то из парней понравился. Девчонки со свету сживут.

– Не сживут. Я парнями не интересуюсь, – царевна сунула ладонь под подушку и нащупала рисунок бывшего жениха. – Совсем.

– А сколько тебе лет? – в голосе Лилии слышалось сомнение.

– Тринадцать.

– А! Ну да. Ты еще маленькая. А мне вот скоро пятнадцать и знаешь, как щемит здесь, когда я смотрю на Ветра? – опять возня под одеялом. 

«За сердце схватилась», – догадалась Стелла. 

– Он такой… такой…Ты спишь, что ли?

Царевна не ответила. Она опять плакала, хоть и клялась сама себе совсем недавно, что перестанет рыдать по всякому поводу. Что такое щемит сердце, Стелла прекрасно знала, несмотря на свои тринадцать лет.

Ветер…

Царевна откуда–то знала, что идущий ей навстречу человек и есть Ветер.

Стремительное движение, бьющие по голенищам сапог углы длинного плаща, развевающиеся темные волосы, блуждающая на лице полуулыбка, появившаяся в ответ на неуклюжий реверанс соседки Стеллы. 

– З–здрас–сти… – произнесла Лилия, прожужжав, словно пчела, шипящие звуки. 

Но Ветер уже ушел. Вернее, улетел, оставив после себя свежий запах. 

Да, именно так пахнет ветер, когда он с порога встречает тебя ароматами осени: спелыми яблоками, подсыхающими травами, приближающимися заморозками.

– Видела? – удар локтем в бок заставил Стеллу отмереть. – Высок, красив… А улыбка? А ресницы какие? Я бы от таких не отказалась…

– Но какой же Ветер парень? – царевна дернула плечом. Спроси ее кто, отчего вдруг пробудилось жгучее желание говорить поперек, не нашлась бы, что ответить. – Он же старый уже. Я вон, кажется, и седину в волосах разглядела.

Старый – не старый, а впечатление на царевну произвел сильное. Чувствовалась в Ветре какая–то свобода, независимость, уверенность.  

– И где же ты седину увидела? – Лилия от возмущения всплеснула руками. – Там светлые прядки между темными путаются и только. Видать, солнце пожгло. Вот и мой батюшка, как уедет с торговым караваном на юг, так через полгода с выгоревшими волосами возвращается. А за зиму опять чернявыми становятся, только концы кудряшек, если их не обрезать, будто ржавые.

– И взгляд твой Ветер щурит, – царевна не унималась. Не хотелось ей поддаваться восхищению, которое бурлило в соседке. – Наверное, бедняжечка плохо видит. Зуб даю, – она вспомнила присказку своих деревенских друзей, – что у него где–нибудь в кармане лежат очки с толстыми стеклами. Должно быть, поэтому он на твое приветствие и не ответил. Просто не увидел нас.

– Скажи еще, не услышал, – ахнула подруга. – Я громко поздоровалась.

– А если бы я в тот момент закрыла глаза, то подумала бы, что тут пчела вьется и зудит. З–з–здрас–с–те… – передразнила царевна Лилию. 

Та не удержалась и от гнева притопнула ногой. 

– Ладно, умница. Я еще посмотрю, как ты вздыхать по нему станешь, когда поближе познакомишься. Вот тогда–то я тебе припомню и очки, и седину в волосах.

– А сколько Ветру лет?

– Кто ж его знает? На мой взгляд, двадцать пять, не меньше.

– Я же говорю, старый… – Стелла прикусила язык, вспомнив, что Генрих Эрийский чуть младше Ветра. И почему раньше ее не возмущала столь большая разница в возрасте с женихом? – Вот было бы ему двадцать один, было бы в самый раз, а двадцать пять – это почти старик. 

– Стари–и–и–к? Да тебе, малолетке, все кажутся стариками, – Лилия дернула подругу за рукав. – Пойдем–ка, сопля, в трапезную. Уже опаздываем. Там с утра кашу дают. На молоке. Тебе в самый раз будет. А старики, видишь, уже откушать изволили.

По длинному проходу с множеством дверей навстречу воспитанницам шли еще двое «взрослых» парней.

– А это кто у нас? – спросил один из них, кивком головы указывая на царевну. – Что–то я ее вчера не видел.

– Иди, иди, Камень, – Лилия прибавила шаг, увлекая за собой соседку. – Делом займись. Смотри, опять дружка своего не проворонь.

– Почему ты с ним так? – Стелла обернулась на засмеявшегося увальня и понуро следующего за ним товарища. 

– Да ему вчера поручили присмотреть за новеньким, а он его потерял. Бегал потом полдня по монастырю, всем надоедал, а дружок его в это время преспокойно в конюшне спал. И угадай, как этого длинноносого зовут?

Царевна скользнула взглядом по сгорбленной спине новичка. Его черные зализанные волосы блестели так, словно их намазали маслом. 

– Аист? – не зря же ей же подсказали, что у парня длинный нос.

– Ворон, – Лилия хихикнула. Полные щечки превратили глаза в щелочки. – Потому и проворонил. Поняла?

В трапезной пахло молоком и дымом. Узкие стрельчатые окна, как и в комнате, забраны решетками. Низкий потолок тонул в легкой дымке, исхитряющейся миновать трубу над закопченным очагом, возле которого крутилась сухонькая старушка. Увидев вновь вошедших, она вытащила из стопки пару тарелок и хлопнула в них большим половником по кому вязкой каши. Большой чайник подняла с трудом. Подоспевшая помощница помогла справиться.

Беленные стены поразили Стеллу безликостью: ни тебе икон, ни картин, ни занавесок, которые одомашнили бы неуютное помещение, в котором было на удивление тихо – лишь гремели о деревянную посуду ложки, да слышалось редкое покашливание.

Царевна прижала руку к животу. Казалось, что его урчание слышат все.

Когда она в последний раз ела? Еще дома, до того, как к ней пришла царица. 

В дороге тоже не ела, лишь пила – тошнило от страха и неизвестности. Желудок скручивали тоска и обида, поскольку с ней опять обошлись как с вещью. И ведь ничего не поделаешь, как бы она ни возмущалась, решение отправить ее в монастырь переломить не смогла бы.

Хоть беги. 

И побежала бы, если бы знала, куда. Грядущая зима не оставляла выбора.

«Это тебе не в стоге сена валяться, покусывая соломинку, зная наперед, что дома ждет вкусный обед». 

Дом... У нее, оказывается, был дом, а она обижалась и даже злилась на отца.

Как только царевна поняла, что должна уехать, хотела было уговорить няньку взять ее с собой к родне, лишь бы не расставаться, а Мякиня рассудила иначе – вызвалась сопровождать в монастырь. 

«Чудо? Самопожертвование ради чужой, по сути, девочки?»  

Да. Тогда она так думала. И смотрела на Мякиню влюбленными глазами. Хорошо, что не прыгнула из благодарности на шею. 

Теперь–то понятно, почему та вызвалась...

Царевна вздохнула и огляделась.

Столы стояли буквой «П»: по длинным сторонам сидели воспитанники (их выдавала серая одежда), в центре монахини. Взгляд настоятельницы скользнул по лицу царевны равнодушно, что принесло ей еще большую волну огорчения.

– Иди, поищи себе местечко, а я сяду на привычное, – Лилия подпихнула царевну плечом, оставляя ее на произвол судьбы.

Найти «местечко» оказалось не так просто.

– Куда?! – зашипела незнакомка, стоило занести ногу, чтобы усесться на скамью рядом с ней.

– А ну, брысь отсюда, – поддакнула ее соседка, специально пододвигаясь так, чтобы занять то место, куда метила царевна. 

Так и стояла бы Стелла, от растерянности, как цапля, поджав ногу, если бы ее не окликнули.

– Эй, новенькая! Иди сюда! Здесь свободно!

Рыжий, невозможно рыжий парень похлопал ладонью рядом с собой и улыбнулся во весь рот.

– Кто они? – царевна сунула ложку в подгоревшую кашу. 

«Эх, не уследила старушка! – вздохнула Стелла и сама себе ответила: – А нечего было опаздывать».

– Эти–то? Местные красавицы, – рыжий вытер рот рукавом. – Стрела и Осока. Ты на место Ветра целилась, вот они и взвились. Кстати, я – Змей. 

Царевна скосила глаза. И вовсе сосед не был похож на змея – мосластое, совершенно негибкое тело, здоровенные кулаки со сбитыми костяшками, нос картошкой, губы варениками. Крупно вьющиеся, непослушные волосы закрывают пол–лица, отчего Змей время от времени встряхивает, словно норовистый жеребец, головой.

Рядом хихикнули.

– Рыжий Свин он.

– Хряк.

– Дикий Вепрь… – произнесший последнее получил удар кулаком по ребрам, для чего Змею пришлось приподняться. Царевна оказалась у него подмышкой, что окончательно испортило аппетит. Она отодвинула от себя тарелку.

– Можно я съем? – Змей поднес кулак ко рту и лизнул выступившую на старой ссадине кровь. 

– Ешь, – кивнула царевна, отворачиваясь от довольного соседа в другую сторону. И наткнулась на заинтересованный взгляд, который с пристрастием изучал ее зардевшееся лицо. 

У двери стоял юноша. Он был строен, невысок, гибок и имел загадочные миндалевидные глаза. Иссиня–черные волосы, легко рассыпающиеся на мелкие спиральки, придавали хозяину романтичный вид. 

«Эдакий поэт–страдалец. Вот ему бы точно подошло имя Змей, – подумала Стелла, отмечая плавность в движении руки, зарывающейся в вихры, в повороте головы, даже в  улыбке, что появилась и тут же погасла.  – Но, увы, оно досталось Рыжему Свину».

Словно в подтверждение сосед, облизывая ложку, довольно хрюкнул. 

Когда незнакомец как–то нереально текуче, чему способствовали развевающиеся серые одежды, двинулся в сторону стола, по–прежнему не спуская с нее гипнотического взгляда, царевне стало не по себе. 

– Лоза? – окликнула его одна из тех воспитанниц, что дерзили Стелле. 

Юноша будто вышел из транса. Он недоуменно свел брови, обнаружив себя у не того ряда скамеек, перевел взгляд на зовущую его девушку, и как–то привычно крутанул на руке массивный браслет. 

Лоза оказался сидящим напротив Стеллы. И хотя две подруги щебетали, пытаясь втянуть юношу в беседу, он хранил молчание и продолжал пялиться на царевну. Пододвинутая заботливой рукой тарелка так и осталась нетронутой. 

Стелла поднесла кружку с каким–то приятно пахнущим отваром к лицу, но под изучающим взглядом не смогла сделать и глотка. Пытка закончилась только тогда, когда со своего места поднялась наставница. Монахини и воспитанники подались следом.

– Можно я допью? – Змей дернул Стеллу за рукав, но она уже ничего не видела и не слышала. С ней происходило нечто странное – не было длинных столов и пропахшего подгоревшей кашей помещения, не было людей, сидящих рядом и напротив. Перед взором царевны плыли желтые пески, а вдали поднималась туманная дымка, сквозь которую ломались в танце странные деревья с высокими тонкими стволами и пучками длинных листьев на самой верхушке. Горячий ветер перехватывал дыхание и обжигал лицо. До слуха доносилась заунывная песня. Незримый певец тянул гласные. Его гортанный голос вибрировал и затуманивал сознание.

– Эй, я тебя спрашиваю? – грубый окрик заставил вздрогнуть. Видение моментально исчезло. Лоза уже не смотрел на Стеллу. Он, подав руку соседке (как Луна догадалась, Стреле – девушке со светлыми глазами и тонкими губами), как ни в чем не бывало поднялся с места. Царевне досталась лишь его ускользающая улыбка. 

«Господи, но какая это улыбка!»

Наступила внезапная слабость в коленках, и поднявшаяся было Стелла вновь села на скамью. Грохот пустой кружки, шлепнутой об стол Змеем, вернул к действительности. Рыжий Свин крякнул, вновь вытер губы рукавом и громко рыгнул.

Все преисполненное неги послевкусие от странного видения моментально улетучилось.

«Спасибо, Хряк. Выручил».

– Луна, к настоятельнице! – крикнул кто–то от порога.

– Я провожу, – Рыжий Свин протянул руку, но Стелла сделала вид, что не заметила ее. Так и дошли до дверей, у которых стоял вооруженный воин – Змей впереди, царевна на шаг сзади.

– Дальше мне нельзя, – шепнул, оборачиваясь, новый знакомый. Царевна, не поняв, подняла на него глаза. – Никому из воспитанников нельзя входить на территорию, где живут монахини. Если ты заметила, монастырь окружают две стены: первая крепостная – она высокая и с бойницами, а вторая жилая. Там как раз и находятся наши комнаты. Трапезная, помещения для занятий и тренировок, лаборатория и библиотека – все это в стене, вокруг основного здания, куда никто из нас еще ни разу не попадал. Ты первая. 

– Все это находится в стене? – Стелла провела рукой по кругу, не веря, что стены могут быть такими огромными. 

– Ну да. Запахнись получше, на дворе ветер, – оглянувшись на воина, чей взгляд стал настороженным, чуть тише добавил: – Расскажешь потом, что там и как? Я вот, хотя и говорят, что мозгов у меня с горошину, подозреваю, что от нас там что–то прячут. С чего бы такие строгие запреты?

Стелла накинула на голову капюшон плаща, который Лилия посоветовала никогда не снимать – помещения почти не отапливались, и лишь в самый разгар зимы выдавали треноги с чашами, куда клали горючие камни, чтобы воспитанники хоть как–то могли согреться. Что такое горючие камни, царевна знала. Хоть и стоили они баснословно дорого, повозка, которая привезла ее в монастырь, ими как раз и отапливалась. Да и в Лунном дворце, особенно когда съезжались гости, их применяли. Только в старом гостевом доме, где хозяйничала Мякиня, обходились без магических камней. Печка на кухне худо–бедно обогревала все те помещения, в которых жили изгнанницы и их служанка.

***

Встреча с настоятельницей царевну волновала. Что скажет Мякиня, ведь теперь она вовсе не нянька? Облегчит судьбу своей воспитанницы или наоборот, сделает невозможной. Судя по тому, как мало она проявила интереса к царевне с тех пор, как ее нога ступила на монастырскую землю, ждать ничего хорошего не приходилось.

Шагнув в распахнутую дверь, Стелла оказалась на во внутреннем дворе. Оглядевшись, она отметила, что на второй стене нет ни одного окна. Лишь кладка из грубых камней и единственная узкая дверь, которая при случае тоже закрывалась решеткой. Сейчас та была приподнята над небольшим мостом, перекинутым через ров, на дне которого торчали колья.

«Ничего себе защита! – насколько царевна помнила, рвы и колья обычно находятся с внешней стороны крепостных стен, а тут, как в кривом зеркале, все наизнанку. – Или это защита от кого–то, кто находится внутри монастыря?»

Абсурдность идеи вызвала улыбку. 

Откинув странные мысли, царевна поспешила по протоптанной в снегу узкой дорожке. У входа в здание ее ждала Добря, которая пританцовывала на месте от холода.

Здание в центре небольшого двора с парой деревьев и колодца с гусаком, на конце которого болталась цепь, поражало монументальностью – высокое, массивное, опять–таки без единого окна и с узкой дверью из кованного железа. Охранные амулеты, вделанные в тело металла, сияли словно драгоценные камни.

И опять Стелла заметила, что они покрывали дверь как снаружи, так и изнутри.

– Давай быстрее, – монахиня похлопала себя по плечам, – холодно. 

***

Внутри здание выглядело таким же неприветливым, как и снаружи – низкие закопченные потолки, темные переходы, узкие двери, ведущие в кельи. Одна из них открылась, навстречу вышла монашка небольшого роста, приветственно поклонилась. За ее спиной царевна успела разглядеть кровать, прикрытую чем–то серым, стол с горящей на нем свечой и образа в углу с лампадкой. Пахнуло благовониями.

«И рассказать–то нечего, – вспомнив о просьбе Змея, подумала Стелла. – Все серо и уныло».

Когда Добря распахнула очередную безликую дверь, сердце Стеллы дрогнуло – на кровати лежала женщина, укрытая по самые глаза. И только по очертаниям фигуры царевна догадалась, что хриплыми стонами ее встретила вовсе не Мякиня.

– Вот, сестра, привела к тебе воспитанницу, о которой рассказывала давеча. – Добря перекрестилась на образа и тихо закрыла за собой дверь.

Стелла не обратила на ее уход никакого внимания, она подошла ближе к кровати. 

Никакие благовония не могли перебить запах смерти. Монахиня доживала свои последние дни. 

– Что ты видишь, девочка? – надтреснутый голос был тих. Даже говорить несчастной было больно.

– Чернота пожирает ваше тело…

– Ты можешь с нею что–нибудь сделать?

– Н–не знаю, – Стелла опустилась на колени. Было неловко смотреть на умирающую с высоты роста. Каменный пол сквозь ткань обжег холодом. Пахнуло гниением и нечистотами. – Я еще никогда не встречала такую черноту. Ну, чтобы она занимала все тело…

– Спасибо, что не кривишь лицо, – произнесла женщина обескровленными губами. Она выпростала из–под колючего одела сухонькую руку и схватилась за предплечье царевны. Даже сквозь ткань плаща чувствовалось, что она горячая. Стелла положила ладонь поверх руки больной. 

Тошнота подкатила горьким комком. 

«Монахине и сорока нет!»

Та застонала, и царевна спрятала руку. 

– Нет, не убирай. Я потерплю. Пусть уж один конец. Устала…

Наитие или простое сочувствие заставило Стеллу забраться на и без того узкую кровать. Легла, вытянувшись во весь рост и обняла тело, которое пожирала болезнь. 

Женщина закричала.

Дверь приоткрылась, впустив свежий воздух, но тут же захлопнулась.

Монахиня кричала и кричала. А потом как–то сразу затихла. 

«Умерла?» – подумала царевна сквозь навалившуюся дремоту. Силы как–то враз иссякли, и не было никакой возможности расцепить руки. Она так и осталась лежать, обнимая тело монашки.