Протокол отмены злодейки - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Ямиля Нарт (самиздат)

Последнюю страницу романа я закрыла глубокой ночью. Я зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивое ощущение, что мои извилины только что подверглись варварской лоботомии.

«Сердце, закованное в лёд». Лёд, судя по всему, покрыл не только сердце главного героя, но и здравый смысл автора, редактора и всех, кто позволил этому творению увидеть свет.

Итак, роман «Сердце, закованное в лёд» повествует следующую историю. Могущественный магнат и наследник медицинского холдинга Александр Воронов, травмированный предательством предыдущей возлюбленной, вступает в брак по расчёту с красавицей Викторией Захаровой, дочерью влиятельных фармацевтов. Виктория, избалованная светская львица с купленным дипломом лекаря, безумно влюблена в мужа, но он холоден, циничен и открыто презирает её за пустоту и истеричность.

В жизнь Александра входит скромная, добрая стажёрка-диагност Кристина Соколова, обладающая редким даром «чистого видения».

На деловом ужине конкуренты подмешивают ей в напиток мощное любовное зелье; в беспомощном состоянии она по ошибке заходит не в тот номер отеля, где её и принимает за другую женщину сам Александр, также находящийся под воздействием стороннего вещества.

Чувствуя ответственность, а затем и искреннее влечение к её чистоте и трудолюбию, Александр начинает сближаться с Кристиной.

Узнав об измене, Виктория превращается в классическую злодейку: устраивает скандалы, травит Кристину на работе и, в конце концов, нанимает бандитов, чтобы похитить и изуродовать соперницу, наложив на неё проклятие.

Взбешённый Александр обрушивает всю свою мощь на Викторию и её семью: даёт мгновенный развод, разоряет фармацевтическую компанию «Захаро-Медикал» и при помощи матери накладывает на Захаровых проклятие.

Родители Виктории умирают от краха и позора, а сама она, лишённая всего, сходит с ума и погибает от передозировки дешёвым магическим наркотиком.

Преодолев все препятствия, Александр и Кристина признаются друг другу в любви, играют пышную свадьбу, и книга заканчивается намёком на скорое рождение наследника, окончательно растопившего лёд в сердце магната.

Я схватила ноутбук, уже открытый на злосчастном форуме «Магодрамыnet», куда меня занесло полгода назад в поисках легкого чтива после тяжелых суток.

Пальцы застучали по клавишам с силой, достаточной для того, чтобы выбить из клавиатуры душу.

«Дорогие ценители токсичного гламура!, — начала я, — только что завершила ознакомление с творением под названием «Сердце, закованное в лёд». Клиническая картина ужасает. Диагноз: острая литературная недостаточность мозговой деятельности».

И пошла-поехала. Я разобрала по косточкам Александра Воронова, магната-наследника.

«Синдром вселенской крутости с осложнением на мозг, — писала я. — Единственная черта характера — «травма» от прошлой любви, которая служит оправданием для поведения примата с кошельком. Ни мыслей, ни рефлексии, только холодная похоть к скромным стажеркам и садистское унижение законной жены. Его «ледяное сердце» — не трагедия, а лень автора дать персонажу хоть каплю развития».

Перешла к Кристине Соколовой, «скромной стажёрке-диагносту с редким даром».

«Острый дефицит личности, осложненный синдромом святой простоты, — диагностировала я. — «Редкий дар чистого видения» — это, видимо, способность видеть в миллиардере за угрюмой маской несчастного мальчика. Скромность, граничащая с отсутствием инстинкта самосохранения, доброта как единственная форма существования. Ее «чистая любовь» — награда за полное отсутствие амбиций и внутреннего стержня. Единственный самостоятельный поступок — зайти не в ту дверь»

Но особый мой гнев, странным образом, вызвала не она, а Виктория Захарова-Воронова. Так называемая «злодейка».

«Вот кого мне искренне жаль, — выстукивала я, и буквы на экране, казалось, дымились. — Автор взял живую, пусть и несимпатичную женщину — избалованную, необразованную, влюбленную не в того человека — и провел над ней варварскую операцию по удалению мотивации, человечности и здравого смысла. Ее превратили в исчадье ада для удобства сюжета. Несчастная, которую выдали замуж по расчету и которую муж открыто презирает, по логике вещей должна была бы либо смириться, либо искать выход. Но нет. Ее сделали картонной злодейкой, чья истеричность — единственная движущая сила конфликта, пока не появляются бандиты и магическое проклятие. А финал… Крах семьи, смерть от наркотиков. Это не расплата за злодейства – это убийство персонажа ради хэппи-энда «хороший» героев.

Весь этот мир жесток, абсурден и плоско написан. Здесь нет причинно-следственных связей, только клише. Нет людей, только функции».

Я отправила этот крик души в цифровую пустоту и залипла, смотря на экран с мрачным удовлетворением. Удовлетворение длилось ровно три минуты.

Анонимка_Магнолия: Ой, смотрите, пришла умная! Книга для отдыха, а не для ваших заморочек. Если не нравится — не читай, иди свои научные статьи изучай.

Воронова_навсегда: Какая агрессия к Александру! Он просто раненый и сложный! И Кристина не «пустышка», она чистая и светлая, не то что эта истеричка Виктория, которая только и умеет, что деньги тратить и скандалить! Автор все правильно сделал, что ее наказала!

Сокол_любовь: А мне понравилось. Героиня настоящая, не то что нынешние стервы. А вам, автор отзыва, просто жалко мерзкую злодейку, потому что у самой характер не сахар, да?

Фея_розового_тумана: Как можно так оскорблять чужой труд? Писательница вложила душу! Это история о настоящей любви, побеждающей всё! А вы всё критикуете, вам бы только портить настроение нормальным людям!

Мои пальцы рефлекторно потянулись к клавиатуре. Желание метко и язвительно ответить каждой из них, разобрать их аргументы на атомы, было почти физическим. Я уже представила, как мой ответ станет финальным, сокрушительным аккордом в этом абсурдном споре.

Но затем я замерла. Перед глазами встала картина: я, тридцатипятилетняя женщина, врач, прошедший огонь и воду реанимации, ночью в пижаме с единорогами веду виртуальную войну с анонимными пользователями из-за вымышленного миллиардера с ледяным сердцем. Это было не смешно. Это было грустно и глупо до зубной боли.

Я медленно выдохнула. Какая разница, что они думают? Они видят в этой истории романтику и катарсис. Я вижу клинический случай плохой литературы и жестокого сюжета. Мы говорим на разных языках, живем в разных реальностях. Тратить силы и нервы на эту дискуссию — все равно что пытаться прооперировать аппендицит уговорами.

С мрачной усмешкой я просто закрыла вкладку браузера. Пусть кипятятся в своем розовом сиропе. У меня и своих проблем, как выяснилось, хватает.

Квартира, обычно уютная, давила стенами. Воздуха не хватало, нужно было проветриться. Я накинула на плечи кожаную куртку поверх пижамы и вышла на пустынный ночной переулок. Воздух был холодным и влажным, пахло весенней грязью и бензином.

Я шла, глядя под ноги, и не заметила резкого порыва ветра. Он вырвался из-за угла с воем и грохотом. Я подняла голову ровно на мгновение, чтобы увидеть, как огромный рекламный щит, кричащий яркой обложкой «Сердце, закованное в лёд», отрывается от старых креплений и несется на меня, заполняя все поле зрения безвкусным изображением целующейся пары.

Я открыла глаза. Передо мной был не рай, не ад и даже не тоннель со светом. Передо мной был убогий, казенный кабинет, напоминающий худший образец районного ЖЭКа.

Серые стены, линолеум цвета запекшейся крови, стол из ДСП, заваленный кипами бумаг. И за этим столом сидел молодой человек в помятом, дешевом костюмчике с кривым галстуком. На бейдже, болтавшемся у него на груди, было криво написано: «Стажер. ОКРД»

Он смотрел на меня растерянными, виноватыми глазами, перебирая папку с грифом : «НЕПЛАНОВЫЕ».

— Ой! — вырвалось у него. — Вы… вы уже пришли в себя? Отлично! Э-э-э, позвольте выразить наши глубочайшие сожаления по поводу инцидента с внешней рекламой.

— Позвольте уточнить, — медленно проговорила я, садясь на единственный стул перед его столом. — Инцидент, в ходе которого на меня упал щит с рекламой любовной чепухи — это…

— Форс-мажор! — выпалил он, оживляясь. — Полнейший!

— Что такое «ОКРД»? — спросила я, пытаясь подавить панику.

— От-отдел Компенсаторной Реинтеграции Душ, — испуганно выпалил стажер. — Я — ваш курирующий стажер. Имел место быть, э-э-э, форс-мажор. Системный сбой на уровне… ну, это сложно… Скажем так, падение рекламного щита не было запланировано в вашем личном деле. Совершенно! — он замотал головой, и его вихры затрепетали. — Пылесос-уборщик духовного плана засорился, произошел случайный выброс негативной энергии с фанфикшн-серверов, и… короче, вы попали под раздачу. Мы приносим глубочайшие извинения и обещаем компенсацию!

Я уставилась на него, пытаясь понять, не является ли это галлюцинацией на фоне черепно-мозговой травмы.

— Пылесос… засорился, — без эмоций повторила я.

— Именно! — он радостно закивал.

Под влиянием всей этой абсурдности я протянула руку и ущипнула себя. Ничего не поменялось – напротив сидел всё тот же стажер, который только что меня уверял, что из-за фанфикш-сервера на меня упал рекламный щит. И теперь я могла получить за это компенсацию.

— Компенсацию? — переспросила я.

— Да! — он оживился, схватился за мои слова, как за соломинку. — Именно! В качестве компенсации за причиненные неудобства мы предлагаем вам реинтеграцию. Реинкарнацию в последнюю узнанную вашим сознанием вселенную. Быстро, без очереди!

Я подошла к его столу, уперлась руками в столешницу и наклонилась. Стажер отпрянул.

— Давайте уточним детали, — сказала я ледяным, ровным тоном, не оставляющим места для возражений. — «Узнанная вселенная» — это мир книги, которую я только что прочитала. Так?

Он закивал.

— А «реинтеграция» — это попадание внутрь сюжета. В одно из… тел?

— В-в-в общем, да, — пробормотал он, листая какую-то инструкцию. — Обычно происходит автоматическое замещение той души, чей жизненный цикл близок к завершению… Но в вашем случае, как пострадавшей стороны, мы можем предложить…

— Полное сохранение моей памяти, личности и профессиональных навыков, — отрезала я. — Все, что я знаю и умею, остается при мне. А также я получу всю память «тела», в которое я попаду. Или я останусь здесь и плтребую встречи с вашим непосредственным руководителем. Чтобы подробно объяснить, как халатность его сотрудника привела к тому, что на врача-реаниматолога, спасающего жизни, свалилась реклама любовной чепухи. Думаю, у вас тут и без того бумаг хватает.

Лицо стажера выразило такую панику, будто я пригрозила не жалобой, а уничтожением всей их конторы. Он задергался, схватил с полки толстенный фолиант под названием «Регламент. Ч. 47. Несчастные случаи с привлечением рекламных конструкций». Мечта поскорее закрыть этот инцидент и избежать выговора читалась в них, как открытая книга.

— Да, конечно! Абсолютно! Полное сохранение! — залепетал он, стараясь избежать моего взгляда. — Это в рамках компенсационного пакета! Мы только активируем процесс!

Он схватил со стола пульт, похожий на старый советский телевизионный, и, не глядя, нажал на большую красную кнопку. В воздухе передо мной завихрилась странная дымка, начало формироваться нечто вроде воронки.

— А временная точка какая? — успеть спросила я, чувствуя, как пространство вокруг начинает терять устойчивость.

— О! Небольшой нюанс! — крикнул он. — За пару дней до начала основного сюжета! Для мягкой адаптации!

Я не успела выругаться. Меня закрутило, затянуло в свистящую, разноцветную воронку, и последнее, что я успела подумать, было о том, что «ОКРД» больше подойдет расшифровка «Отдел Колоссальных Реальных Долбо…»…

Сознание вернулось вместе с похмельем. Я открыла глаза. Голова раскалывалась, сухость во рту была такая, будто я жевала вату.

Я лежала на огромной кровати с шелковым балдахином, в комнате, которая больше походила на будуар какой-нибудь куртизанки позапрошлого века: бархат, хрусталь, зеркала в позолоченных рамах.

В висках стучало, пробивались обрывки чужих воспоминаний. Тщательно подготовленный ужин при свечах на День Святого Валентина. Ее платье от кутюр, его холодные глаза через стол. Ее слезливые упреки. Его ледяное: «Хватит этого цирка. Ты меня бесишь». Хлопнувшая дверь. Ее истерика, разбитая хрустальная ваза, бутылка шампанского, выпитая в одиночку, слезы на шелковых подушках.

Я села на кровати. Я, Лика, врач-реаниматолог, тридцати пяти лет от роду, находилась в теле Виктории Вороновой двадцати шести лет, героини, вернее, злодейки идиотского романа.

Я встала и подошла к огромному трюмо. В зеркале на меня смотрела ослепительная, но заплаканная красавица. Яркие, чуть распухшие от слез глаза, идеальные черты лица, губы бантиком, роскошные русые волосы, спадающие волнами на плечи. Тело в шелковом костюме, которое стоило, вероятно, как моя старая квартира. Я прикоснулась к щеке. Кожа была мягкой, ухоженной. Реальность ощущений была пугающей.

И тут волна осознания накрыла с леденящей силой.

Меня — Лику Светлову, тридцатипятилетнего врача — больше не существует. Мое тело раздавлено под тоннами железа и пластика где-то в грязном переулке. Моя жизнь, карьера, планы, маленькие радости — все оборвалось в одну секунду из-за халтурного крепления и какого-то космического «засорившегося пылесоса».

В груди вспыхнула дикая, животная ярость. Беспомощная и всесокрушающая. Несправедливость происшедшего была чудовищной, абсурдной. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив на нежной коже Виктории красные полумесяцы. Мне хотелось кричать, бить зеркало, крушить эту пошлую, розовую комнату. Как они посмели? Как эта жалкая контора со своим «ОКРД» могла так халатно оборвать чью-то жизнь? А потом «компенсировать» это, запихнув меня в этот кривой, жестокий мир, как в тюрьму?

Я глубоко, судорожно вдохнула, задержала воздух и медленно выдохнула.

Профессиональный холод, похожий на тот, что опускался на меня в реанимации перед сложнейшей операцией, начал гасить пожар эмоций. Да, это была ужасная сделка. Меня ограбили, лишили всего, что было дорого. Но мне дали шанс. Пусть и в таком нелепом сюжете.

Я закрыла глаза на секунду, отсекая последние остатки эмоционального фона своего и Виктории — эту клубящуюся обиду, боль и ярость. Они были не нужны.

«До рокового ужина с „ошибкой“ Кристины и Александра — совсем ничего», — пронеслось в голове. Александр еще не встретил свою «чистую любовь». Виктория еще не превратилась в исчадие ада в его глазах. Сюжет еще не запущен.

Я повернулась от зеркала и обвела взглядом эту душераздирающую розовую клетку. Нет. Так не пойдет. Я не буду играть по этим дурацким, жестоким правилам. Не буду бороться за внимание мужа-придурка. Не буду травить ни в чем не повинную стажерку. Не буду устраивать истерики.

Я подошла к окну, раздвинула тяжелые шторы. Внизу расстилался огромный, ухоженный парк, принадлежащий усадьбе Вороновых. Мир был огромен, а сюжет книги — лишь его крошечный, криво сколоченный кусочек.

У меня есть знания. Знание всей книги, как сценария. Знание медицины, психологии.

Я медленно выдохнула, глядя на замерзшие в предрассветном свете ветви деревьев. Миссия была сформулирована с клинической четкостью.

Начинаю операцию по полной резекции картонного сюжета.

Ощущение чужого тела было странным. Еще и похмелье ужасно мешало мысли.В моем прежнем мире выход был один: аспирин, регидрон, сон и время. Здесь же, согласно бардаку в голове, который теперь назывался «память Виктории Захаровой-Вороновой», были другие варианты.

Я медленно села, стиснув зубы от приступа тошноты. Вспоминала. Виктория, конечно, не утруждала себя глубокими познаниями в медицине, даже магической. Но живя в мире, где любая блажь богатой женщины моментально удовлетворялась, она обладала набором поверхностных, практических знаний.

Я вспомнила про домашнюю аптечку. Вернее, про шкафчик в ванной, где хранились косметические и бытовые магические зелья. Вставая с кровати и держась за спинку, чтобы не пошатнуться, я направилась туда.

Я направилась в ванную комнату, и мое новое, обостренное восприятие отметило каждую деталь. Дверь была не простой — массивное полотно темного дерева с впаянной в него серебристой руной. При моем приближении она беззвучно отъехала в сторону, обнаружив помещение, по размеру сопоставимое с моей прежней гостиной.

Ванная походила на термы римского императора: черный мрамор с прожилками золота, колонны, поддерживающие сводчатый потолок, и в центре — круглая купель размером с небольшой бассейн, в которой уже лениво клубился пар от ароматной воды.

В умывальной зоне, рядом с раковиной из черного оникса, был встроенный шкаф из темного дерева. Внутри, на полках, выложенных бархатом, стояли флаконы и склянки. Я пробегала глазами по этикеткам: «Эликсир сияния кожи», «Лосьон для упругости», «Ароматический концентрат для релаксации»… Нашла. Небольшой синий флакон с серебряной пипеткой и надписью: «Абсорбент. Нейтрализует последствия пищевых и алкогольных интоксикаций. 5 капель на стакан воды».

Зелье имело мятно-травяной привкус с легким металлическим послевкусием. Эффект наступил не мгновенно, но через несколько минут тошнота и головная боль отступили.

Я скинула шелковый халат и с профессиональным, отстраненным интересом изучила свое новое тело в огромном зеркале. Виктория была безупречна. Ровный загар, тонкая талия, длинные ноги, высокая грудь. Воспоминания всплыли: диеты, фитнес-артефакты, ежегодные поездки на курорты с целебными источниками.

Мое внимание привлекла идеально гладкая кожа на ногах, в зоне бикини, под мышками. Ни единой волосинки, ни намека на щетину. И тут же, будто в ответ на мой вопрос, из глубин памяти всплыл четкий образ: строгий кабинет в одной из самых дорогих клиник Невограда — «Эйдос». Белые стены, врач в белоснежной мантии с вышитым знаком целительства – красным крестом. Он объяснял что-то молоденькой, восторженной Виктории: «Курс магической эпиляции. Дорого, зато навсегда. Фолликулы будут запечатаны на энергетическом уровне». Виктория, конечно, не задумываясь, выложила за эту процедуру целое состояние.

Я медленно погрузилась в воду. Температура была идеальной — и оставалась такой без моего участия. По краям ванны были встроены кнопки из полированного черного обсидиана. Я нажала одну наугад. Из стены с мягким гулом поднялась платформа с рядами флаконов из матового стекла и хрусталя. Шампуни, кондиционеры, масла для тела, скрабы.

Я взяла ближайший. Тяжелый хрусталь, серебряная помпа. Шампунь «Объем и сияние с наночастицами лунного жемчуга и закрепляющим заклятьем». Я выдавила немного на ладонь. Запах стоил этих несомненно баснословных денег. Пока я мыла волосы, я копалась в чужой памяти, как в архиве, выуживая факты.

Картина вырисовывалась безрадостная. Брак с Александром с самого начала был сделкой, скрепленной подписями под магически заверенным брачным контрактом. Но Виктория, глупышка, искренне надеялась, что сможет растопить его лед. Александр же вел себя с ней с первого дня как с неизбежной, раздражающей обузой. Он не просто был холоден. Он был мерзок.

Пренебрежительные взгляды, колкие замечания при посторонних, отказы сопровождать ее на мероприятиях, ночные «совещания», о которых она узнавала от службы безопасности. В его поведении было презрение и нескрываемое отвращение.

Секс, бывший редким, сухим и унизительным актом одолжения с его стороны. Он вел себя так, будто его насильно втащили под венец, и теперь он мстил ей за это ежедневно, ежечасно, каждым жестом. А она, воспитанная как украшение и будущая мать наследников, не знала, что с этим делать, кроме как закатывать истерики и тратить его деньги в попытке заполнить пустоту.

Я перебрала годы их совместной жизни. Бесполезные сцены ревности со стороны Виктории, его ледяные отповеди, ее попытки купить его внимание дорогими подарками, его равнодушное принятие этих даров. Ни одного теплого воспоминания. Ни одной совместной поездки, куда он поехал бы добровольно. Ни одной душевной беседы.

Но для меня, для моего плана, эти воспоминания были бесценны. Я знала его привычки, его расписание, круг его деловых контактов, его слабые места — гордыню, уверенность в своей безнаказанности, болезненную щепетильность в вопросах репутации холдинга. Детские и юношеские воспоминания Виктории — бессмысленная вереница курортов, покупок и ссор с гувернантками — я отсеяла как информационный шум. Мне не нужно было знать, какую куклу она хотела в семь лет. Мне нужна была оперативная информация: как устроен этот мир, как в нем выживать, и как из него выбраться

И мир, собранный из обрывков знаний Виктории и моих собственных наблюдений при чтении романа, был чертовски интересен. Альтернативная Земля, начало XXI века. Демократия, биржи, корпоративные войны, желтая пресса. И вся эта конструкция пронизана магией. Магия здесь была наукой, ресурсом, инструментом. Ее изучали в университетах, на нее выдавали лицензии, ею лечили, с ее помощью двигали поезда и общались на расстоянии

Ее даром обладали не все, и это создавало чудовищное неравенство. Лекарь-манипулятор, способный срастить нервные окончания, был богом и царем. «Бездарный» санитар мог только подавать инструменты.

Артефакты — от самонагревающихся чайников до усилителей голоса — были везде. Но самые сложные, лечебные, были доступны лишь элите. Все упиралось в деньги и статус. Или в талант, пробивающий себе дорогу сквозь корпоративные барьеры, как это, видимо, предстояло сделать скромной Кристине Соколовой с ее «чистым видением».

Я вышла из ванны, и тело обдул теплый, ароматный ветерок из скрытых в стене вентиляционных решеток. Надевая просторный белый халат из невероятно мягкой ткани, я начала изучение обстановки.

Особняк Вороновых был не домом, а демонстрацией могущества. Бесконечные анфилады комнат, обставленных антикварной мебелью вперемешку с магическими артефактами. В гостиной камин был не настоящим — это был сложный световой проектор, создававший иллюзию пламени и дававший идеальное тепло.

Картины на стенах иногда шевелились, и это не было галлюцинацией — это были живописные кристаллы, записывающие короткий момент жизни. Я нашла библиотеку. Фолианты в кожаных переплетах соседствовали со стеллажами, уставленными сигарообразными кристаллами памяти.

Но компьютера, ноутбука, привычного мне интернета — не было. Связь осуществлялась через стационарные аппараты с трубками и кристаллическими передатчиками.

Никаких соцсетей. Никаких внезапных звонков от старых друзей. Никаких напоминаний в календаре о встрече выпускников. Меня там уже ищут? Уже нашли? Опознали? Прошли похороны? Мысль была настолько чудовищной и отстраненной, что не вызвала слез, только ледяное оцепенение где-то глубоко внутри. Я больше не могла даже оплакивать себя. Я была слишком занята, чтобы не умереть во второй раз.

Я прошлась по будуару, спальне, гардеробной — все это были апартаменты Виктории, ее личная территория в огромном особняке. Стиль — вычурный неорококо, слишком много позолоты, шелка и хрусталя. Безвкусица, продиктованная модой и желанием кричать о богатстве.

Кабинет Александра, куда я заглянула, был другим: строгий модерн, темное дерево, стальные вставки, функциональные артефакты на столе — вероятно, коммуникатор или что-то вроде того.

Дом был набит гибридными технологиями: саморегулирующийся климат-контроль, светильники, реагирующие на движение, магический лифт. Все работало бесшумно, обслуживая обитателей, как добрые джинны.

Мне нужен был план, ресурсы и выход. Сперва ресурсы.

Я вернулась в гардеробную. Помимо рядов одежды, здесь был сейф, встроенный в стену. Виктория редко его открывала, предпочитая кредитные кристаллы. Я сосредоточилась, выуживая из памяти комбинацию. Пальцы сами легли на магический замок — пластину с руническими символами. Я провела их в определенной последовательности, чувствуя слабый, едва уловимый толчок энергии в кончиках пальцев. Сейф открылся.

Внутри лежало то, что я искала. Паспорт на имя Виктории Захаровой-Вороновой, диплом об окончании престижного медфакультета, медицинская карта, полис. Банковские кристаллы — маленькие, мерцающие внутренним светом камни, привязанные к счетам. Пачка наличных в местной валюте — купюры с портретами каких-то ученых-магов. И несколько небольших артефактов в бархатных футлярах. Один выглядел как изящный браслет — «личный экран», создающий магический барьер от несанкционированного сканирования или слабых атак. Другой — серьга-коммуникатор. Третий — что-то вроде элегантного портсигара, но внутри лежали не сигареты, а набор тонких игл с рунической насечкой: медицинский аварийный набор, подаренный родителями на окончание университета.

Я нашла и шкатулку с украшениями. Одежду собирать пока не стала — это привлекло бы внимание прислуги.

Теперь нужен был адвокат. Я пыталась выудить из памяти Виктории хоть что-то полезное о семейном праве. Пусто. Она никогда не интересовалась этим.

Я взяла свой — вернее, ее — телефон. Устройство напоминало изящную трубку из черного эбонита и серебра, с небольшим кристаллическим экраном. Контакты. Я покрутила колесико вызова, пролистывая сохраненные номера.

«Мама», «Папа», «Сашенька» (у меня даже лицо скривилось), «стилист», «Массажист»… И тут — «Катя Л.» Катя Лебедева. Подруга детства. Вышла замуж за такого же богатого наследника три года назад. Год назад громко развелась, забрав, по слухам, изрядную часть состояния. Идеально.

Я набрала номер, придала голосу легкую, томную нотку, сымитировав манеру Виктории.

Трубку взяли почти сразу.

— Виктория? — голос в трубке звучал удивленно и чуть натянуто – мы давно не общались.

— Катя, привет. Извини, что беспокою, — сказала я. — Мне нужен совет. Не для себя, — добавила я чуть быстрее, — Одна наша общая знакомая… Ты ее знаешь, но я не могу назвать имени, она умоляла о конфиденциальности. Планирует развод, но ничего не смыслит в юридических тонкостях. Я сразу вспомнила про твоего блестящего адвоката. Не могла бы ты скинуть мне его контакты? Только, чур, абсолютно между нами. Она паникует.

На том конце провода повисла короткая пауза. Я почти слышала, как шевелятся извилины.

— Общая знакомая? Интересно, — в голосе Кати зазвучал явный интерес. — Ну, если деньги не проблема… Тогда только Марк Самойлов. Его фирма «Щит и Скипетр» вела мой процесс. Берет дорого, но выжимает из противника все, включая душу, если она прописана в брачном контракте. Работает чисто, без лишнего шума. Только, да, никому ни слова, что от меня.

— Естественно, — прощебетала я. — Сбрось мне его координаты? Ты меня просто спасаешь, она больше не знает, к кому обратиться.

— Сброшу. И… Вик, береги себя. Если что — звони.

— Спасибо, Катюш.

Я положила трубку. Через минуту телефон запищал — пришло сообщение с данными. Фирма, адрес в Техномагическом квартале, номер для связи.

Я набрала номер.

— Адвокат Самойлов, — ответил спокойный, профессиональный мужской голос.

— Здравствуйте. Мне рекомендовали ваши услуги по процессу развода. Мне требуется предварительная консультация. На условиях полной конфиденциальности. Я готова оплатить ваше время. Могу я записаться на личную встречу? Завтра, если возможно.

— Завтра утром в десять у меня есть окно, — после короткой паузы ответил адвокат. — Приходите по адресу: Невоград, Техномагический квартал, башня «Дедал», 5-й этаж.

— Буду, спасибо.

Я положила трубку. Первый плацдарм для отступления был подготовлен. В голове уже выстраивался план: встреча, оценка перспектив, открытие отдельного счета, поиск жилья…

В этот момент внизу щелкнула массивная входная дверь, послышались тяжелые, уверенные шаги по мрамору холла. Александр.

Я быстро закрыла сейф, спрятала сумку в глубину гардеробной и вышла в спальню.

Он вошел, не постучав. В руках у него был огромный, нелепый букет алых роз, который он держал так, будто это был чемодан с биологическим оружием. Его лицо, красивое и холодное, как маска, выражало раздражение. Он выглядел как человек, выполняющий неприятную, но необходимую формальность.

— Виктория, — произнес он, протягивая цветы. — Прости, что вчера был резок.

Я взяла букет. Они источали приятный аромат, так что я даже искренне улыбнулась, хоть никогда и не предпочитала розы.

Взгляд мужчины скользнул по комнате, по мне, и я увидела в нем то же самое: глухое, привычное раздражение. Никакой вины. Никакого раскаяния. Он притащил эти цветы, потому что так положено, чтобы замять скандал.

В горле Виктории встал бы ком обидных слез, и она начала бы кричать или плакать.

— Спасибо за цветы, Александр, — сказала я абсолютно нейтрально. — Я устала. Думаю, я рано лягу.

Он даже вздохнул с облегчением, что не придется разыгрывать долгую сцену примирения. Кивнул.

— Хорошо. Отдыхай.

После ухода Александра я не легла. Сон был последним, чего я хотела. Вместо этого я села за туалетный столик, теперь украшенный кричащим букетом, и начала систематизировать информацию.

Виктория Захарова-Воронова числилась «ведущим лекарем-диагностом» в элитной клинике «Гиппократ», которая, разумеется, входила в холдинг «Воронов-Медикал». Я порылась в памяти, вытаскивая детали.

Клиника «Гиппократ» являлась типичным образцом медицины для элиты этого мира. Белоснежное здание в неоклассическом стиле в самом престижном районе Невограда, острове Элизиум. Персонал в безукоризненных униформах, похожих на модную одежду. Пациенты — члены парламента, жены олигархов, звезды магического и обычного спорта.

Медицина в этом мире основана на магии, которая доминирует над традиционными методами и определяет жёсткую социальную иерархию. В основе системы лежит прямое энергетическое воздействие — лекарь с врождённым даром направляет поток маны (магической энергии) через ладони в тело пациента, чтобы ускорить заживление ран, срастить переломы или остановить кровотечение.

Диагностика проводится через магическое сканирование — одарённый специалист может «видеть» внутренние повреждения без инструментов.

Обезболивание и седация также осуществляются магически.

Артефакты (усилители, пробудители дара) могут временно повысить способности лекаря, но их неконтролируемое использование грозит потерей дара, психическими расстройствами или смертью.

Существовала и «традиционная» ветвь — то, что в моем мире называлось просто медициной. Хирургия инструментами, фармакология, физиотерапия. Здесь она считалась чем-то устаревшим, «варварским», но в то же время — необходимой подпоркой. Ее применяли, когда магия была неэффективна (редкие случаи магического иммунитета у пациентов), или когда требовалась грубая механическая работа — сложные многооскольчатые переломы, например. Или когда нужно было сэкономить: магическое лечение стоило в разы дороже.

Социальная структура медицинского персонала была жесткой. На вершине — лекари-маги, разделенные по уровням мастерства (от 1 до 5). Виктория, обладая слабым даром и нулевой мотивацией, формально числилась на первом, начальном уровне. Формально она была «заведующей», по факту – в клинике не появлялась.

Мое решение созрело мгновенно и было железным. Уволиться, причем немедленно. Работать в заведении, которым владеет Александр, быть у него на виду, зависеть от его подачек даже в этой сфере — нет, это полностью противоречило планам. К тому же, посещая клинику, я могла случайно столкнуться с будущими ключевыми фигурами сюжета, вроде той самой Кристины Соколовой, которая, если память не изменяла, должна была вот-вот устроиться туда же стажером-диагностом.

В памяти Виктории, да и во всем идиотском романе, дар Кристины Соколовой преподносился как нечто уникальное и возвышенное: «редкий дар чистого видения». Мол, видит она не просто энергетические потоки, а самую суть, душу человека, все болезни и помыслы.

На следующее утро я оделась с особой тщательностью, надев костюм, который не выглядел ни вызывающе дорогим, ни нарочито скромным. Внутрь сумочки из мягкой кожи я положила паспорт, диплом, все найденные в сейфе банковские кристаллы, медицинскую карту и пачку наличных. Надела браслет-экран, настроив его на минимальную, ненавязчивую защиту от сканирования. Серьгу-коммуникатор оставила дома — она была привязана к домашней сети, и по ней Александр мог легко отследить мои перемещения.

Из-за двери, ведущей в мои апартаменты, доносились приглушенные голоса. Женский голос, резкий и властный, отдавал короткие распоряжения прислуге. И низкий баритон Александра, отвечающий что-то сухое и почтительное.

Свекровь. Ирина Леонидовна Воронова являлась обычно ранним утром, чтобы «позавтракать с семьей». Под семьей подразумевались она, Александр, и Виктория в роли безмолвной, виноватой во всем куклы. Завтрак превращался в изощренный допрос под соусом едких замечаний о внешности, манерах, бездетности и бесполезности невестки. Виктория краснела, лепетала что-то невнятное, а потом, оставшись наедине с мужем, закатывала истерику, что лишь укрепляло его презрение и давало свекрови новые козыри для будущих уколов.

Я спустилась по лестнице. В столовой, за длинным столом, накрытом белоснежной скатертью и сервированном фарфором с гербом Вороновых, сидела Ирина Леонидовна. Она была воплощением ледяной элегантности: строгий костюм из тонкой шерсти пепельного цвета, белоснежная блуза, волосы, убранные в безупречную гладкую прическу, и лицо, на котором годы оставили лишь тонкую сетку морщин у глаз и жесткую складку у рта. Она о чем-то говорила с Александром, который сидел во главе стола, погруженный в чтение газеты. Его ответы были односложными.

Мой вход прервал ее монолог. Холодные, светло-серые глаза медленно обернулись ко мне, оценивающе скользнули с головы до пят.

— Виктория, наконец-то, — произнесла она, не утруждая себя приветствием. — Мы уже начали. Ты, как всегда, не считаешь нужным соблюдать распорядок дня. Александр так много работает, его день расписан по минутам, а ты позволяешь себе валяться в постели.

Прежняя Виктория тут же бы вспыхнула, начала оправдываться или, наоборот, нападать.

Я подошла к столу, спокойно кивнула слуге, который тут же подвинул для меня стул. Села, расправила салфетку.

— Доброе утро, Ирина Леонидовна. Вы, кажется, ранняя пташка.

Я налила себе кофе из серебряного кофейника, который сам поддерживал идеальную температуру напитка. Мой тон был абсолютно нейтральным, деловым.

Свекровь слегка приподняла бровь. Александр оторвал взгляд от газеты, мельком глянув на меня с легким удивлением.

— Я всегда завтракаю с сыном, когда у меня есть возможность, — отрезала она, отломив крохотный кусочек бисквита. — В здоровой семье принято начинать день вместе. Но тебе, пожалуй, этого не понять. Твои родители, кажется, предпочитали отдельные апартаменты и свободу друг от друга. Что, впрочем, объясняет многое.

Старая добрая тема: неполноценная, распущенная семья Захаровых против аристократичной, сплоченной династии Вороновых. Удар ниже пояса, и всегда болезненный для Виктории.

Я сделала глоток кофе. Вкус был превосходным. Затем поставила чашку на блюдце с легким, но четким звоном.

— Удивительная наблюдательность, Ирина Леонидовна, — сказала я с легкой, почти дружеской улыбкой. — Вы абсолютно правы. Мои родители действительно ценили личное пространство и взаимное уважение. Возможно, поэтому их брак просуществовал тридцать пять лет без громких скандалов. Думаю, это достойный пример для подражания. Не находите?

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением магического чайника на буфете. Александр медленно опустил газету и посмотрел на меня с неподдельным удивлением. Ирина Леонидовна замерла с кусочком бисквита на вилке. Ее лицо застыло, но в глазах вспыхнули острые, холодные искры.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — её голос, обычно властный и ровный, стал выше, острее. — Ты забываешь, кто ты и где ты находишься? Ты — никто в этом доме! Ты — несчастная ошибка моего сына, которую он терпит из вежливости!

Я сделала глоток кофе. Горечь была приятной, бодрящей.

— Я ни на секунду не забываю, кто я. Я — Виктория Воронова, и на данный момент, согласно брачному контракту и законам Невограда, я имею полное право находиться в этом доме и… «валяться» в своей постели столько, сколько сочту нужным

— Мама, успокойся, — сказал Александр безразлично.

— Успокоиться?! — Ирина Леонидовна обернулась к нему, и её взгляд был полон такого бешенства, что даже он слегка откинулся в кресле. — Она оскорбляет меня в моём же доме! Она издевается! И ты позволяешь ей! Из-за неё этот дом уже три года — не семья, а бардак! Из-за её истерик, её пустых трат, её бесплодности! Она даже наследника дать тебе не может! Бесполезное, никчёмное создание!

Слово «бесплодность» она вонзила в воздух, как нож. Это была её любимая, самая болезненная тема. В прошлом такие выпады всегда заканчивались для Виктории слезами и унижением.

Я поставила чашку на блюдце с тихим звоном.

— Моя способность или неспособность к деторождению — вопрос, который следовало бы обсудить с вашим сыном и компетентными врачами, а не использовать как дубину за завтраком. Что же касается семьи… — я сделала паузу, глядя прямо на нее. — Разводить склоки и нагнетать атмосферу — это как-то… мелко, не находите? Для дамы вашего статуса.

— Ты забываешься, девочка. Ты говоришь со мной в таком тоне? Ты, которая ничего из себя не представляет без нашей фамилии?

— Странно. А я всегда думала, что соответствовать фамилии — значит иметь честь и достоинство. Не унижать тех, кто не может ответить. Не пытаться контролировать каждый шаг взрослых людей, пряча собственную неудовлетворенность жизнью за маской семейных традиций.

В столовой стало так тихо, что слышно было, как за окном щебечет какая-то птица. Лицо Елены Аркадьевны побелело, а затем налилось густым, нездоровым румянцем. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из ее горла вырвался лишь хриплый, свистящий звук. Она схватилась за воротник блузки, глаза расширились от паники и непонимания. Пальцы дрожали.

— Мама? — Александр отодвинул стул, его бесстрастная маска наконец треснула, обнажив растерянность.

Ирина Леонидовна закатила глаза и стала медленно оседать на столе, опрокидывая вазочку с джемом.

Я действовала на автомате, вскочила, обошла стол и оказалась рядом с ней еще до того, как Александр успел встать.

Гипертонический криз. Судя по окраске лица, внезапный скачок давления на фоне стресса. Риск инсульта.

Руки сами потянулись к ее вискам. Воспоминания Виктории о базовых манипуляциях наложились на мои глубокие знания физиологии. Я не умела «видеть» потоки маны, как настоящие лекари. Но я точно знала, что нужно сделать: расслабить спазмированные сосуды, снизить частоту сердечных сокращений, убрать паническую атаку.

Я закрыла глаза на секунду, отсекая все лишнее: и собственное напряжение, и удивленный взгляд Александра, застывшего на полпути. Внутри, в глубине этого нового тела, я ощутила слабый, едва заметный резервуар — тот самый «дар» Виктории, дремавший и почти атрофированный от неиспользования. Я использовала самую простую, банальную способность к направлению магической энергии. То, чему учат всех медиков-первокурсников для оказания первой помощи.

Я представила конкретные физиологические процессы. Сосуды головного мозга, сжатые в тисках спазма. Сердце, бьющееся в бешеном ритме. Я мысленно нарисовала картину: плавное расширение, замедление, глубокий, ровный вдох. И направила туда свой слабый, но очень сконцентрированный импульс, имитирующий действие хорошего гипотензивного и седативного препарата.

Мои пальцы на висках свекрови слегка потеплели. Я почувствовала под ними резкую, хаотичную пульсацию, которая постепенно, с трудом, начала выравниваться и замедляться. Цвет лица Елены Аркадьевны из багрового стал переходить в бледный, но уже не смертельный, а просто испуганный. Она судорожно глотнула воздух, глаза сфокусировались на мне. В них был ужас, стыд и что-то еще, очень похожее на потрясение.

— Глубоко вдохните, — сказала я ровным, спокойным тоном, каким говорила с пациентами в реанимации. — Медленно. Выдохните. Еще раз.

Она, повинуясь, сделала несколько дрожащих вдохов. Дыхание выравнивалось.

— Что… что ты сделала? — хрипло прошептала она.

— Оказала первую медицинскую помощь, — так же ровно ответила я, убирая руки. — Вам следует сегодня избегать стрессов, Ирина Леонидовна. И, на всякий случай, вызвать вашего личного лекаря для контроля давления. Вы же не хотите реальных проблем со здоровьем из-за пустых переживаний.

Я отошла от стола, чувствуя легкую слабость в ногах — отдача от использования незнакомой магии.

Александр смотрел на меня так, будто видел впервые. Его привычная маска высокомерного безразличия исчезла. Он смотрел на мои руки, потом снова в глаза.

— Откуда ты… — начал он, но не закончил.

— Я закончила медицинский, Александр. С отличием, — напомнила я ему, возвращаясь к своему месту. — Вашей матери нужен покой. Я думаю, наш семейный завтрак закончен.

Я допила чай, встала и, не глядя больше ни на кого из них, вышла из столовой.

Я прошла в свою гардеробную, закрыла дверь и облокотилась о прохладную поверхность встроенного шкафа, чувствуя, как только что испытанное мной удовлетворение стремительно уступает место тревоге.

Что я наделала? Не время было качать права и демонстрировать силу воли. Я — посторонний в этом теле, в этом мире, со мной произошел системный сбой, а я веду себя так, будто у меня есть надежный тыл и право на ошибку. Показать характер? Зачем?

Любое отклонение от сценария — как камень, брошенный в воду. Круги неизбежно разойдутся, и я не могу предсказать, куда вынесет этот новый поток. Сейчас мне нужна была не героическая стойкость, а тишина, возможность незаметно подготовить побег. А я вместо этого бросила вызов прямо в логове врага. Идиотка.

Я вызвала лифт, спустилась в подземный гараж. Ряды машин, каждая из которых являла собой шедевр техномагического искусства, сверкали под светом хрустальных светильников. Я нашла свой солидный, темно-синий седан с усиленными защитными чарами. Ключ от него висел на соответствующем крючке. Система распознала мой биометрический след, и дверь беззвучно отъехала в сторону.

Техномагический квартал Невограда резко контрастировал с утопавшими в зелени бульварах Элизиума. Архитектура стремилась вверх — стекло, сталь, редкие породы дерева, пронизанные светящимися руническими узорами.

Башня «Дедал» была одной из самых высоких, ее шпиль терялся в низких облаках. На пятом этаже, за дверью из матового стекла с гравировкой «Щит и Скипетр», находился офис.

Меня встретила секретарь — молодая женщина с идеальной прической и внимательным, непроницаемым взглядом.

— Я к адвокату Самойлову, у нас назначена встреча, — сказала я.

— Проходите, господин Самойлов вас ждет.

Кабинет адвоката был образцом сдержанной, дорогой функциональности. Панели из темного дуба, встроенные книжные шкафы с юридическими фолиантами и рядами кристаллов памяти, массивный письменный стол, на котором царил идеальный порядок.

Марк Самойлов оказался мужчиной лет сорока пяти, с седеющими висками и острым взглядом. Он оценил меня быстрым, профессиональным взглядом, когда я вошла, и жестом пригласил сесть в кожаное кресло напротив.

— Марк Самойлов, — представился он. — Рад вас видеть. Чем могу быть полезен?

Я села, положила сумочку на колени и, не отводя взгляда, начала говорить спокойно и четко.

— Я нахожусь в браке с Александром Вороновым. Брак был заключен по расчету, с подписанием брачного договора. Я не была достаточно осмотрительна и не привлекала независимого юриста при его составлении. Сейчас я понимаю, что условия договора для меня кабальные. Мне нужна экспертная оценка: что я могу сделать в данной ситуации, и какие у меня есть варианты для максимально возможного сохранения активов в случае развода. Конфиденциальность — абсолютный приоритет.

Самойлов кивнул, его пальцы потянулись к одному из ящиков стола. Он извлек тонкую папку из плотной бумаги.

— Стандартная процедура. Для начала мне потребуется копия вашего брачного договора для изучения. Она у вас имеется?

Я достала из сумки и положила перед ним брачный контракт. Толстая папка в кожаном переплете, страницы испещрены не только текстом, но и сложными руническими формулами, которые светились тусклым золотым светом. Документ был магически заверен, и любое его нарушение влекло за собой ощутимые последствия.

Самойлов надел тонкие полупрозрачные перчатки из материала, блокирующего случайный энергообмен, и принялся изучать. Он листал страницы медленно, временами проводя пальцем над рунами, наблюдая за их реакцией. Его лицо оставалось невозмутимым, но я заметила, как чуть сжались его губы, когда он дошел до ключевых разделов.

— Стандартный для вашего круга документ, — наконец произнес он, отодвинув папку. — Если не сказать — образцово-показательный в своей… жесткости. Изначально составлен юристами семьи Вороновых, ваши родители вносили лишь некоторые поправки, связанные с материальными гарантиями для вас. Основной смысл прост: в случае расторжения брака по инициативе любой из сторон, все имущество, нажитое в браке, включая подарки, остается у стороны, чьи активы его породили. Проще говоря, вы уходите с тем, что принесли с собой: ваши личные счета, драгоценности, подарки от родителей. Все, что связано с Александром Вороновым и его холдингом, включая этот особняк, автомобили, акции, доходы — остается у него.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

— Выходит, если я захочу развестись, то получу назад свое приданое и уйду в никуда, — констатировала я без эмоций.

— Именно. Более того, — он перевернул страницу, — здесь есть пункт о «дискредитирующем поведении». Если будет доказано, что одна из сторон своими действиями нанесла серьезный ущерб репутации или деловой репутации другой стороны, то пострадавшая сторона имеет право требовать дополнительной компенсации за моральный вред, размер которой определяется судом, но с учетом оговоренного минимума. В вашем случае это сумма, сравнимая с годовым доходом средней клиники холдинга. Ваши родители, насколько я понимаю, подписывали это, будучи уверены, что дискредитировать репутацию могущественного Воронова вы не сможете в принципе.

— А что насчет измены? — спросила я прямо. — Если она будет доказана.

Самойлов наклонился вперед, его взгляд стал острым, профессионально заинтересованным.

— Тогда ситуация кардинально меняется. Вы становитесь пострадавшей стороной в рамках пункта о дискредитации. Его измена, будучи доказанной и, главное, став публичным достоянием, нанесет удар по его репутации. Вы сможете не только требовать компенсацию за моральный вред, но и оспорить некоторые имущественные разделы контракта, представив его действия как злонамеренные и нарушающие изначальный дух соглашения. Вам, возможно, не удастся «содрать егошкуру», учитывая мощь его юридической машины, но добиться очень комфортного отступного — да. Особенно если действовать быстро, решительно и до того, как он опомнится.

Он откинулся на спинку кресла.

— Но должен вас предупредить, Виктория. Охота за такими доказательствами в мире, где ваш муж вращается, — дело крайне дорогое и рискованное.

— Я готова ко всему, что выведет меня из этой ситуации с максимальной прибылью, — ответила я твердо. — Я хочу заключить с вами договор на правовое сопровождение. Всю подготовку, анализ, поиск специалистов для сбора информации ведете вы. Я оплачиваю ваше время и все расходы. Мое условие — абсолютная конфиденциальность. Александр не должен ничего заподозрить, пока мы не будем готовы предъявить доказательства. Я не буду информировать его о начале процедуры развода или о своих намерениях до того момента, как вы скажете, что все козыри у нас на руках.

Адвокат внимательно меня выслушал, его пальцы постукивали по столу.

— Это разумная стратегия. Вы готовы начать и финансировать процесс, не зная, будет ли результат?

— Я готова заплатить за саму возможность этого результата, — ответила я. — И за то, чтобы у меня был человек, который знает все детали и будет готов действовать мгновенно, когда наступит момент.

— Хорошо, — кивнул Самойлов. — Тогда я подготовлю договор об оказании юридических услуг. В нем будет прописана почасовая ставка, отдельный фонд на оперативные расходы, который вы пополните, и мое обязательство о неразглашении. Подпишем его сегодня с применением конфиденциального заклятья. После этого я начну предварительный анализ: изучу бизнес-структуры Александра, выявлю возможные слабые места, подготовлю список проверенных частных детективных агентств, специализирующихся на таком уровне дел. Как только вы обеспечите финансовую сторону, мы начнем действовать.

Час спустя я вышла из башни «Дедал» с экземпляром договора в сумке. Документ был подписан и скреплен не только чернилами, но и легким, едва видимым свечением персональных печатей, которые оставили магическую метку о заключении сделки. Я чувствовала смесь напряжения и удовлетворения. Первый шаг к юридической свободе был сделан.

Теперь следовало обеспечить финансовую независимость, хотя бы на первое время. Согласно моим вчерашним изысканиям в памяти Виктории, у меня, вернее у нее, был личный счет, но его размеры были скромными по меркам Вороновых. Основные деньги шли через Александра. Однако, он дал Виктории кредитный кристалл с лимитом, привязанный к одному из его корпоративных счетов, для «мелких текущих расходов». Под мелкими расходами подразумевались покупки одежды, украшений, оплата спа-процедур — суммы в десятки, а то и сотни тысяч в месяц. Лимит был огромен, и Виктория пользовалась им бездумно.

Я направилась в ближайший банк, один из тех, что обслуживал элиту. Мраморный зал, тишина, нарушаемая лишь мягким перезвоном кристаллов, висящих над столами менеджеров. Меня, как супругу Воронова, узнали мгновенно и проводили в отдельный кабинет.

— Я хочу снять крупную сумму наличными, — сказала я управляющему, моложавому мужчине в безупречном костюме, и положила на стол тот самый темно-синий кредитный кристалл.

— Конечно, госпожа Воронова, — кивнул он, взяв кристалл и вставив его в углубление на столе. Над столом всплыл голографический интерфейс с цифрами. — Какую сумму вы хотите снять?

Я назвала цифру. Управляющий чуть заметно поднял бровь. Это было больше, чем Виктория обычно снимала за раз, но все еще в пределах лимита и не настолько, чтобы вызвать автоматическое оповещение Александра — такие правила были установлены для удобства, чтобы муж не отвлекался на каждую крупную покупку жены.

— Основание для снятия? — вежливо осведомился он, как того требовали правила.

— Покупка предметов искусства на предстоящем аукционе, — легко солгала я, вспоминая, что в памяти Виктории действительно была информация о таком мероприятии на следующей неделе.

Объяснение устроило управляющего. Через несколько минут мне выдали несколько плотных конвертов из специальной бумаги, блокирующей магическое сканирование, и небольшой дипломат из зачарованной кожи. Внутри лежали пачки купюр. Суммы, которой с лихвой хватило бы на несколько месяцев безбедной жизни в дорогой квартире, на оплату услуг адвоката и детективов, и еще осталось бы на черный день.

Деньги давали время. Время, чтобы найти жилье, время, чтобы адвокат начал свою работу, время, чтобы не метаться в панике, когда все рухнет.

Пока машина скользила по улицам Невограда, я смотрела в окно. В голове уже строились дальнейшие планы.

Снять квартиру. Не через агентство, а найти что-то самостоятельно, возможно, через те же теневые каналы, которыми будет пользоваться Самойлов.

Постепенно, осторожно вывозить из особняка самые необходимые вещи: документы, медицинский набор, простую, неброскую одежду.

И ждать, когда в жизнь Александра войдет Кристина Соколова. Ждать, когда он совершит свою ошибку. А затем действовать быстро и безжалостно.

Пока я вела машину по набережной, парковала её и поднималась на лифте в свои апартаменты, внутри меня держалась напряженная собранность. Я продумала шаги, оценила риски, нашла союзника в лице юриста. Но стоило тяжелой двери с магическим замком закрыться за мной, отсекая внешний мир, как эта собранность рассыпалась в прах, и на меня навалилось все, что я до сих пор успешно от себя отгоняла.

До этого меня спасала необходимость действовать: разобраться в ситуации, найти адвоката, добыть деньги, противостоять Александру и его матери. Дела заставляли мозг работать на конкретных, сиюминутных задачах, не оставляя места для рефлексии. Теперь, когда первый этап подготовки был формально завершен, наступила пауза. И в эту паузу хлынуло осознание всей чудовищности моего положения.

Мое настоящее «я», Лика, тридцатипятилетний врач с хорошим стажем, с друзьями, коллегами, с уютной квартирой, с утренним кофе в термосе перед сменой, — все это было стерто. Уничтожено падением какого-то идиотского рекламного щита по вине какого-то космического «пылесоса». Моя жизнь, мои планы, мои маленькие, но такие важные для меня победы и неудачи — все это перестало существовать. Я оказалась вырванной из своей реальности и втиснутой в чужую, с чужим телом, чужими воспоминаниями и абсолютно враждебным окружением.

Вечер прошел в полной прострации. Я не могла заставить себя есть. Не могла читать. Я просто сидела, а потом лежала, уставившись в потолок, пока за окном день не сменился ночью. Мысли путались, цепляясь за абсурдные детали: запах кофе в моей старой кружке, лицо соседки по лестничной клетке, звук дождя за окном моей настоящей, потерянной квартиры. Тоска была тупой, всепоглощающей, парализующей.

Когда наступила ночь, я поняла, что не усну. Мысли, от которых я бежала днем, теперь набрасывались на меня в темноте с утроенной силой. Воспоминания о моей жизни накладывались на обрывки жизни Виктории, создавая мучительный, сюрреалистичный коллаж. Я ворочалась, пока шелковые простыни не спутались в тугой узел вокруг ног.

В конце концов, я поднялась, нашла в ванной среди прочих флакончиков снотворное — дорогое, мягкое, без побочных эффектов, как уверяла этикетка. Я приняла двойную дозу. Физическое тело Виктории подчинилось быстро, погрузившись в тяжелый, безвидный сон, но моё сознание, казалось, зависло где-то на границе, наблюдая за этим отстраненно и с отвращением.

Утро пришло серым и недобрым. Я проснулась от резкого, назойливого звона в уши — побочного эффекта местного снотворного, как тут же подсказала память Виктории. Голова была тяжелой, мысли вязкими, как патока. Желание повернуться на другой бок и снова провалиться в небытие было почти физическим. Казалось, поднять веки — непосильная задача. Зачем? Ради чего?

Я лежала, уставившись в узор на балдахине, и чувствовала, как апатия затягивает меня, как трясина. Это было опасно. Очень опасно. Я знала это состояние. Видела его у пациентов, потерявших волю к жизни. Если я сейчас позволю себе сдаться, то уже не поднимусь. И тогда сценарий романа исполнится с фатальной неизбежностью: сумасшедший дом, наркотики, смерть в грязи.

Но что могло заставить меня подняться? Тоска по дому не работала — она лишь тянула на дно. Страх смерти? Он был приглушенным, абстрактным. Тогда что?

Я заставила себя думать.

До начала основных событий романа — до того самого ужина, где Александр и Кристина встретятся, — оставалось совсем немного. Если я хочу вырваться из этого брака, а не быть выброшенной из него на улицу обанкротившейся сумасшедшей, мне нужно было действовать.

Если я проваляюсь здесь в депрессии, то проснусь уже в мире, где сюжет набрал необратимые обороты.

Мысль о том, что время работает против меня, наконец прорезала толщу апатии, как скальпель. Нет, я не могу просто ждать. Я должна действовать. Нужно было встретиться с детективом, которого наймёт Самойлов, и дать ему конкретные указания, не раскрывая, откуда у меня информация. Нужно было искать новое жильё — тихое, незаметное, куда можно будет переехать в день икс. И мне нужно работать. Не для денег — деньги у меня теперь были, — а для восстановления профессиональной идентичности.

И, что самое сложное и неприятное, нужно было думать о Глебе.

Именно эта мысль заставила мои мышцы наконец напрячься. Я медленно, преодолевая тяжесть в каждой кости, села на кровати. Потом встала. Сделала несколько шагов к окну, распахнула шторы. Слепящий серый свет хлынул в комнату.

Я приняла душ, на этот раз обжигающе холодный, чтобы прогнать остатки снотворного и саморефлексии. Заставила себя съесть кусок тоста и выпить кофе. Еда казалась безвкусной, но она давала силы.

Затем вернулась к размышлениям о том имени, что затерялось среди любовной чепухи романа – Глеб Орлов.

Была в романе и детективная составляющая, введенная, очевидно, для придания глубины и напряжения.

Череда загадочных, жестоких убийств, которые всколыхнули Невоград. Жертвами становились люди из разных социальных слоев, связанные, казалось, лишь одним — все они незадолго до смерти обращались за медицинской помощью. Расследование зашло в тупик, пока случайно, благодаря своему редкому дару «чистого видения», улики не обнаружила Кристина Соколова. Она же, естественно, в процессе раскрытия преступления сблизилась с Александром, а в финале, публично разоблачив маньяка, получила всеобщее признание и славу.

Преступником оказался Глеб Ростов, лучший друг Александра, военный лекарь, ныне работающий в одной из городских клиник.

В романе его изобразили стереотипным глупым злодеем, психопатом и маньяком, убивавшим, как выяснилось, не ради выгоды или мести, а «ради самого процесса», из скуки и чувства превосходства. Его разоблачение было ярким, но пустым театральным жестом, нужным лишь для того, чтобы возвысить Кристину и дать Александру еще один повод восхититься ее уникальностью.

Сейчас же Глеб был не абстрактным злодеем из книги, а реальным человеком. Он приходил в этот дом, ужинал за одним столом, шутил с Александром. В памяти Виктории он оставался слегка насмешливым, циничным, но в целом приятным в общении человеком. Он бывал у них дома, участвовал в редких совместных ужинах.

И вскоре он начнет убивать. Первое убийство, согласно хронологии романа, должно было произойти еще до знаменитой измены Александра с Кристиной. До того момента, который был мне жизненно необходим как рычаг для развода. Теоретически я могла бы попытаться предотвратить эти смерти. Сообщить в полицию анонимно. Предупредить кого-то.

Но предотвратить первое убийство означало сбить сюжет с его накатанной колеи ещё до ключевого для меня события — измены Александра. Если я вмешаюсь сейчас, если первое убийство не произойдет или маньяка поймают раньше, вся цепочка событий собьется. А главное — не будет того самого вечера, когда их обоих под воздействием посторонних веществ занесет не в ту дверь. Без этого эпизода, без доказательств его измены, мой план с адвокатом Самойловым терял главный козырь. Я оказывалась в ловушке собственного милосердия: спасти незнакомых людей ценой своей свободы, а возможно, и жизни, учитывая, чем закончилась для Виктории эта история в оригинале.

Это осознание оставило во рту горький привкус, более сильный, чем у остывшего кофе. Я отставила чашку, встала и подошла к окну.

Я строила стратегию, исходя из текста дешёвого романа, как будто мир обязан был подчиняться его кривому сюжету. Но мир, как я уже успела убедиться, был сложнее, плотнее, обладал собственной инерцией и массой неучтённых деталей. Например, адвокат Самойлов. Или свекровь, чуть не отправившаяся к праотцам за завтраком.

Магия, возведенная здесь в ранг науки, стала здесь главным инструментом социального расслоения. Дар, данный от рождения, определял не только профессию, но и место в иерархии, доступ к благам, саму возможность полноценной жизни. Бездарные — те, кто не мог ощущать и направлять потоки маны, — были обречены на положение вечных аутсайдеров, обслуживающего персонала для одаренной элиты. Медицина, та самая сфера, где я чувствовала себя как рыба в воде, здесь была пронизана этим неравенством насквозь. Лекарь-манипулятор высшего уровня, способный срастить нервные окончания или остановить внутреннее кровотечение силой мысли и жеста, становился божеством. «Традиционный» хирург, даже виртуозный, считался в лучшем случае умелым ремесленником, а в худшем — архаичным пережитком.

И на этом фоне, поверх этой сложной, живой реальности, был натянут примитивный каркас любовного сюжета.

И прежде чем делать что-то для этого мира, мне нужно было сделать что-то для себя. Для того, чтобы не потерять последние опознавательные знаки собственной личности в этом чужом теле.

Я встала, прошла в будуар к изящному письменному столу из красного дерева, нашла в ящике лист плотной, кремовой бумаги и взяла перьевую ручку, которая оказалась на удивление удобной в руке.

Я вывела заголовок: «Кто я и что я люблю».

Я люблю коньки. Холодный, гладкий лёд под лезвиями, ритмичный скрежет, когда ты набираешь скорость, и это чувство полёта, почти невесомости, когда все проблемы остаются где-то там, за бортиком. Я всегда каталась по воскресеньям на открытом катке возле старого парка, потом пила обжигающий глинтвейн в маленьком киоске, и пальцы от холода едва разгибались, чтобы удержать бумажный стаканчик.

Я люблю вязать. Это медитативное, почти механическое действие, когда ряд за рядом под спицами или крючком рождается что-то тёплое и осязаемое. Я вязала сложные узоры, ирландские кружева, свитера с косами. Половина шкафа в моей старой квартире была завалена мотками пряжи всех цветов. Вязала я обычно под старые детективные сериалы или аудиокниги.

Я люблю читать фантастику и хорошее фэнтези, где мир построен с внутренней логикой, а герои обладают интеллектом и моральными дилеммами. Книги с потрёпанными обложками стояли у меня повсюду — на полках, на тумбочке, в ванной. Я могла цитировать целые абзацы из Стругацких или Сандерсона.

И я любила вести блог. Я писала туда отзывы на книги, на фильмы, иногда срывалась на небольшие эссе о работе, о случаях в больнице, тщательно вымарывая все детали, которые могли бы кого-то идентифицировать. У меня было пара сотен постоянных читателей, с которыми я иногда спорила в комментариях. Это была моя отдушина, мой способ не сойти с ума от ежедневного столкновения со смертью и бумажной волокитой.

Я вывела эти пункты на бумаге чётким, почти каллиграфическим почерком, которым я не владела в своей прошлой жизни.

Когда я закончила, я положила ручку, сложила листок вчетверо и убрала его в потайной карман своей сумки. Это простое действие принесло странное, почти физическое облегчение.

Я напомнила себе, чем прекрасна жизнь.

Теперь нужно было заняться чем-то практичным, что продвинуло бы мой план вперёд.