Псарыня-боярыня и Серый полуволк

Огромная ярко-красная кабина грузовика неслась прямо на меня, вместо названия марки хромированным металлом сияло слово «Конец». Деваться мне было некуда да и никак — нога моя намертво застряла. Шпилька попала в трещину в асфальте. А я эти туфли только недавно купила, впервые выгулять надела. И вот: сначала мозоль натёрла, а теперь, кажется, умру. И всего-то надо шагнуть в сторону, нет, уже очень быстро прыгнуть. Но туфли-то! Туфли! Жалко же, новые совсем. А какие глупости приходят в голову вам перед самой смертью?

Может, что-то там из жизни и пронеслось перед глазами, я не заметила — страдала об испорченных туфлях и пыталась смириться с неизбежным. А глаза я просто закрыла.

Отчаянный, истерический гудок. Истошный визг тормозов. Грохот.

Три. Два. Один...

Ни-че-го.

Я открыла глаза. На меня неслась здоровенная серая псина. Оскаленная пасть, клыки в палец, глаза дикие и безумные. Или загрызёт, или снесёт, как та фура. Откуда-то со стороны, я не разобрала, донеслись испуганные крики, вопли. Ах ты ж...

Чисто на автомате, по привычке, выработанной годами, я сделала то, что умела очень хорошо. Я заорала:

— Лежать!

Псина замерла в полёте, как подбитая, рухнула, выполняя команду. Инерция, конечно, никуда не делась, псина проскользила на пузе ещё пару метров, прежде чем окончательно остановилась.

— Да, молодец! — воскликнула я и осеклась. У моих ног, преданно заглядывая мне в глаза, лежал самый настоящий волк. Совсем ещё молодой волк-дурак: глаза ошалелые, жёлтые, хвост «бум-бум-бум» по траве, уши остр... А, стоп. Одно ухо как положено — мохнатый треугольник, а второе... Сломанное? И вообще весь он был какой-то странный, несуразный, словно не совсем волк. Метис, что ли?

Я бы ещё долго размышляла, что это передо мной за зверюга, но ногам стало щекотно, а потом колко и больно. Я завизжала, запрыгала, потому что то — щекотное — полезло вверх. Угораздило же! Где мои туфли? Я ухитрилась попасть босыми ногами в муравейник! 

Покончив с танцами на муравьях, я огляделась. Надо же было понять, где я, собственно, нахожусь. Так. Поле, лес в некотором отдалении, с другой стороны то ли деревня, то ли декорации к фильму. С заметным отставанием от ситуации начали возникать логичные вопросы: где я, как я оказалась в этом где, что теперь делать и куда делись мои туфли?

Тем временем у меня за спиной кто-то всхлипнул. Мальчишка лет семи, тоненький, светленький, сидел в траве и тихо плакал, размазывая слёзы по щекам.

— Эй! — я бросилась к нему. — Тебя это чудовище напугало? Не бойся, вот я ему сейчас задам!

Мальчишка схватил меня за руку и отчаянно замотал головой, мол, не надо.

— Не он испугал? — удивилась я. Похоже, что нет. — А кто?

 Мальчик ткнул пальцем в меня. Ага. Это я что, такая страшная? С другой стороны, его можно понять: кажется, я появилась ниоткуда. И это я пока в состоянии шока, наверное. Вот сейчас немного освоюсь и тоже буду бояться.

— Гуляй, — сказала я полуволку, или кто он там. Тот радостно подскочил и начал нарезать круги около нас с мальчиком. Какой обалдуй он, всё-таки...

Появилось непреодолимое желание забиться в какую-нибудь норку и разреветься, но был ещё мальчик. Не могла же я его бросить одного, пусть даже с этой странной псиной? К тому же уже вечерело — кто его знает, когда в этой местности темнеет. По виду, вроде, родные широты, а по факту — не факт. Поэтому я глубоко вздохнула, отогнала навернувшиеся слёзы и спросила:

— Проводить тебя домой? Где ты живёшь?

Мальчик кивнул и показал на ту самую то ли деревню. Я взяла его за руку, поразмыслив, подозвала полуволка, сделала из ремня (тоже совершенно нового, почти ненадёванного!) ошейник с водилкой. Так мы втроём и отправились в путь.

А навстречу нам уже бежала целая толпа. Какие-то тётки в костюмах, похожих на русские народные, бородатые мужики. Все они что-то кричали, вопили, будто не могли определиться — благодарить меня за спасение мальчишки или обвинить в похищении. Кто-то клял полуволка волчьим ублюдком, кто-то грозил боярскими карами. Я даже как-то засомневалась, стоило ли сюда идти, может, там, ближе к лесу, безопаснее было.

Всех утихомирил ярым рыком мужчина средних лет. Он смерил меня внимательным взглядом, как рентгеном просветил. Полуволка на водилке оглядел, прищурился — оценил. Мне даже показалось, что усмехнулся одобрительно.

— Не бойся, девица. Дурного тебе не сделаем.Что боярича нашла да домой привела, так за то благодарствуем. Только время нынче неспокойное, а потому не обессудь, сведём тебя к боярину Пересвету. Так и нам спокойнее будет, и тебе безопаснее. Нечего в одиночку окрест шастать, — как отрезал, сказал.

Да я и не сильно-то против была, если честно. Может, там удастся разобраться хоть с чем-нибудь. Да и под крышей плакать удобнее.

— Как зовут-то тебя, девица?

Ну что ж... Здравствуйте, меня зовут Ярослава. Я кинолог и, кажется, я попала... Попала во всех смыслах.

Мальчика, Данечку, причитая и ахая-охая, увели мамушки-нянюшки, коих в той толпе было большинство. Несчастный мальчишка был этому совершенно не рад, такие отчаянные взгляды бросал он то на меня, то на моего провожатого, то на полуволка. Что-то кажется, что я его не в том направлении привела. Похоже, Данечка сбежал, а не потерялся. Упс, парень, неудобненько получилось...

Меня же и ставшего вдруг совершенно незаметным полуволка отвели к боярину.

Здесь меня ждало новое потрясение.

В принципе, я девушка застенчивая. Дерзкая, резкая иногда, не спорю. Но это по работе. А вот в жизни повседневной я как-то не очень уверенно себя чувствую. Флиртовать не умею, глазами хлопать, чтобы очаровать, тоже. Хотя, вообще-то, я на свидание шла, когда вот это вот всё со мной приключилось.

Ох, божечки, голова кругом! Ну так вот. Дядька тот, с рентгеновским взглядом, привёл меня в большую комнату, кабинет, горницу — как это у них тут называется, не знаю. К боярину, в общем.

— Что там у тебя, Колояр? — услышала я, и от голоса этого спине побежали мурашки — такая была в нём сила, такая спокойная уверенность.

— Да вот, боярин, девку тебе привёл. С Даном да полуволком в поле была, — мой провожатый подтолкнул меня вперёд, пред очи боярские.

Глянула я на того, кто мне навстречу встал, да так и замерла. Кажется, даже рот открыла самым некультурным образом. Никогда, никогда в своей жизни я не видела таких красавцев. Это был настоящий сказочный принц. Пардон, царевич... Ладно, боярин. Кудри — золото, глаза — синевы небесной, брови соболиные, тёмные. Рост, плечи... О, что это за плечи! Как это? Косая сажень, кажется? Такой он был этот боярин, породистый.

Стояла я, глазела и глупости разные думала: вот, мол, была бы сейчас на шпильках своих новеньких, не приходилось бы голову задирать — лишь так, взгляд поднять немного.  Хотя, на цыпочки привстать тоже... Так! Стоять, Нечаева (это я)! Размечталась она: плечи, цыпочки... Тебе б сейчас живой остаться. А глупости всё лезут и лезут: это хорошо, что я сегодня в платье, оно у меня васильковое, льняное, длинное, и волосы не в дульку собрала, а косу красивую заплела...

Боярин смерил меня хмурым взглядом, подошёл и бесцеремонно ухватил за подбородок — хотела бы, не вырвалась. Если у Колояра встроенный рентген, то у него и рентген, и КТ, и МРТ разом. Два рентгена даже и всё это.

Ох, Славка, ох, дура-дура. Посадят тебя сейчас в погреб или как ведьму сожгут — будешь знать. Размечталась она... Платье мятое, ноги босые и муравьями искусанные, коса дурацкая растрепалась.

Боярин хмыкнул и отпустил меня.

— Ты откуда такая взялась, девица?

— Я... Это... — я лихорадочно пыталась придумать, как объяснить своё появление. — Я... Я не помню. Я не знаю.

Вот так, бабуля, пригодилась мне наука твоих сериалов дурацких. Амнезия — наше всё.

— Как так? — удивились и боярин, и Колояр.

— Ну... Как зовут помню, а больше ничего не помню, — главное врать поубедительнее.

— Ладно... Допустим. А что в поле с бояричем делала?

— Ну... Это... Там собака бежала на меня, я и крикнула. Она и легла. А там мальчик этот... Ваш. Боится. Я и говорю, проводить, мол, тебя? Он кивает. Я и повела.

— А что за собака? — уточнил боярин.

— Да вот такая, — я было подняла руку, чтобы жестами описать, какая там собака была, и обнаружила, что всё ещё держу ремень с несчастным полуволком на другом его конце.

Полуволк робко заскулил, и мы, все трое, удивлённо на него воззрились. Ладно боярин, а мы-то с Колояром как могли про животину забыть? Это всё от нервов, думаю. И от беспокойства за юное поколение.

Боярин посуровел, хотя куда уж дальше.

— Значит, опять боярич в лес убёг? — спросил он моего провожатого. Тот понурил голову. — А пёс, значит, опять за ним пошёл?

Колояр снова ничего не ответил. Боярин прошёлся туда-сюда по горнице (всё-таки, это так называется), задумавшись, глянул на меня, как споткнулся взглядом.

— Девицу к Малуше отведи, пусть присмотрит, к делу приставит. Не гнать же её такую, беспамятную. И возвращайся — разговор есть.

— А полуволка куда, господин боярин? — пискнула я.

Боярин прищурился:

— А ты почём знаешь, что это полуволк, а не волк или пёс волчьей масти?

Помни, Славка, сожгут за ведьмовство! Не суйся, куда не надо.

— Да как-то показалось так. Может и не полуволк он...

— Полуволк, права ты. На псарню его отведут и привяжут покрепче, чтоб не сбегал боле. А ты ступай да оденься, что ли... Полунагая скачешь тут... Без исподнего, — божечки, когда он усмехается, то ещё краше становится, хотя шутка про «полу-» дурацкая.

Пристроили меня под начало ключницы Малуши. Что тут сказать? В принципе, я считала себя неплохой хозяйкой: квартира грязью не зарастала, готовить вполне себе получалось — не прям курочка-хлопотушка, но не хуже многих. Но не здесь, не здесь... Оказалось, что я безнадёжно избалована благами цивилизации — горячей водой и мылом, к примеру. И пылесосом. И стиральной машиной. Хотя, вообще, мне ещё повезло, что я летом тут очутилась — стирать бельё в летней реке куда приятнее, чем в проруби. Девчонки местные, то есть, девушки сенные, надо мной всё хихикали, хоть и помогали понемногу. А вот Малуша...

Малуша меня невзлюбила изначально. Только Колояр меня ей пред очи представил, как она скривилась. Сначала я подумала, что это из-за неприличного, в местных реалиях, внешнего вида. Потом — что из-за криворукости. Но, как показало время, Малуше я не нравилась в принципе.

С непривычки болели руки - я стёрла их до мозолей, — спина, ноги подкашивались. И это при том, что к нагрузкам мне не привыкать — я по целому дню на ногах и на свежем воздухе с собаками и их хозяевами. А там, знаете ли, всякое бывает.

А ещё сарафан этот. Нет, я ничего не говорю — это очень красиво и, если привыкнуть, наверное, удобно. Но я не привыкла! Путалась в подоле и нижней рубашке, но даже это ладно. А вот отсутствие привычных предметов нижнего белья... Своё, родненькое, едва удалось спасти — Малуша его сжечь хотела. Припрятала до лучших времён — запасного-то нет. Обходилась так, хоть и... Ой, ну не знаю, ну неудобно мне было так ходить. Я себя и так беззащитной чувствовала, а тут как последний бастион, как шпингалет на двери в комнату. И поддувало иногда.

В общем, не вышло из меня хорошей сенной девки. А ещё я не умею шить, вышивать, низать бисер, плести кружево, ткать, прясть, вязать и ещё кучу всякого женского не умею. Руки у меня низковато расположены, не из плеч растут, в этом смысле. По ночам я сворачивалась в клубочек на сундуке, который мне выделили вместо кровати, и тихонечко плакала в колени. И так паршиво и страшно, и не понятно, как из этого всего выбираться — и выберусь ли вообще! — так ещё и орут, то плетьми, то крапивой угрожают. А уж про тычки, щипки и злобное шипение я вообще молчу.

Однажды я заблудилась во дворе. А может и не заблудилась, а просто интуитивно пошла туда, где мне было бы хорошо и привычно — на псарню. Эх! Сюда бы мне. Собаки у боярина хороши. Тут тебе и борзые, и гончие. И лайки, и волкодавы. Каких-то я узнала — и в наше время, в нашем мире они выглядят почти так же, а про других узнала бы с удовольствием.

Прошлась я туда-сюда, улыбаюсь как дура. Лай, вой — ну я ж чужая, всё правильно. Прикрикнула пару раз — поутихли немного, поняли про меня правильно, почувствовали. Я даже плечи расправила, духом воспряла. Решено: попрошусь у боярина сюда перейти. Здесь от меня больше пользы будет. А аргументы я найду — в конце концов, ситуация с полуволком должна же на что-то намекать.

Кстати, о полуволке. Бедолага сидел в клетке, поодаль от остальных собак. Грустный, тихий. Правда, когда я сделала шаг к нему, оскалился и зарычал.

— Ты чего это, серый? — спросила я. — Не узнал?

По глазам было видно, что узнал, но не обрадовался. Впрочем, и скалиться перестал. Только следил за мной настороженно жёлтыми глазами. Потом печально вздохнул и отвернулся.

Я осторожно присела рядом с клеткой, не очень близко. Послушание полуволка при первой встрече могло быть разовой акцией и даже случайностью, лучше не напирать. Я старалась не буравить его взглядом, чтобы не беспокоить, но всё равно заметила, как серая спина потихоньку расслабилась, ухо сонно замерло на месте — полуволк заснул. Я бы посидела ещё, но яростный вопль Малуши: «Где эта...?!» — дальше там было неразборчиво, но понятно, что про меня. Вообще-то меня на кухню послали.

С того дня я старалась, когда только представлялась возможность, зайти к полуволку. Он встречал меня всё спокойнее и даже, вроде, благосклоннее. Да и собаки привыкали понемногу. Вот только один вопрос меня интересовал: за всё это время я никого из людей на псарне не встретила. Неужели у боярина нет псаря? Ха! Ну тогда им со мной страшно повезло.

***

Псарь, таки, был. Я, как обычно, сидела у клетки полуволка, подкидывала ему кусочки курицы — дружбу налаживала. И даже не заметила, как почти неуловимо изменилось настроение собак. Лёгкая настороженность сменилась радостным оживлением.

— Сидишь? — спросил меня кто-то из-за спины.

Полуволк глухо заворчал и отодвинулся вглубь клетки. Я обернулась: невысокий, но крепкий дядечка лет пятидесяти, или около того, смотрел на меня с хитрой усмешкой.

— Ну как, псинка-то приручается?

Я пожала плечами:

— Понемногу. А...

Дальше я ничего сказать не успела, потому что дядечка резко схватил меня за плечо и замахнулся. Полуволк взревел и кинулся на клетку — меня, что ли, защищать? Ух-ты... Дядечка рассмеялся, отпустил меня и погрозил полуволку:

— Но-но, ты мне ужо смотри... Бросается он, — потом повернулся ко мне. — Ты не серчай, девка, проверить хотел. Зверь-то к себе никого особо не пускает. Только вот боярича… да тебя.

Нового моего знакомого звали Никша, и был он боярским псарём. А что я его не заметила раньше, так я вообще очень внимательная. В кавычках. Никша меня ещё в первый раз заметил, просто лезть не стал — слухи о том, что я полуволка на ремне привела, разбежались быстро. Вот ему и интересно стало.

Хороший он оказался дядька, Никша этот, не злой. Коллега мой, в общем-то.

— Тебя-то как звать? Говорят ты не помнишь ничего.

— Имя помню, — вздохнула я. — Ярослава.

Хотя, стараниями Малуши, я начинала привыкать к прозванию «Эй, ты!».

— Ярка, значит...

— Слава, — ощетинилась я почти как полуволк.

Имя-то у меня красивое. Только дураков вокруг многовато было. Шуточка эта идиотская «Парочка — баран да ярочка» преследовала меня долго и бесила страшно. Потому что, вдобавок ко всему, был у меня одноклассник, он же друг, он же любовь моя первая — Серёжка Баранов. Ну понятно, да? Оба мы эту шуточку не любили.

— Слава так Слава. Ишь, гордая какая, — довольно усмехнулся в усы Никша. — Ты к зверюшке-то приходи. И ему хорошо, и тебе, я смотрю, радость.

Так при негласной поддержке боярского псаря и молчаливой благодарности его помощников Хныша и Зайца — до моего появления с полуволком приходилось возиться им — у меня появился вполне себе легальный доступ на псарню. Жизнь, кажется, начинала налаживаться.

А потом произошли события, которые окончательно укрепили меня в мысли, что из терема мне надо валить. И как можно скорее.

Заметив, что я приободрилась и повеселела, стерва-ключница совсем озверела. Может, она видела, как я ходила на псарню? Не знаю. Во всяком случае, Малуша сделала так, что никакого продыха у меня почти не было. Я не то, что до красавца-боярина, я до Колояра добраться не могла - издали только видела, а подойти... Только шаг в сторону, как летит цепная тётка с воплями про ленивую дуру. В иной день я буквально не видела дневного света — в тереме всё шуршала.

Однажды я встретила на подходах к горнице боярина незнакомую девицу. Нет, сначала я встретила самодвижущуюся перину с подушками наверху, а уже потом разглядела за ней невысокую такую девушку, тоненькую, как былиночка, остроглазую, на полевую мышку похожую. Как она это всё тащила? Я дева крепкая — и то усилия прилагала, когда перины взбивала, а тут — вот.

— Давай помогу, — сказала я и подхватила перину снизу. Девица испуганно пискнула, уронила всю свою ношу целиком мне на руки и шасть — убежала.

Странная какая-то. Что ж, значит, сама боярину отнесу. Заодно, кстати, разговор насчёт псарни заведу. Ну не дурак же этот Пересвет, хоть и красивый, ясно же, что с собаками у меня лучше получается, чем с хозяйством.

А перина, и правда, какая-то тяжеленная была. И пахло от неё странно. Эй! Травами какими-то или маслами, а не... Просто запах был тяжёлый, душный. Как боярин на этом спит? Ну, это его дело.

Встряхнула я перину, расправила, а из неё как что-то выпадет! Штуковина, похожая на змею из травы. Я от неожиданности ка-а-а-ак заору! Дверь распахнулась, и на мой крик вбежал сам Пересвет. Травяная змея ожила и ка-а-а-ак ринется на него. Я ещё громче орать. Пересвет змею ножом пополам перерубил, а она всё живая, всё ползёт. Тут и Колояр уже подоспел — на него змея ноль эмоций. Он её хвать, обе половины, замотал во что под руку попалось и унёс. Пересвету крикнул с места не сходить и ничего больше не трогать.

А боярин и не трогал, хотя, судя по всему, очень хотел потрогать меня за горло. А я-то тут ни причём! Хотела про девицу сказать — не успела. Колояр вернулся и давай ножом в подушки тыкать. Видно, что-то и там нашёл, потому что и к ним боярина не подпустил.

А там и Малуша подоспела. Окинула взглядом поле боя, меня заметила — я думала, её удар хватит, такое лицо она скривила. Как завизжит:

— Ах ты, мерзавка, ах ты стервь подорожная! Да что б ты провалилась, чтоб тебя кикимора придавила!

И орёт, и орёт. А потом выхватила то ли из рукава, то ли... Я не знаю, откуда. Хлыстик выхватила. И как давай меня им охаживать! Я от неожиданности даже забыла сопротивляться. Да там и боярин с Колояром на месте застыли. А ключница всё гнала меня, гнала прочь из горницы. Думала, убьёт. Потом меня кто-то схватил под белы рученьки и в подвал кинул. Там я и рыдала от боли, обиды и страха, пока не обессилела и не забылась сном.

***

Я не проснулась, я очнулась. Напротив сидел Колояр, суровый, строгий — мне ещё больше не по себе стало и ещё обиднее.

— Ну, сказывай, беспамятная, где сорниц взяла. Али сама плела?

— Со... Сорниц? Я вообще ничего не знаю. Я сама испугалась. Что это вообще такое было? Почему трава сама ползла? Это колдовство какое-то или что?

Как я сейчас хотела домой! Да вообще хоть куда-нибудь, где нормально, где привычно, где понятно более или менее.

Колояр оглядел меня с явным сомнением и зло усмехнулся:

— Ладно брешешь. Не знает она. Ты ж сама это всё в опочивальню и принесла. Или скажешь нет?

— Да мне перину эту девица какая-то бросила. Я ей помочь хотела, а она запищала и сбежала.

— Что за девица? — насторожился Колояр.

— Да я не знаю, первый раз видела. Маленькая такая, на мышку похожая. Новенькая, наверное.

Глаза сузил до щёлочек, встал и вышел стремительно.

Я повела плечами и чуть не завопила — больно. Отвратная тётка лупила со знанием дела и от души, если она у такой заразы может быть.

Колояр вернулся спустя -дцать моих попыток подняться. Технически я уже стояла на ногах: колени тоже ноги. И на руках. На четвереньках, в общем. На большее меня не хватило.

— Ты чего вскочила? Лежи, я тебе знахарку позвал.

— С-с-спасибо, — выдавила я, — я уж так как-нибудь....

Хмыкнул, мол, дело твоё, и снова сел напротив.

— Правду говоришь про девку-мышку. Другие её тоже видели. Только вот пропала она, никто не видел, куда побежала, где скрылась...

— Угу, извинения приняты, — поморщилась я и завалилась набок — тяжеловато на четвереньках долго стоять.

Колояр охнул, рванувшись ко мне, но, видя, что я, вроде как, в порядке, почти добродушно усмехнулся:

— Что ты за девка такая? Нраву дикого, говоришь чудно, ничего не умеешь... Откуда только взялась такая?

— Там, где была, умерла уже, наверное, — буркнула я и вдруг разревелась. Громко, отчаянно, некрасиво. Орала в сено и тряпьё, на котором лежала, колотила кулаками по земле, а боль от Малушиных ударов только подстёгивала. Успокоилась под осторожные прикосновения знахарки и ласковое её бормотание.

Дело, выражаясь по-нашему, по-современному (мне), замяли. Девчонку ту так и не нашли, Малуша никакого наказания за жестокое обращение с персоналом не понесла, меня оставили в тереме. Правда, ключнице всё-таки что-то да сказано было — меня она теперь обходила, все распоряжения через других девушек передавались. И на том спасибо. И к полуволку я теперь ходила вполне законно — откуп для невинно пострадавшей, видимо.

А потом случилась ещё вот что.
*********************

Дорогие и прекрасные! Книга пишется в рамках ! Будем рады видеть вас в наших историях! (Все книги 16+)

В одну из ночей в городе потравили почти всех дворовых собак. И на боярском дворе тоже. Странная вышла история. Если это было ворьё, то непонятно, за чем лезли — если у кого что и украли, то ерунду всякую, ничего ценного по местным меркам. Ну и вряд ли у них тут идейные догхантеры водятся... Город гудел, слухи ходили один другого хлеще. На Хныше лица не было — он караульными собаками у боярина занимался. Псы были огромные, страшные, но с ним — как щенки ласковые. И я не выдержала.

— Определи меня на псарню, дядя Колояр, — я собиралась вести деловой и серьёзный разговор, но в итоге взмолилась.

— О как! Племянница нежданная нашлась. А чего так?

— Да я по хозяйству никак, я с собаками лучше управляюсь. Вот спроси у Никши, он подтвердит — я полуволка почти приручила.

К разговору я готовилась, аргументы были убойные, но, конечно же, сбилась и вывалила на несчастного мужика всё разом — чему научить могу и собак, и людей, какие порядки новые завести можно. Колояр только и успевал, что хмыкать, удивляться да головой качать. Но разрешение я получила! Ура!

***

Никша сперва, конечно же, недоволен был — ему казалось, что я в его вотчину полезла. Пакостить не стал, но по мелочам трудности создавал. Пришлось договариваться.

— Я, Никша, в дела охотничьи соваться даже не подумаю, за это не бойся — ничего в этом не понимаю. Но что касается сторожевых собак — это теперь моё дело. Я этому знаешь, сколько училась? Да и тебе самому проще будет.

Согласился, не дурак же. Помощников мы с ним тоже, в итоге, поделили. Заяц с Никшей остался, а Хныш... С этим тоже побороться пришлось. Но тут я тоже не уступила. Как тут у вас принято, уже делали — результат налицо. Теперь по-моему будет. Так-то!

Ну и устроила я им тут! Ох и развернулась!  К исходу осени по струнке у меня и караульные ходили, и собаки. Общее послушание прошли, на защиту ставить начала. Но первое, с чем бороться стала, так это с привычкой подбирать всякую съедобную дрянь. И из чужих рук ничего не брать, а чужими считались все, кто не я, не Хныш, не караульный, за которым собака закреплена, и не боярин Пересвет. В итоге, когда вскоре после первого снега на боярский двор снова полезли какие-то лиходеи, их ждал огромный сюрприз — полностью игнорирующие лучшие куски съестного, собаки, молчаливые, яростные и стремительные. А Колояр получил трофей — несколько обрывков серо-зелёного тряпья и одно испуганного воришку. Вожак караульных собак — здоровенный лохматый кобель ростом с пони — прижал его к земле лапой и время от времени молча улыбался в лицо несчастному.

Пока я радовалась успеху своих воспитанников, Колояр хмурился. А уж когда пленник впал в какой-то странный сон, то ещё и встревожился.

— Сорники это, — бросил он, и недобрый шёпот побежал по двору.

Воришку в подвал заперли и присыпали сеном. Что это у них тут творится, странное такое?

Вообще-то размышлять о местных странностях времени у меня особо не было. Если я не гоняла по двору караульных с псами, если не спорила с Хнышем о собачьем рационе — он всё по-старинке норовил кормить, то есть почти не кормить вовсе или всякими помоями - то занималась с полуволком. И что-то мне подсказывало, что это было моим самым важным делом здесь. Ну, так я это чувствовала.

Полуволк был трусоват, упрям и плохо управляем. Хотя, чего я ожидала от случайного волчьего метиса? Но я же профессионал? Да, я профессионал. Поэтому вскоре общий язык мы с Серым нашли. Я даже хотела назвать его Серёгой — в честь бывшего. Это так приятно — командовать «Серёга, ко мне!», «Серёга, лежать!», «Фу, Серёга, фу!». Красота же! Но полуволк, при всех его сложностях и недостатках, был вполне себе обучаемый и смышлёный, а Серёга Баранов... Ну такой... Баранов. Поэтому полуволк остался Серым. А Серёгой был только когда сильно тупил. Это звучало: «Та-а-а-ак, Серёга!» или «Серёга, ну твою ж то...» Как-то так.

А ещё у Серого была какая-то странная, но очень крепкая связь с бояричем. С мальчиком Данечкой.

Дан — это такое короткое у него имя, а вовсе не Даниил, как я думала — то и дело куда-нибудь сбегал. Стоило его бесчисленным нянькам моргнуть, как мальчишка словно растворялся в воздухе и обнаруживался уже где-нибудь в посаде, а то и вовсе далеко за городом. Мы с Серым лично отлавливали его у городских ворот, вытаскивали из-под телеги заезжего купца и пару раз догоняли на том самом поле, куда я попала из-под колёс дурацкого грузовика. Дан каждый раз смущённо улыбался, молчал и прятал свои тёмно-синие глаза под пушистыми ресницами.

А ещё один раз, было это примерно в середине осени, ещё до событий с пойманным воришкой, Серый сорвался с команды, рванул через весь двор, на улицу и яростным рыком замер между мальчишкой и каким-то неприметным мужичком, протягивающим Дану ярко-красного леденцового петушка на палочке. Неприметный тип успел слинять, пока я бежала к ним с воплем: «Стоять!» Но его видела не только я — здоровенный караульный, парень с бычьей шеей, тоже мужичка этого приметил. Только бегал он не так быстро, как я. Зато кричал громче. Хотя и напрасно — мужичок как в воду канул.

Ох, какими словами ругался Колояр! Я таких вообще никогда не слышала. Какой разнос был устроен всем мамкам-нянькам, всем, кто в тот момент во дворе был, всем... Всем, кто попался под руку, в общем. Даже мне прилетело. Обидно, но, с другой стороны, понять дядьку можно — боярин бы с него десять шкур спустил бы и голову оторвал.

В общем, они там все шумели, ругались, охали да причитали, а я думала. И надумала вот что.

Ну что же, дорогие и прекрасные, вот  вы и познакомились с основными героями книги. Это я должна была написать ещё вчера, но как-то подрастерялась (хе-хе).
Думаю, вы уже поняли, что скучать в этой истории не придётся никому: ни самой Ярославе, ни тем, кто с ней связался или свяжется позже. Бояюсь даже, что вот этим тем местами вообще не сладко придётся. Ну посмотрим, понаблюдаем))) 
Присоединяйтесь, следите за событиями)) Вместе теплее!
Собирайте коллекцию огоньков из сказок нашего моба. Сегодня у меня для вас вот такая история, подставляйте ладошки, фонарики или в чём вы собираетесь хранить огоньки))

Это, конечно, была огромная наглость с моей стороны. Но как хороша идея! А главное, по моему профилю.

Колояр куда-то запропастился. Я на дворе поспрашивала — никто не знал. Пришлось в терем идти, хоть и страшно не хотелось.

С того дня, как Малуша отходила меня хлыстом, я там ни разу не появилась. Не хотелось как-то. Но куда было деваться? Не то, чтоб у меня там какие-то инстинкты материнские и иже с ними проснулись, но смутное беспокойство, когда я думала о Дане, меня не отпускало.

Стоило мне только подняться на крыльцо, стоило только пройти несколько шагов в направлении приёмной, или как это у них там называлось, как на меня из-за спины разъярённой тощей курицей бросилась Малуша:

— Чего припёрласссь? Убирайссся, песссья девка, погань немытая!

Не курица — гадюка.

— И тебе доброго денёчка, добрая женщина, — оскалилась я. — Не подскажешь, как Колояра найти? Больно он мне надобен.

Ключница зашипела как спущенное колесо той клятой фуры, которая меня сюда забросила. Я-то уже знала, что ей настрого запрещено меня трогать.

— Ах ты!.. — и смолкла, глаза опустила и ретировалась как-то очень быстро.

— И на том спасибо, — сказала я, развернулась, чтобы продолжить путь туда, куда собиралась изначально, и тут же уткнулась в широкую мужскую грудь. Это был вовсе не Колояр. Это был боярин Пересвет. Здрасте, давно не виделись.

А не виделись и правда давно. Так близко, во всяком случае. С того самого гадского дня, когда травяная змея из перины выпала. Нет, ну уж совсем-то боярин не пропал, конечно. Знаю, что спрашивал он про меня, пока я после побоев отлёживалась — это мне знахарка говорила. То Колояр, то Никша проговаривались, что был, мол, боярин, спрашивал об успехах. И потом я то и дело ловила на себе его взгляд издалека, пока подопечных своих муштровала. Но вот так, чтобы говорить, нет, не доводилось.

— На что тебе Колояр? — спросил меня боярин. Я уже говорила, что голос у него очень приятный? Такой глубокий, что аж до мурашек пробирает.

— Здравствуйте, — говорю, — господин боярин Пересвет.

Он на меня так посмотрел. Вопросительно. И как рассмеётся! Ну а что? Мы этим старославянским политесам не обучены. Я, конечно, какие-то слова из сказок и фильмов знаю, но на практике применять не приходилось. А! Я ж ещё «здрав буде, боярин» знаю. Ладно, в другой раз.

— Чудная ты девка, псарыня Ярослава, — сказал боярин, отсмеявшись. Надо же, и по имени меня знает. — Что тебе от Колояра надобно? Может я сгожусь?

А так даже лучше. Уж с отцом-то такие дела решать правильнее будет.

— Я про боярича поговорить хотела. Про Дана.

Нахмурился Пересвет:

— Говори, псарыня, что такого надумала.

Тут я на него всю свою идею и вывалила.

— Раз уж Серый так хорошо Дана чует, — это я не только историю у ворот припомнила, но самую первую встречу, и ещё там по мелочи было, — то может его к бояричу и приставить, как охрану? А я обучу, как надо. И им обоим веселее будет, и вам спокойнее.

— Серый твой наполовину волк дикий. Как такому доверять можно?

— А на вторую — домашняя собака. Я уже его учу. Да, не так просто выходит, но я с такими дело имела, — тут я приврала немного. Не сама я прям работала с волкособами, но много читала и видела, на занятиях у приятеля своего часто присутствовала, чтобы опыта поднабраться. — Я смогу. И сама с ними ходить буду, пока не пойму, что Серый доверия достоин.

— Тебе-то самой довериться можно? — усмехнулся Пересвет.

Точно. Ишь, разошлась. Я же здесь чужая. Сама бы забыла, да не дают. Сникла я, но до конца не сдалась.

— Хотите, человека верного ко мне приставьте. Только мне, господин боярин, деваться отсюда некуда. Кроме терема вашего нет у меня другого дома и уже, наверное, и не будет. Если, конечно, не прогоните.

До-о-о-олгим таким взглядом окинул меня боярин. Тем самым, что и рентген, и МРТ, и КТ в одном флаконе. Как будто заглянуть хотел в такие глубины, в какие я и сама-то боюсь заглядывать. Улыбнулся глазами одними и...

— Нет. Не бывать этому. Что собак да сторожей учишь, так это хорошо. Верный караул да крепкие стены боярича надёжнее сберегут, чем полудикая псина и девка дерзкая.

— Но... — только и успела я сказать, как боярин посуровел и оборвал меня на полуслове:

— Всё сказал. Нет. Ступай, Ярослава, не мути воду.

Ну вот как, а? Пусть и караул верный, и стены крепкие, но Дан — мальчишка такой, как ручей — в любую щёлочку ускользает. Только спорить с Пересветом, что с забором — глупо и бессмысленно. А самое обидное, гнусное и противное, что, выходит, не доверяет мне боярин Пересвет, своим человеком не считает. А я-то уже расслабилась, обрадовалась — прижилась, мол, приняли меня здесь... А оно вот как.

Сидела я в псарне и рыдала, обняв за шею старенькую борзую Люшу. Охотиться она уже не могла, почти не видела и слышала плохо, но боярин настрого велел собачку беречь и холить. Вот ей, ласковой и трогательной старушеньке, я изливала все свои печали и радости. Не с полуволком же откровенничать. Он грубый и бесчувственный кобель. Он не поймёт.

На мои всхлипы и прерывистые вздохи явился Никша.

— Ты чего это разнюнилась, Славка? Неужто Серый тяпнул за пальчик али караульные шуткуют?

Я помотала головой и разревелась пуще прежнего:

— Мне боярин не доверя-а-а-а-ае-е-ет!

И вперемешку с рыданиями и соплями поведала псарю свою беду. А он только рассмеялся:

— Глупая ты, глупая девка. Тут же ж не про доверие речь. Боярин наш не только о бояриче, а и о тебе печётся. Народец вкруг города всякий ошивается. И добрый, и не очень. Чужаки захаживают, опять же. Это ж к вам отдельный караул приставлять надобно. А ну как умыкнут?

— Так я ж...

— Так ты ж... Ежели на тебя пяток сорников выйдет или Змеевич, купец заморский со взором чарующим, что делать будешь? Один Серый тебе не помощник. А ежели боярича неслух возьмёт и он от тебя сбежит? А? То-то же... А ты реветь, дурёха.

Пришлось признать, что не так уж Никша и неправ. К тому же, любопытство меня обуяло: что же это такие за сорники, и что это за купец Змеевич, у которого взгляд чарующий? Только рот открыла, чтобы спросить, как Никшу позвали — боярин Пересвет охотиться надумал. А мужчинам что интереснее: на девичьи вопросы отвечать или обсудить охоту? Ну и вот. Осталась я опять без информации. Главное, в другое время сама забываю спросить, а при случае — случай ускользает. Хоть записывай.

Следующим утром выспаться не удалось никому. Только-только посветлели утренние сумерки, как боярский двор наполнился людскими голосами, то весёлыми, то раздражёнными, собачьим лаем и воем, перестуком копыт и нетерпеливым ржанием коней. Вроде и суета бестолковая, а каждый на своём месте, каждый своё дело делал.  

Фух, собрались вроде. Ушли со сворой Никша и Заяц, протопали с хохотом и гоготом егерь с помощниками, ещё какой-то народ, не знаю, как они там называются. Последними верхом выехали два рентгенолога — Колояр с боярином. Последний притормозил напротив меня, усмехнулся и молвил весело:

— Бывай, псарыня Ярослава. Не дури мне тут, будь умницей.

И скрылся за воротами. Я только и успела, что крикнуть вслед:

— Доброй охоты!

Не знаю, как у них тут заведено, можно ли такое говорить. Если можно, то и славно. А если нет, то сам боярин виноват — не надо было меня обижать. Женщин и собак обижать, как говорится, не рекомендуется.

Нам предстояло дня три тишины. Условной, конечно. Потому что повседневные дела и обязанности никто не отменял. Просто взглядов вот этих, рентгеновских, не будет какое-то время. Да и всё.

И да, тишина вышла ну очень условной. С сюрпризами.

У Серого волка в нашем много работы - только успевай поворачиваться)) Вот, например, случилась с ним такая история:

Старшим над караульными был тот самый здоровенный парень с бычьей шеей. Звали его Вый. А его псом — тот лохматый кобель, который спустя несколько недель задержит пробравшегося на двор сорника. Это был Вуй. Вый и Вуй. Как Биба и Боба, только в хорошем смысле.

Повадился этот Вый в свободное от караульной службы время за мной таскаться. Я в посад по делам своим девичьим, он за мной. Я в поле Серого погонять, и этот не отстаёт. К скорняку, к кузнецу, на рынок за сладостями — везде Вый маячит. Хорошо, если один ещё. А то и Вуя с собой таскает — Серого нервирует.

— Что тебе надо, а? — спрашиваю. — Шёл бы отсыпаться.

Скалится-ухмыляется:

— Негоже девке одной ходить. Налетят сорники, утащат — они красивых любят.

Да чтоб тебя! Опять сорники.

— Кто это такие? — спрашиваю.

— О как! Нешто не знаешь? Смешная ты.

— Там, откуда я, нет такого, — пробурчала я, — а может не помню. Сказывай давай.

— Племя это дикое, вездесущее. Вроде и люди, а то и сорная трава, а то и пчёлы, — сказал Вый. — Не чтят сорники ни богов, ни законов людских, только маток своих да Зелена-батю. В руки к сорникам попадаться никак нельзя, а есть да пить у них — тем паче.

— Отравят и на компост? — ухмыльнулась я, уж больно всё как-то нереально звучало, но Вый стал серьёзнее прежнего:

— Отравят. Да так, что лучше б насмерть. А то будет человек ни живой, ни мёртвый, будто спит с открытыми глазами — на пропитание Зелену-бате.

Легион мурашек с ледяными лапками промчался вверх по спине.

— На компост, значит... — пробормотала я и теперь мне было совсем не весело. — А ты откуда про сорников такое знаешь?

— Было дело, — коротко ответил Вый, и у меня как-то пропало желание расспрашивать его дальше.

Я и раньше не сильно возражала против его компании, а теперь так и вовсе рада была, что здоровенный караульный всюда за мной таскается. Нет, не таскается — сопровождает.

Да и симпатичный он вполне, чего уж там. Я — девица крепкая. При моей работе это только в плюс — я всё больше с крупными породами работаю, овчарки всякие, ротвейлеры, доберманы, а то и покрупнее. Да что там, у меня у самой... А, нет, не буду об этом, чтоб не разреветься. В общем, я, конечно, не ми-ми-ми, но и не ого-го. Ладная девка, как здесь говорят. А рядом с Выем прям Дюймовочкой себя чувствую. Приятно же! Положит ручищу свою горячую мне на плечо, глянет сверху, улыбнётся — и на сердце радостно и сладко становится.

Кстати, когда это я начала на местный манер разговаривать? Надо же, быстро привыкла и понабралась...

Ну так вот.

Глянет, улыбнётся... «Ярушка, — говорит, — цветик ясный». И бац! Как рукой сладость эту снимает. Ну просила же, ну говорила же! Слава! Слава я! Нет. Опять лыбится по-дурацки и своё «Ярушка» заводит. Болван. Прям вот видно, как слова мои у него мимо ушей просвистывают. У, бесит! Вот и выбирала, что хуже: сорников бояться или беситься от имени неправильного. Сорники пока перевешивали.

Не в моей натуре ждать милостей от природы и ситуативно глухих мужчин. Поэтому Серого я начала на охрану ставить почти сразу, как из клетки его выпускать стала. Моё предложение боярину было, так сказать, реверансом актуальному работодателю и приступом материнского инстинкта. А раз уж мне было отказано, то я решила полуволка вообще под себя выучить. Ну а что? Не пропадать же такому славному псу, пардон, полупсу.

Взялась я за него крепко. И до этого спуску не давала, а уж теперь-то...

Серый тупил, я психовала. Ну вот что сложного, а? Моя... Нет, не буду... Мои подопечные там, дома, да и здешние сторожевые псы, быстро справлялись и понимали, чего я от них хочу, а этот...

— Да что ж ты за Серёга-то такой, а? — я раздразнить пытаюсь, чтобы рычал, чтобы пытался ухватить свёрнутую овчину, а он то на паутинку отвлекается, то на бок заваливается, то чешется. А начинал ведь неплохо.

— Сама-то лучше, что ли? Серёгой бранишься, а сама третьего дня по носу дала, когда я зарычал на тебя, — услышала я к исходу четвёртого дня отсутствия боярина.

Обиженный хрипловатый голос с подвываниями принадлежал Серому. Я так и села. Посмотрела по сторонам — мог и Вый подшутить, наверное. Хотя нет, он в карауле сегодня.

— Ты... Ты... Ты говорить умеешь? — выдавила я, когда стало понятно, что никакие это не шутки. Надо же, я после всего ещё ухитрялась чему-то удивляться.

— Ну умею. Чего б не поговорить, коли надобность имеется?

— А раньше не говорил.

— А раньше надобности не было. Тебе зачем, чтоб я это вот зубами хватал?

Ла-а-а-адно... Перерыв.

***

Раньше, когда мне задавали вопрос: «Хотела бы ты, чтобы твоя собака заговорила по-человечески?» — я делала страшные глаза и и отвечала: «Не-не-не! Ни в коем случае!»

А вот теперь оказалось, что это очень даже неплохо. Удобно. Дело пошло гораздо быстрее, к тому же теперь не я учила Серого, а мы оба учились работать вместе. Полуволк, действительно, оказался очень смышлёным, хоть и трусоватым — то его перепёлка напугала до полуобморока (ха-ха), то обнаружилось, что он боится змей и ящериц... Ох, ладно, допустим, к этому я готова была — есть у волчьих метисов такая черта. Но эти взвизги и охи с ахами... Лучше б молчал.

Мы с Серым сидели уставшие, с кипящими после интенсивного занятия мозгами и перекусывали хлебом и яблоками. Да, Серому хлеб, мне яблоки.

— А чего это такое — Серёга? Обидное что-то, это ясно, но что такое-то? — спросил полуволк, чавкая чёрной краюшкой.

— Да не обидное, — вздохнула я (сыра бы мне или колбасы, а не этой кислятины), — парень был у меня. Звали его так.

— Жених, что ль?

— Ну... Что-то вроде.

— А почему дурак? Да ладно, я ж понял, за что бранишься. Так чего? Красоты такой не оценил, да?

Я покосилась на полуволка: издевается, что ли? Но он смотрел так бесхитростно, по-щенячьи.

— Ну да. Не оценил.

Зато оценил задницу соседки. К ней и свинтил. К соседке, в смысле. Хотя, к ним обеим, в комплекте. После стольких лет вместе и вот так, легко и просто, без объяснений. Предательство это я, конечно, со временем пережила, но не забыла и не простила. Да и не совсем пережила, наверное. На то свидание я шла больше, чтобы Серёге доказать, что я очень даже ничего. Хотя, откуда бы он узнал?

Накатила тоска.

Серый подполз поближе и положил голову мне на колени.

— Ты, Ярослава, отпусти печаль свою — она тебе не нужна. Ты через неё, через боль свою и пустоту сюда попала. Тебя тот свет сюда вытолкнул.

Я аж подскочила.

— Какой тот свет? Мой свет вполне себе этот. А тот, это когда умер, там рай, ад и всё такое.

— Светов этих, знаешь сколько? Тьма целая, — ухмыльнулся полуволк. — И какой из них тот, а какой не тот, а этот — никому не ведомо.

Яблоки у них тут галлюциногенные или хлеб со спорыньёй?

— А тебе-то откуда про это всё ведомо? Ты вообще собака. Полуволк, в смысле.

Обиделся Серый.

— Мне-то и ведомо. Знаешь, кто мой отец? Серый волк!

Так. В этом вот контексте я знаю только одного Серого волка.

— Э... В смысле тот, который с Иваном-Царевичем Жар-Птицу добывал и вот это вот всё?

Полуволк гордо сел и задрал нос:

— Он.

— Почему ты тогда полуволк?

— Ну... Мама моя — любимая собака боярина.

— Ээээ...

— Ну... Она красивая была. А что? Нельзя? — вскинулся Серый

— Да ладно, — Я вздохнула. — Что ж я, не понимаю? Кобель он и есть кобель.

— Самец! — прорычал Серый. — Не кобель, а самец!

— Да как скажешь. Всё одно.

В общем да, попала я. Попала в сказку. Хоть плачь, хоть смейся.
Все мы немного попаданцы. Кто-то попадает в сказку, кто-то в цель, а кто-то просто попадает. Но разве не на этом стоятся наши истории? И на этом, конечно, тоже.
Вот, кстати, ещё одна. Знакомьтесь:

— Ярушка, яблочко моё наливное, — шепчет жарко Вый, — цветик мой ясный.

Ручищами своими облапил, жаром сквозь рубашку нижнюю да сарафан кожу обжигает. И хорошо до слабости в коленках, и томно, и сладко, но... не знаю, не то что-то. Ярушка...

— Да не зови ты меня так! Не по нраву мне. Слава я. Слава.

Отстранился, ухмыляется да щурится нехорошо — ишь ты, возразила. А таким милым казался.

— Полно тебе дуться, ягодка моя. Разве ж я по-дурному, я ж с лаской да любовью. Эх, Ярка, станешь моей женой, с псарни уйдёшь, детишек нарожаешь — всю дурь из головы выкинешь.

Вот так сходила с утра пораньше с Серым в поле погулять! Меня уже и замуж взяли, и в декрет отправили... А ведь полугода не прошло, как я тут живу. Чудеса! Ой, а можно мне обратно, туда, где Баранов на мне не женился? А то смотрю я на муженька своего будущего, и что-то мне ему Выевичей рожать больно не хочется — чую, плохо дело закончится. Он меня поколачивать попытается, а я на него собак натравлю. Ох, нет, мимо такое счастье!

Вуй с Серым боками друг к другу стали, холки подняли. Рявкнула на обоих, чтобы унялись — опять на взгляд-обещание наткнулась.

— Ярушка, невестушка, наречённая моя...

Снова эти лапищи горячие — не вырваться. А надо бы. Этак к вечеру и впрямь замужем окажусь.

— Да пусти! Пусти!

Ага, щаззз. Только крепче держит, гад.

— Нешто караульному боле делать нечего, окромя как с девками в воротах миловаться? — раздался над нашими головами грозный голос.

Колояр! Спаситель ты мой! Будешь мне любимый дядюшка, если я с этого света на родной обратно не выберусь. Ох, сердит зам боярский, или как он тут называется, надо бы разузнать.

Сам боярин прям не Пересвет — хмур да мрачен, что небо грозовое, в глазах молнии чуть ли не очередями бьют.

А Выю хоть бы хны. Стоит прямо, смотрит дерзко.

— Так сменился я. А это вот наречённая моя, — говорит. — О свадьбе сговариваемся.

Сам руку на плече моём держит. Я так присела немного, чтобы её стряхнуть, только не вышло ничего — Вый крепче ухватил. Колояр это тоже заметил.

— Ступай, — приказал, — в караульню. Я с проверкой приду, гляну, как вы тут без надзору караулили.

 И улыбается так недобро-недобро. Посмурнел Вый, но подчинился.  Поклонилась этим двоим охотникам и на псарню рванула. Там сейчас работы много. Прости, Серый, в другой раз погуляем.

На боярском дворе шумно, суетно. Кто баню топит, кто воду таскает, кто мешки с добычей в ледник тащит. Пух, перья летят — стряпуха дичь ощипывает, а с ней девки, все, кто не занят. Малуша зорким оком бдит, чтоб никто без дела не ходил, на меня прищурилась было, да Никша широко ухмыльнулся и на псарню меня увёл. У нас там своих дел предостаточно. Лапы осмотреть, шипы вытащить, репьи вычесать, раны, если есть, перевязать. Накормить, напоить, приласкать, успокоить, драки развести. А шуму ещё поболе, чем во дворе. Только Люшенька, голубушка, в своей клети хвостом постукивает, улыбается, да Серый спокойно у себя лежит, глаза прикрывает — спит вроде.

— Смотри-ка, — удивляется Никша, — ухом не ведёт, а раньше рычал да на клеть кидался. Неужто уговорила?

— Уговорила, — улыбаюсь. Ох, Никша, знал бы ты, какие точные слова подобрал.

За суетой да делами дело к вечеру пошло. От лая голова гудит, руки шипами да репьями исцарапаны. Сарафан в грязи весь. Ох, скучаю по вам, мои специальные штаны, непромокаемые... И по всему ассортименту расчёсок собачьих тоже.

— Эй, Славка, тебя тиун кличет, — девчонка стряпухина примчалась, на собак опасливо косится.

— Чего?

— Дядька Колояр зовёт, говорю.

Ага, вот так его должность называется. Буду знать.

Пока в порядок себя привела, пока дошла, Колояр уже брови хмурит.

— Не торопишься, смотрю, девица. Как взамуж идти, так успеваешь, как на зов прийти, так медлишь.

— Да за что так, дядя Колояр? — обиделась я, — Не в грязи же да шерсти в терем идти. Да и какой замуж? Никуда я не собираюсь.

— А это ты с боярином говори. Сейчас он тебе хвоста-то и накрутит, чтоб не вертела попусту перед караульными. Иди, ждёт тебя.

— Да я-то что? Вый сам себе надумал что-то, а мне хвоста крутить?

Махнул рукой Колояр, мол, давай, там разберутся. Пошла. Иду, аргументы подбираю, почему мне замуж не надо и почему я ни в чём не виновата. Нет, ну сама дура, конечно. Повелась. Это же не родной мир с его правами и свободами женщин. Мало что ли сказки читала, историю, там, в школе учила, рассказы про нравы деревенские в прошлом... Типа, прошлась по улице с парнем — всё, невеста. Иначе, позор. Дура же? Дура и есть. Балда. Приду сейчас, боярину в ноги брошусь, так это, кажется, делается. Умолять буду, чтобы никакого замужа. Лучше обратно в терем, к Малуше под надзор.

Вошла в горницу боярскую, поклонилась. А как выпрямилась, так и замерла — ни дышать, ни глаз отвесть. Пересвет — золото осени в волосах, бородке и усах запуталось, из глаз небо чистое глядит, не хмурит брови, не ухмыляется недобро — такой спокойный, такой... Как молодой бог. Где-то в глубине сердца заныло: ну почему я не попала в этот мир какой-нибудь красавицей-царевной? Славка, пёсья девка, с выдуманной амнезией и дурной головой, не пара красавцу-боярину. Такая тоска накатила.

 Поглядел на меня боярин и говорит:

— Поразмыслил я, Ярослава. Будь по-твоему. Учи полуволка бояричу служить. Только помни: если что, спрос с тебя будет.

Уф... Вот оно как... Я аж растерялась, мысли в голове каруселью понеслись. Стою, улыбаюсь глупо. Говорю:

— А за Выя замуж идти не надо?

Два соболя к золоту взлетели да потом лапками над переносицей друг за друга ухватились.

— А ты никак хочешь того? — ох, какой недобрый рык.

— Нет! Нет! Не хочу, как раз. Вот честное слово, не хочу.

Улеглись соболи по местам, лучики в уголках глаз засияли, искры лукавые в синеве запрыгали.

— Тогда ступай себе, псарыня Ярослава, да чушь не мели. Завтра пришлю к тебе боярича Дана.

Я от радости и страха только и смогла, что кивнуть, хотя кричать хотелось и прыгать. Мне, кажется, всё-таки доверяли. Меня приняли. Я вам не сенная девка Ярка (у, Малуша-стервь) и не песья — Славка. Я — псарыня Ярослава. А это вам, знаете ли, не котики начхали. И замуж я тоже не пойду!

Говорят, что хорошо сформулированное желание - уже половина дела. спорить не буду, иногда это действительно так. Вот не хочет Ярослава замуж и пока ей это удаётся. А вот как обстоят дела с желаниями у героини другой книги, вам эта книга сама и расскажет:

Первое производственное совещание с Серым состоялось на рассвете.

— Оказано нам с тобой великое доверие, полуволче, — строго сказала я.

Серый зевал и щурился — не выспался.

— А-э-у-у... Чего ещё придумала?

— Будем тебя учить боярича охранять, а боярича — тобой управлять правильно.

Полуволк сел прямо и воззрился на меня:

— Это ещё зачем?

— Для безопасности. А то он сбегает часто, будешь с ним рядом, чтобы ничего не случилось и чтобы далеко не сбежал.

Серый покачал головой и посмотрел на меня так, что только пальцем у виска не покрутил.

— Слушай, псарыня Ярослава, если Дан захочет сбежать, его никто не удержит. А сейчас он так, гуляет просто, его ж из терема почти не выпускают.

— Потому и не выпускают. А так будут, потому что мы рядом.

Серый снова изобразил намекающую на моё слабоумие морду:

— Если что случится, он меня зовёт, как тогда у ворот, где его мужик с петушком увести хотел.

Я разозлилась. Мало того, что я и так не очень понимаю окружающую действительность, так когда начинаю хоть чуть-чуть догадываться, мне новых загадок подкидывают.

— Короче, Серый. Делаем, как я сказала, а кто кого зовёт, разбираться по ходу дела будем. И нечего мне голову морочить. Ясно? Будут всякие хвостатые меня учить...

Полуволк натурально пожал плечами и состроил мину «Как скажешь, только не психуй».

Дан в сопровождении нянюшек-мамушек явился на псарню после завтрака.

Это была не работа. Это был переполох в курятнике. Блажные тётки вопили при любом движении полуволка к мальчишке. «Ах, укусит!» «Ой, оцарапает!» Через полчаса голова моя гудела так, словно я стояла на рок-концерте у колонки. Нет, это конечно, нормальная практика — учить собаку работать на людях, но у нас случай был особый. И собака не совсем собака, и Дан, как оказалось, совсем не говорил.

Я, конечно, и раньше ни разу не слышала его голоса, но мне казалось, что мальчик просто стесняется. Но вот нет. Вообще не говорил. Глазищами своими синими смотрит и молчит. Я няньку одну под руку взяла, за объяснениями в сторонку оттащила, а она только разохалась:

— Ох, безъязыкий наш Данюшка. Ох, молчун. Ох, как принесли его, так и ни словечка.

Всё ох, ох, ох... Никакой стоящей информации. Ладно, жестами справимся. В конце концов, объяснять мне придётся, а Дану только повторить правильно. Ну и Серый поможет.

Час, или около того, пролетел незаметно. Курятник укудахтал вместе с Даном. Мальчишка только и мог, что оглядываться на нас с полуволком и отчаянным взглядом взывать о помощи. Но тут мы были бессильны. Пока что.

На второй и на третий день всё повторилось. Я пыталась хоть что-нибудь объяснить Дану, курятник голосил и кудахтал, мальчишка зажимался, Серый напрягался, я психовала. Песня, а не работа.

И я пошла к Колояру.

— Можно всех этих мамушек-нянюшек куда-нибудь девать, пока я боярича учу?

Он усмехнулся:

— Нешто докучают?

— Да как сказать? Давай я их к тебе приведу, ты делом займёшься, а они над ухом: ох, ушибёшься, ах, шапку не надел, ой, пальчик занозишь. Узнаем тогда, докучают или нет. Сколько выдержишь? Я из-за этого кудахтанья сама себя не слышу — где уж объяснить бояричу.

Колояр затылок почесал, вздохнул:

— Лады, велю им подальше держаться. Чай не в чистом поле, ничего на дворе с бояричем не приключится.

Уже хорошо. Кстати, о поле...

Я только заикнуться успела, тиун боярский меня таки-и-им взглядом одарил.

— Не думай даже, девка. Я с тем к боярину даже подступаться не буду. Не отпустит, так и знай.

Ладно, не всё сразу. В конце концов, азы мы и на дворе изучить можем. А там посмотрим.

Ну, от мамок-нянек мы избавились, но оставалась ещё другая проблема. Её нам организовал, как ни странно, Вый.

Я-то думала, что вопрос с ним решён, что донёс Колояр до парня, что никакой свадьбы не будет и подходить ко мне не надо. Я здесь как кинолог, а не как женщина на дворе нахожусь. Ан нет.

Как свободное от караула время, так Вый по двору прохаживается. Как в карауле — со стены подмигивает. И кто его знает, чего он моргает, как в песне поётся. Отвлекает только. Или Вуя с поводка спустит, тот кружит рядом с Серым — на драку провоцирует. У меня, конечно, не забалуешь, но опять же, обстановка нервная, не рабочая. Ладно бы, я с взрослым человеком занималась, а тут ребёнок. И вот про ребёнка.

Не нравилось мне, как Вый на Дана поглядывал. Боярич же, не какой-то мимо пробегающий мальчишка. Сын господина. Откуда же бралось это... пренебрежение, что ли?

Развязался этот узелок внезапно, быстро и неприятно, хотя это происшествие как нельзя лучше сыграло на руку нашей троице.

***

К тому времени мы уже не ограничивались часом занятия. А что? Дану нравилось, всё у него получалось вполне прилично. Даже Серый почти перестал тупить, замирать и сбивать с ног своего хозяина.

Ночью выпал первый снег и боярич с полуволком носились по двору, дурные и счастливые. Серый хапал снег пастью, чихал, Дан хохотал и мне больше всего хотелось сейчас бегать вот так вместе с ними. Я потихоньку лепила снежки, чтобы не ввязываться в их беготню с пустыми руками, как неведомая сила подхватила меня, протащила до стены псарни и с размаху, но почти бережно, в неё впечатала.

Вый.

— Что же ты, наречённая моя, мимо ходишь? Что не взглянешь ласково?

Птички, ударом о стену призванные, в голове моей отчирикали. Вдохнуть даже удалось, несмотря на крепкое объятие. Перед глазами прояснилось.

— Ты чего, Вый? Замуж за тебя я не пойду. Прости уж, если в заблуждение ввела или повод какой дала так думать...

Удивился.

— Да нешто кто девку в таких делах спрашивает? За косу — да в избу. Радая должна быть до беспамятства, что без приданого беру.

— Радая, радая, — пробормотала я, размышляя, как из этой переделки выбраться.

Снежок угодил Выю в плечо. Он от неожиданности ослабил хватку и обернулся. Мои спасители с суровыми лицами стояли у самых его ног. Дан со вторым снежком и драконьим гребнем поднявший шерсть полуволк.

В любви - как на войне. Одни отбиваются, другие добиваются... "Что это было? - Чья победа? - Кто побеждён?" М. Цветаева. Под лаской плюшевого пледа.

— Что надо, подранок? Сгинь, а не то зашибу ненароком, — Вый грубо сплюнул мальчишке под ноги. — Пшёл вон, сказал!

Дан прищурился и второй снежок разбился о плечо Выя, брызнув мокрым снегом в лицо.

— Ах ты ж, щенок!

Караульный протянул руку к мальчишке, но Серый, мой трусишка Серый, пусть не укусил, но так резво клацнул зубами, что Вый вздрогнул. Он сделал вторую попытку ухватить моих защитников, удачно отпустив при этом меня. Тут уж я сама вцепилась во вторую его руку:

— Не смей! Не трогай!

— Отстань! — Вый отмахнулся, и я второй раз влетела в стену, теперь уже по-честному.

Птички, звёздочки, попытка снова задышать...

Решительно насупившийся, сжавший кулаки Дан, разъярённый (как же мало такому здоровяку нужно, чтобы разозлиться!) Вый и между ними уже всерьёз оскалившийся Серый. И Вуй, заходящий сбоку.

Я бы не успела. Дурацкий сарафан с шубейкой путались в ногах, грязь и снег... Я бы не успела.

Вуй подошёл вплотную к полуволку, но тот так и не отвёл взгляда от караульного.

— Ну всё... боярич, — сказал как плюнул Вый, сделал шаг и... Споткнулся о взгляд Пересвета. Это был уже не рентген, это был синий лазерный меч джедая, я будто даже гул услышала.

Караульный сник. У Вуя тоже решимости как-то поубавилось, я рявкнула и отогнала его от Серого. Полуволк с Даном переглянулись и одновременно выдохнули.  

Когда Биба и Боба, уже не в таком хорошем смысле, убрались, Пересвет взялся за меня.

— Опять хвостом вертишь? — грозно спросил он, не обращая внимания на умоляющий взгляд Дана.

Я аж опешила:

— Я не...

— Знаю. Видел. И чему полуволка научила — тоже. Можешь, псарыня, теперь с бояричем и в город, и за стену ходить. Но с охраной.

Я только кивнула. Вот тебе и раз! Надо же, как флюгер у нас поворачивается: вчера за ворота ни-ни, а сегодня — хоть куда. То ли мы с Серым такие надёжные стали, то ли боярич ценности поубавил, то ли я чего-то не понимаю. Нет, ну правда. После встречи Дана с мужиком, тем, что леденец на палочке принёс, мы чуть ли не на осадном положении были. А сейчас такая вольница. Её нам не испортило даже то происшествие с воришкой из сорников, которого сеном в подвале присыпали. Что вообще здесь происходит?

***

Итак, теперь у меня имелся один болтливый полуволк и один неговорящий мальчик. А ещё два охранника предпенсионного возраста, но ещё очень даже крепких и крайне терпеливых. И довольно злых.

Впрочем, кажется, это мы их разозлили.

Наша троица болталась по городу и не то чтобы напрашивалась на неприятности, но не все знали боярича в лицо, а компания из девицы, мальчишки и здоровенной собаки, устраивающая какие-то дурацкие представления, не всегда вызывала у окружающих положительные эмоции.  Ну там, подзатыльник отвесить, собачку пнуть, за косу дёрнуть, а то и чего похуже. Тут-то нам наша охранники приходились очень кстати — похожий на злобного гнома Брёх и Глыба, на вид плюшевый медведь, если в глаза не заглядывать, а так куда более опасный и страшный.

Была в моей жизни ещё одна победа. Я — наконец-то! — отстояла право носить мужскую одежду. В нынешнюю погоду в сарафане со всеми этими юбками, чулками было, конечно, теплее, но в штанах привычнее, надёжнее и безопаснее. Мне б мою дульку из волос бы ещё вернуть, но местные не поймут, это точно. Ладно, коса — тоже неплохо. Девичья краса, как никак. Нет, ну правда, мне даже нравиться начало.

Вообще, конечно, удивительно у меня всё складывалось. И это я даже уже не про обстоятельства своего появления в этом мире. Неплохо же у меня тут всё складывалось: была девка-найдёнка беспамятная (выдуманная амнезия, кстати, до сих пор со счетов не сбрасывалась), а теперь вот: мало того что всеми сторожевыми собаками заведую, так уже и при бояриче личной псарыней состою. Такой вот стремительный карьерный рост, а ещё полугода не прошло.

И вот уж раз я вся такая личная бояричева псарыня, стала я замечать, что с Даном не всё так просто. Вот казалось бы единственный сын у боярина. А относятся к нему... Ну не знаю, не как к единственному наследнику. Нет, конечно, все эти мамки-няньки, строгие запреты — это всё было, это всё ожидаемо и логично. Но вот чего не было, так это отцовской нежности, гордости, участия в жизни сына, наконец. Может я, конечно, чего-то в здешних нравах и не понимаю, но мне всё равно казалось ненормальным со стороны Пересвета держать такую дистанцию с наследником. И эти пренебрежительные взгляды от персонала... эээ... слуг, простите... Вот у меня нет своих детей, но, думаю, если бы кто-то позволил себе разговаривать с моим ребёнком так, как Вый, одним убийственным взглядом я бы не обошлась. Да я из-за Ал... из-за любой своей собаки голову бы отгрызла. А боярин... Непонятно, нелогично.

Вертелось где-то на задворках сознания ещё кое-что... Что-то такое неуловимое, что не давало мне покоя. Ладно, разберусь постепенно.

Вскоре случился ещё один эпизод, который окончательно укрепил меня в моих сомнения и подозрениях.

"Только для чего он и кому он нужен -
Мир, в котором люди друг другу не нужны?" 
(песня из к/ф "Чародеи" - "Представь себе", сл. Л. Дербенёв, муз. Е. Крылатов)
Это иногда так только кажется, что никому не нужен маленький голубоглазый мальчик или девушка-попаданка в чужом мире. Если приглядеться...
Давайте уже приглядимся:

Коль уж так сложилось, что полуволк оказался говорящим и даже болтливым, превращение его из полудикой твари в вышколенного пса упростилось и ускорилось. А значит и времени свободного у нас троих стало куда больше. Поэтому повседневные команды поотрабатывали, нападение коварного врага при помощи наших охранников разыграли — злые дядьки старались на совесть, даже страшно иногда становилось за Серого — ну и всё, можно погулять.

И вот так носились мы как-то раз по замёрзшему полю, то в сухой траве, то в борозде друг от друга прятались, то в догонялки, то в «море волнуется» (да, я научила) играли. Такой счастливый был румяный от мороза и бега Дан, такой свободный. Дуралей Серый валялся с блаженной мордой в снегу, перемешанном с травой, подвывал и чихал. Уж на что Брёх и Глыба мужики суровые, так и они заухмылялись в усы, рукавицами рты прикрывать стали, отворачивались — а ну как мы решим, что они не такие уж и злые и суровые.

И вдруг всё закончилось. Дан глянул куда-то мне за спину и вся его радость выцвела и рассыпалась в пыль. Я обернулась — на краю поля верхом на своём соловом коне, с лицом унылым и мрачным, будто открыл банку красной икры, а она стухла, высился боярин Пересвет. Он ничего не сказал, даже жеста никакого не изобразил, но Дан, понурив голову, побрёл к нему. Пересвет подхватил его, усадил в седло перед собой и умчал в сторону города. А вот стражники с места не сдвинулись. Интересно, да? Оказывается, охраняют не только мальчика. Ну как охраняют? Глыба ухмыльнулся мне и недвусмысленно кивнул вслед уезжающему боярину, мол, и ты давай, двигай.

М-да... Повеселились.

— «Играть и петь ей не даёт, за смех хвостатой плёткой бьёт. Он угрожает ей мечом, лишь поведёт она плечом...»* — пробормотала я, вспомнив английскую сказку из своего детства.

— Чего? — переспросил Серый.

— Ничего. Цитирую.

Полуволк опасливо скосился на меня и отодвинулся.

— Тебе, это... Может к знахарке?

— Зачем?

— Чтобы не титировало там тебе. А это как вообще, больно?

Вот свяжись с дураком, а... Я вздохнула:

- Да идём уже.

И пошла. Видимо, с таким лицом, что Брёх счёл нужным меня притормозить:

— Ты охолонись, псарыня Ярослава. Боярин знает, что делает. Время нынче неспокойное, морозов не было. Вот устоятся холода, снег ляжет — гуляй себе на здоровье, хошь одна, хошь с бояричем.

Загадки он мне тут загадывает! Спокойнее им тут в мороз! Да знаете, что!..

Я грозно сопела до самой псарни и только там дала волю гневу.

Никша внимательно слушал мои словесные извержения, аккуратно уворачивался от рукомаханий и попавших под них предметов, а потом я второй раз за день услышала:

— Охолонись, Славка. Боярин знает, что делает. А ну как сорники ещё по округе прячутся? Увели бы Дана, что бы ты тогда боярину сказывала?  

— Раньше-то не увели! — горячилась я, не особенно задумываясь над тем, что слышала.

— Так то раньше. Раньше у нас в подвале сорник не сидел...

Ах, да! Я совсем забыла сказать: это вот происшествие приключилось через несколько дней после того случая с попыткой отравления сторожевых собак. Когда злоумышленник в обморок упал, и его в подвале заперли.

Тут я и охолонилась. Прям сразу. И призадумалась.

— Слушай, Никша, вот скажи мне: а зачем Дан сорникам? В заложники, что ли?

Псарь помолчал, взвешивая, стоит ли мне что-то рассказывать, но, видимо, решил, что стоит. В конце концов, кто с бояричем столько времени проводит? Кому глазоньки на происходящее раскрыть бы надо? Потому что этот кто ничего не знает, ничего не понимает, а вслепую может понаделать глупостей.

Секрет оказался до невозможности прост и секретом для домочадцев и людей боярских не был. Ходил как-то наш прекрасный и доблестный боярин на сорников. Не просто так — те первые начали. Каких делов понаделали, Никша не сказал, но, видимо, что-то такое, что терпение у Пересвета лопнуло. Вот. Только когда дружина боярская до вражьего поселения добралась, никого там уже не было. Только разъярённое их божество, или идол, не знаю, — Зелён-батя. Справились с ним кое-как — силы в этом чудище немеряно, — обыскали всё вокруг да и решили возвращаться. Но не совсем, а так, чтобы отойти немного и подождать — вдруг вернутся сорники. Никого, правда, не дождались. И вот, когда уже боярин дал приказ возвращаться, услышали они детский плач. Там, где на дружинников попёр Зелён-батя, оказался схрон, а в том схроне — мальчик. Нормальный такой мальчик, сорника в нём, во всяком случае, не признали. Так Никша сказал, они тут в этом разбираются. Ну и всё. Забрал Пересвет мальчишку в терем, сыном признал. Только вот сорники, нет-нет, а пропажу вернуть пытаются. Зачем он им нужен, не понятно. Но боярин за мальчишку насмерть готов стоять, но не отдать.

Вот тут-то у меня мысль моя смутная и прояснилась: точно, нянька же тогда сказала «когда его принесли». Уже давно могла сама догадаться, что Дан — приёмный. И недолюбливают его многие (кто-то даже, вон, ненавидит), и пиетета никакого. Про мать, опять же, ни слова, ни звука, ни намёка... Ну, это ладно, мало ли какие семейные тайны бывают.

В общем, взял на себя ответственность Пересвет и несёт её честно, но без души. Так я заключила из Никшиных слов. Это многое объясняло. И сорники для меня стали как-то реальнее, что ли. А может просто перебдеть решила, чем недобдеть. Мало ли, во что я верю. Главное — во что верят тут они. Они отсюда, а я-то нет. Так что, Нечаева (это всё ещё я), смирись и прими, как есть. И не зли работодателя. Вон, лично теперь по окрестностям мотается — присматривает, видимо. Хотя я, где-то в глубине души, надеялась, что это он из-за красоты моей неземной то и дело где-то рядом возникает. А он вот. Разочарованьице, что уж. Эх...
______________________________________________
*«Рыжий Эттин», английская народная сказка.
Сквозь волшебное кольцо: Британ. легенды и сказки/ [Пер. с англ. Н.В. Шерешевской; Послесл. С.И. Бэлзы; Ил. Л.И. Орловой]. - Москва: Правда, 1987. - 497с.: ил.

Иной раз кажется, будто повседневная жизнь скучна, беспросветна и полна трудностей. А потом приходят они... И оказывается, что раньше-то нормально мы жили! Беспечно, можно сказать. Ну, о ком говорю я, понятно. Наша девочка - тот ещё огонь и пик боярских фейспалмов ещё впереди. А вот в этой истории досталось Бабе Яге. Или не ей? А вот и узнаете))

Вскоре мне пришлось убедиться, что вляпалась я во все местные интриги по самое, по самое.

В тот день мы с Серым вернулись поздно: кроме как в поле, по краю леса прошлись. Ну так, на всякий случай. Да и что мы всё в поле да в городе. Разнообразие никому ещё не вредило. Наверное.

Так уж повелось, что Серый до сих пор жил в клетке. Раньше так было всем спокойнее и безопаснее. Да и потом ничего менять не стали. Собаки на псарне рабочие — им что волк, что полуволк... Там многие на такого зверя ходили! Что им метис. Вон, про Люшу Заяц рассказывал: она в молодости против медведя становилась в одиночку, ну это дурная была, конечно.

В общем, устоявшийся уклад мы нарушать не стали. Собаки в своих загонах, Серый — в клетке, ближе к караульным.

И вот вваливаемся мы с Серым на псарню, уставшие, замёрзшие, но страшно довольные. Полуволк почуял опасность первым, замер на пороге и глухо зарычал, страшно, утробно.

— Эй! Ты че... — я не договорила.

Все загоны были открыты, и нам навстречу медленно-медленно выходила вся свора. Молча.

Это было самое страшное — молчание. Это значило, что собаки собирались не просто напасть, не загнать, не напугать — они шли убивать.

Я стала между ними и полуволком. Была ещё надежда, что их цель только он один. Но, кажется, я ошибалась. Самое скверное, что меня собаки меня вряд ли бы послушались — я же не Никша и даже не Заяц. Это караульные полюбили меня, как родную мамочку, и признали главной су... Главной меня признали. А эти... Не уверена. Ладно, будем брать голосом и силой воли. Как всегда.

— Назад! — заревела я. — Назад, сказала!

Ой, а что это у нас такое бумкнуло? А это моя самооценка упала. Эти псины даже ухом не повели. Ни одна не дрогнула.

— Я кому сказала? Назад! Место!

Как шли, так и не останавливались. Медленно-медленно, не отводя взгляда. А вот это странно. И этот зеленоватый огонь в глазах... Ерунда какая-то.

Я хлестнула перед собой поводком Серого. Ближайшая ко мне борзая на мгновение сбилась с шага, но тут же вернулась.

Полуволк рычал всё громче, но увы, в его рыке уже проскальзывал страх. Да что там, я сама что-то струхнула.

Больше всего меня смущало, что было совершенно непонятно, кто у них тут главный, кто заправляет этим нападением. А ведь шли все: и молодые, и взрослые, и щенки, и даже их кормящие матери. Наверное, только Люшки не было — слишком старая. Если справлюсь с вожаком, разбегутся остальные. Но кто же вожак?

— Назад! Я сказала, назад!

Но отступать пришлось мне самой. Собаки подходили слишком близко.

— Назад!

Медленно отступить, вытолкнуть Серого, потом самой быстро выскочить и захлопнуть дверь. Таков был план.

— Ты чего это раскричалась, псарыня Яр... — насмешливый голос боярина оборвался на полуслове. — Это что такое происходит?

— Не знаю, — шёпотом ответила я и упёрлась спиной в Пересвета. Полуволк неожиданно оказался рядом.

— А ну отойди!

Всё случилось очень быстро и очень внезапно. Одновременно с боярином, но через другую дверь, на псарню зашёл Никша. И тоже не понял ничего в происходящем. Зато у него была плётка.

— А ну пшли! — рявкнул он не хуже меня. Вот только и на родного псаря своре было глубоко начхать.

Собаки зло огрызались, но даже под ударами плети продолжали идти на меня и Серого. Я пыталась вытолкнуть боярина — сами разберёмся, работа у нас такая. Следом за Никшей появились Хныш и Заяц, на них тоже никто из собак внимания не обратил. А ведь Заяц гончака за хвост ухватил — тот только воздух у руки клацнул и снова вперёд пошёл.

Ох, мамочки!

Пересвет, наконец, оттолкнул меня в сторону. Серый завизжал — я ему на лапу наступила. Свора, игнорируя боярина, ринулась на нас двоих, но у него в руках откуда-то взялась палка, и первый же из псов отлетел назад.

Что тут началось! Серый взревел, я заорала. Все заорали. Лай, рык, крик, свист плетей, глухие удары. Там вообще было не разобрать, кто кого кусает, бьёт, оттаскивает. Ужас! Собаки пёрли на нас как сумасшедшие.

— Да они заклятые! — услышала я в этой кутерьме голос Зайца. — У них глаза зелёные!

Не показалось мне, значит.

Как-то так вышло, что в итоге свора зажала всех нас в одном углу: и псарей, и боярина, и нас с полуволком. Лично меня дополнительно зажал ещё и Пересвет — собой прикрывал. Меня! Да я лучше него в этом понимаю! Понимала. До сегодняшнего дня.

Нам приходил конец. Сейчас загрызут и всё.

Спасла нас всех, как ни странно, Люшенька. Старенькая борзая вышла из какого-то уголка и встала между нами и сворой. Вот тогда-то я полностью и безоговорочно поверила во все истории про неё, которые рассказывал Заяц.  Боже мой, да Люша могла на дракона в одиночестве ходить! Она выпрямилась и словно увеличилась в три раза. Рык Люши был страшнее рёва того самого гипотетического дракона и пробирал не то что до костей — каждую молекулу сотрясал.

Собаки остановились. Зелёный огонь в глазах немного потух, но не исчез. Хныш неосторожно шевельнулся и всё — враг снова в пути. Люша снова зарычала. Уже тише, но от этого было ещё жутче. Потому что был уже не звук, это было ближе к инфразвуку. Свора замерла.

Шаг вперёд. Его сделала старая борзая. Шагнула и будто подросла ещё немного.

Шаг назад. Собаки шагнули разом и немного пригнули головы.

Шаг вперёд. Шаг назад. Шаг вперёд. Шаг назад.

Люша оттесняла от нас свору, и свора покорно отступала. Зелёный огонь стихал и растворялся в карих, жёлтых и ещё голубых глазах. Мы стояли, боясь пошевелиться. Только я мялась на месте: широкая спина боярина закрывала весь обзор и я присела, чтобы увидеть хоть что-то из-под его локтя.

Собаки разбрелись по местам, по загонам. Было слышно, как они устало укладываются, вздыхают, поскуливают. Люшенька, проводив последнего пса взглядом, снова скукожилась, осела, замела хвостом, застенчиво улыбаясь и щуря слепые глаза. Заяц подхватил её на руки и отнёс в её уголок, приговаривая, что отныне лучшие кусочки — её, что она самая лучшая, самая смелая собака. Я подписывалась под каждым словом.
Дорогие и прекрасные! Следующая часть выйдет завтра, а на воскресенье сделаем перерыв. Так и продолжим встречаться с вами: понедельник, среда, пятница, суббота.

Раз-два-три-четыре-пять!
Мы идём кроссворд гадать!
На вопросы отвечаем 
И подарки получаем!
Кто не поучаствовал - мы не виноваты)))
Вы же знаете, что у нас сейчас проходит ?
Если нет, то заходите скорее, время ещё есть! Тем более, в качестве приза Вы сможете выбрать целых 2 книги, и истории Вашего автора там тоже есть!

Удивительно, и Никша после сам этому поражался, но ни одна из нападавших собак не пострадала. Вообще. А отбивались мы неслабо — жизнь же на кону была. Ни хромых, ни покусанных, ни клочка шерсти, кроме как у Серого вырванных.  На утро все собаки, включая щенков и кормящих матерей, были, что называется, бодры, веселы. Диво дивное, что и говорить.

Другим повезло меньше. Псари отделались лёгкими покусами: не они же целью были, да и инструмент в руках дело решил. Боярину досталось, примерно, как и мне — а вот не надо было лезть прикрывать, вообще бы цел остался. Кто неблагодарный? Я?! Да я это так, от нервов. Глянула на свои руки и... Не то, чтобы меня раньше не кусали — кусали, конечно, — но убивать не собирались, это точно. Глянула я на свои руки, и всё как-то зарябило, помутнело, словно занавесочка кружевная перед глазами опустилась, а за той занавесочкой — ночь.

— Ярослава, — услышала я ласковый голос, — псарыня Ярослава, ты чего это удумала? То в бой рвёшься, а то от ранки малой чувств лишаешься.

А это приятно — очнуться в руках красавца-боярина.

«Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» — бодро телеграфировало под ухом сердце Пересвета.

«Надо же, такой молодой, а уже тахикардия...» — подумала я.

Боярин держал меня на руках, бережно прижимая к груди, и, кажется, не очень понимал, что со мной делать — просто стоял, держал и в глаза смотрел, улыбался. А взгляд не льдышки колючие, не рентгеновские лучи, а небо летнее, море тёплое. Так бы и смотрела в ответ бесконечно, только чувствую — щёки горят-полыхают, глаза в обмороке от смущения — ресницы над ними как веерами машут. Спрятала лицо на груди у боярина, он усмехается:

— Ах ты воин с косой, глаза-вишни!

Ишь ты, смешно ему! Смущение быстро сменилось на возмущение. Стала я из рук боярских вырываться, а Пересвет всё ухмыляется:

— Тише, тише, псарыня Ярослава! Ты же на ногах стоишь еле-еле, а всё буянишь.

Ах ты ж, зараза какая, а? Смешно ему. Да я... Взгляд упал на покусанные руки и снова, здравствуй, занавесочка.

***

Кто-то бережно мазал мои раны какой-то пахучей мазью, накладывал повязку. Руки явно были мужские. Неужели боярин решил лично поухаживать? Я даже подсматривать не хотела — а то опять хиханьки свои начнёт, всё испортит. Так и лежала, размышляя, если у них тут что-нибудь противостолбнячное, а ещё от бешенства бы укольчиков. Кто его знает, что с этими дурацкими собаками случилось. Когда, по ощущениям, перевязка закончилась, я медленно открыла глаза, намереваясь бросить на Пересвета благодарный взгляд, но...

Благодарный взгляд достался Хнышу. Чёрт...

— Я тут, это... — смутился помощник и коллега. — Я тут снадобье тебе на раны положил. Заживёт, как на собаке, ага.

Ну почему это оказалось так смешно? Я посмотрела на заалевшего Хныша и расхохоталась. Он сначала насупился, а потом тоже засмеялся. Ох... Это нервное, просто нервное.

Хуже всех пришлось бедняге полуволку. Серого рвали всерьёз.

Когда игры в мёртвую царевну закончились, я рванула к нему, мысленно отвешивая самой себе крепкие подзатыльники за бессердечие и моральную распущенность: «Что ж ты за человек такой, Нечаева? Одни мужики на уме, а там...» Серый лежал весь перевязанный, благоухая кровью, псиной и тем же самым снадобьем, что лечило сейчас мои руки.

— Как ты, Серенький? — я опустилась на колени, ощупывая, осматривая, пытаясь понять, насколько всё плохо.

Полуволк слегка шевельнул хвостом, потянулся к моей руке и тоненько заскулил:

— Бо-о-ольно!

— Я понимаю. Кости целы? Что там под повязками твоими? Что псари говорили?

Серый снова застонал. Сердце замерло на полустуке и камнем ухнуло куда-то под желудок. Я прижалась лбом к лохматой полуволчьей башке:

— Ты держись, дружочек, ты выздоравливай. Ты мне очень нужен, понимаешь?

Я очень-очень старалась не разреветься: потерять второго за полгода... О первой, которая там, ну... Нет! Не думать! Не вспоминать! Держись, Ярослава, держись — не надо!

Вернулся Хныш, посмотрел на всхлипывающую меня и едва живого Серого и сказал:

— Да там не так плохо всё. Жить-то будет. Порвали, конечно, не без этого, так заживёт... Как на собаке... Сам же говорил.

Слёзы испарились. Серый как-то смутился, прикрыл глаза и прикинулся неживым, ну или спящим. А я недоумённо воззрилась на помощника:

— Так ты знаешь, что Серый говорящий?

Теперь смутился Хныш:

— Это... Ну да. Он щенком ещё пытался слова разные сказывать.

— И ты никому не сказал?

— А зачем? Стали бы лохматого на цепи водить, на ярмарках диковину показывать. Не дело это.

— Неужто думаешь, что боярин на такое недоброе дело способен?

— Дак чего боярин? Один знает, другой, а там и всем ведомо. Сведут со двора — дурень же совсем. Кому от это хорошо будет?

На дурня Серый обиделся. Хотя Хныш был совершенно прав, что уж там. Я вскочила на ноги — ладно, чуть-чуть кряхтя, поднялась — и порывисто обняла помощника:

— Значит, секрет, друже Хныш?

— Значит, секрет, псарыня Ярослава.

Смотрели друг на друга, улыбались счастливо и глупо. А там, снаружи, бушевали гром и молнии — доннерветтер, как он есть. Боярин Пересвет распекал на все лады Колояра, караульных, дворовых и вообще всех, кто попался под руку, за то, что не шли на подмогу, что весь бой на псарне пропустили, о жизни и здоровье господина своего не думали, не беспокоились. И вообще! Виноватые голоса бормотали, что, мол, ничего такого снаружи слышно-то и не было. Ни воя, ни лая, ни шума никакого, ни криков.

Вот странно, да? То ли колдовство, то ли заговор дворни. Непростая такая ситуация. Дело решил гневный и испуганный крик Зайца: он вышел из дальнего загона со странной штукой в руках — что-то вроде собаки из шариков, только из травы. Как та змея в спальне боярина.

И вот тут уже никому смешно не было. Эти проклятые сорники, кем бы они ни были, собирались избавиться от нас с Серым. Просто повезло не им, а нам.

Меня снова вернули в терем. Правда, жить, а не работать. И вместе с полуволком. Как ни закатывал глаза Колояр, как ни шипела змеища-Малуша, а боярское слово сказано, брови соболиные на все возражения гневно нахмурены, молнии синие по сторонам размётаны, и теперь у нас была своя собственная маленькая комнатка на двоих — недалеко от покоев боярича Дана. Видно, так охранять нас всех проще. Хотя, как я недавно узнала, сорники по зиме в спячку впадают, так что у воришки того не обморок, а спячка началась. Может это он и собачку травяную подбросил?

В общем, воли у меня внезапно резко поубавилось. У нас троих, если быть точной. Могли вообще под замок посадить — сталось бы с Пересвета. Хорошо, что зима. Всё спокойнее. А к весне видно будет.

Не всё то, чем кажется. Всё не то, чем кажется. вам как больше нравится?
Размышляла я тут недавно над приключениями Ярославы и вспомнила историю Ставра Годиновича и Василисы Микулишны. Как она его из плена вызволяла. прямой аналогии не было - обычный сложный ассоциативный ряд))) Так вот. Похоже, это у них семейное, у дочерей Микулы Селяниновича. Подробнее в истории.