Псы улиц

Часть 11

Я смотрю на себя в зеркало, стоя в ванной комнате в одних трусах. У меня разбита нижняя губа с левой стороны, на переносице и на скуле справа глубокие ссадины, такая же на лбу. Под левым глазом чёрный фингал. Худощавое тело тоже в ссадинах и кровоподтёках. Я чувствую, как болят ребра, и мне тяжело дышать. Я провожу руками по волосам и чувствую болезненные шишки на макушке и затылке. Костяшки правой руки у меня сбиты и опухли, большой палец левой руки тоже распух и им трудно шевелить. Опираюсь на левую ногу, стараясь не нагружать правую — в районе щиколотки сильное растяжение, это место опухло и болит.

На голове у меня пышная шевелюра, которая отросла с того момента, как я вернулся домой из армии. Я мечтал о причёске, какую носил до службы, когда волосы опускались на плечи, а чёлка закрывала лицо. Такие прически носили мои кумиры из мира рок-музыки.

Но это время романтики безвозвратно прошло. Теперь нужно выживать и приспосабливаться. Нужно становиться таким же уличным псом, как эта толпа, которая запинала меня на дискотеке.

Я взял старую электрическую машинку для стрижки волос, воткнул вилку в розетку и включил. Машинка завибрировала у меня в руке, издавая громкий лязгающий звук, неприятно бьющий по ушам, и добавляя страдания моей больной от ушибов голове. Я провёл машинкой прямо от середины лба к макушке, и первый густой локон каштановых волос упал в раковину. Я продолжил дальше работать машинкой, время от времени вздрагивая, когда она наезжала на синяк. Через несколько минут раковина заполнилась волосами, волосы лежали у меня на плечах и валялись на полу, а в зеркало на меня смотрел парень двадцати лет с правильной лысой головой в ссадинах и шишках, с кустами нестриженных волос и лицом в синяках и кровоподтёках. Но он мне теперь нравился больше прежнего: под круглой лысой головой — покатый лоб, густые брови, длинные ресницы, прямой нос, овальное лицо и упрямый подбородок. И теперь к нему добавились кривая ухмылка на ровных прямых губах и злой блеск в карих глазах.

Из армии я не стал возвращаться в деревню, где жил до призыва в армию, а приехал в город, в квартиру, где мы жили с отцом, когда я учился в последних классах средней школы. Отец сам там не жил, но она была нужна ему, чтобы приезжать туда с любовницами. Сам он жил в соседнем городе со своей семьёй и поначалу наотрез отказался меня туда пускать. Но когда я ему сказал, что если он меня не пустит, то никогда меня больше не увидит, он, скрепя сердце, отдал мне ключи, поручив при этом платить квартплату.

На второй день как я вернулся, отец отвёз меня на рынок и купил мне штаны, рубашку и обувь на мои же деньги, которые я заработал на заводе в деревне до призыва в армию. Он сказал, что это все деньги, которые я заработал за полтора года работы; я не стал с ним спорить. И в этот же день, возвращаясь ночью пьяным от друзей, подрался на улице, и одежда превратилась в лохмотья. Утром я посмотрел на одежду, понял, что брюки и рубашку уже не восстановить, и просто выкинул их в мусоропровод.

Следующий месяц прошёл примерно в таком же ритме — я ходил по своим знакомым — одноклассникам, но кого-то посадили, кто-то был в бегах, а кто-то просто начал избегать со мной общаться из-за моего неадекватного поведения. Это произошло в первую же нашу совместную вечеринку.

Как-то мы с компанией, с которой я общался, учась в школе, собрались у Дэна и Рыжего на даче. Мы с Рыжим учились в одном классе. Он был небольшого роста с рыжими волосами и с очень уравновешенным, но твёрдым характером; он обычно не ввязывался в неприятности и вёл себя спокойно.

Его старший брат Дэн был человеком немного другого склада. Широкоплечий и крепкий, с широкой грудью и развитой мускулатурой, такой же спокойный и уверенный в себе, он, как и брат, был неконфликтным человеком. Все уважали его за физическую силу, но главное — за смелость и уверенность. Находясь вместе с ним в передрягах, можно было ничего не бояться. Ещё он умел находить возможности заработка, чаще всего — незаконного.

Но у него была другая черта, за которую его не любили, и по большей части он оставался одиночкой — его желание показать своё превосходство над остальными. Он любил насмехаться над слабостями других, демонстрируя свои таланты делового человека как преимущество. Простыми словами, он считал себя умнее других и постоянно это подчёркивал, зачастую не замечая, как сам становился объектом насмешек.

С нами на вечеринке были ещё мои одноклассники — Лёха, Дима и Илья. Все, кроме меня, Дэна и Лёхи, были со своими подружками. В тот вечер я, напившись, стал кричать и петь песни. Потом со всего размаху воткнул железную вилку в середину стола и ударом кулака разбил лампочку, висевшую над столом. После этого случая все, кроме Дэна и Лёхи, меня избегали.

В первое время я общался с Лёхой чаще всего. Он нигде не работал и часто ввязывался во всякие мутные дела, связанные с карточными играми — играл на деньги, и у него это хорошо получалось, хотя по-крупному играть он дрейфил.

Он был невысокого роста, худой, со светлыми волосами и бледным узким лицом. Имел напористый и наглый характер, хотя никогда не лез на рожон первый и никогда не дрался, но часто первый отхватывал в драках и потасовках. Он очень любил выпить, покурить травку и пошуметь и никогда не отказывался от хорошей гулянки.

Как-то я и Лёха сидели у Илюхи дома и пили водку. Илья был нашим одноклассником, но ушёл из школы после девятого класса, и его брат, имевший связи с бандитами, устроил его работать на рынке. Илюха продавал куриные окорочка и зарабатывал за месяц столько, сколько наши отцы за полгода. В то время как мы стреляли сигареты на улице и соображали на бутылку палёной водки, Илюха ни в чём себе не отказывал и ел и пил, что душа пожелает. Но он был жлобом и никогда никого не угощал.

За то время, пока меня не было в городе, он купил машину, продолжал работать на рынке и постоянно общался с жуликами и бандитами.

— Все наши приблатнённые ровесники, с которыми мы учились в школе и кто лазил по конторам, мертвы, сидят, в бегах или работают пушечным мясом у жуликов, — рассказывает мне Илюха.

«Лазить» — в то время, когда я учился в школе, означало состоять в группировке, а «контора» — это как раз та самая преступная молодёжная группировка и есть. В нашем районе их было несколько, и вступить в контору мог любой желающий, и это обеспечивало тебе защиту — если тебя кто-то обидит, контора обязана была за тебя вписаться. Правда, для вступления нужно было принести деньги в общак или снять с кого-то куртку.

— Конторы теперь никому не нужны, — продолжает Илья, — всё решается более-менее мирным путём. Сейчас всё просто: жулики работают, бандиты бухают, а бритоголовые отморозки сами по себе.

Позже мы отправились на местную дискотеку познакомиться с девчонками. И почти сразу же нарвались на толпу парней лет восемнадцати, которые увидели в нас потенциальных жертв.

Я хорошо запомнил этот момент. Мы втроём танцуем в общей куче, время от времени подкатывая к девушкам. Вдруг вокруг нас начинает формироваться толпа бритоголовых подростков. Они теснят меня и окружают со всех сторон. Я уже понимаю, что будет драка, но продолжаю танцевать. Звучит Prodigy «Smack my bitch up», работает довольно скудная светомузыка, и висящий в центре зала зеркальный шар отражает во все стороны направленные на него разноцветные огни.

Толпа малолеток обступает меня теснее. Я смотрю, как там Лёха и Илья. Илья уже стоит и не танцует, а с кем-то спорит. Вокруг него собралась толпа, Лёха трётся возле него.

Вдруг кто-то бодает меня плечом. Я оборачиваюсь и чувствую толчок с другой стороны — резко разворачиваюсь и толкаю в ответ. В этот момент меня уже грубо толкают в спину. Я разворачиваюсь и со всего размаху бью кулаком в лицо первого попавшегося. Сразу же на меня со всех сторон обрушиваются удары. Я опускаю голову и начинаю работать руками во все стороны, куда попало. Толпа, окружавшая меня, отходит, и бритоголовые просто начинают запинывать меня, не подходя близко. В какой-то момент я не выдерживаю и падаю на пол; пытаюсь встать, но десятки ног не дают мне подняться. Музыка по-прежнему играет, а все вокруг продолжают танцевать, как ни в чём не бывало. Краем глаза я вижу, как Илья с кем-то кричат друг на друга, Лёха прижался к Илье, и их окружает толпа. Потом я теряю сознание.

Начинаю помнить себя уже на улице, когда, оперевшись на Лёху, хромая на одну ногу, пытаюсь идти. Мы дошли до Лёхи, потому что он жил недалеко, и я остался у него дома, а утром, ковыляя, ушёл домой.

Отлежавшись дома две недели, я решил устроиться работать на завод. Зарплата была маленькая, но платили без задержек плюс можно было ничего не делать. Фактически это было главное преимущество работы на заводе — можно было приходить без опоздания, отмечаясь на проходной, и потом весь рабочий день просто валять дурака. В основном я ходил всё время по разным цехам и общался с парнями. Чтобы не вызывать подозрения, я всегда носил с собой ведро, и когда мне навстречу попадался мастер, прораб или начальник цеха, то я прибавлял шагу и на вопрос: «Куда идешь?» отвечал: «На склад» или «Со склада».

В основном я ходил в соседний цех к парням, которые работали токарями по металлу. Они тоже отлынивали от работы, так как, в основном, всем вокруг было наплевать. Мы бродили по катакомбам под заводом, курили анашу или делали поджиг и испытывали его. Парней звали Макар и Витёк. Они оба отсидели в СИЗО по малолетке несколько месяцев. Витёк был небольшого роста, коренастый, с чёрными глазами и кудрявыми чёрными волосами. Макар — высокий и долговязый, с длинными оттопыренными ушами, большим носом и длинными руками. Его родной брат в двадцать два года стал практически овощем после плотного сидения на героине и лечения после него. Сам он, как и его друг Витёк, любил покурить травки или сварить манягу. Часто, пока было тепло, мы ездили на планы за город, собирали дичку и потом варили у меня дома. Иногда приносили на работу и пили во время рабочей смены, а потом шли гулять по катакомбам.

Ещё один плюс работы на заводе — это то, что можно было воровать. Я работал в цехе покраски и выносил оттуда через проходную краску, растворители, скотч и наждачную бумагу, а потом сдавал всё это оптом на местном рынке. Каждую неделю в субботу я сдавал вынесенные за неделю материалы на сумму, равную месячной зарплате.

Но жирный минус был в том, что я совершенно не высыпался. Утром на проходной нужно было появиться не позднее 7:50, и если опоздал, то выговор, объяснительная, штраф и прочее. А если утром поймают с перегаром, то ещё хуже. И часто, когда, проснувшись утром, я понимал, что моё состояние не соответствует, приходилось звонить и говорить, что заболел зуб, а потом идти и искать врача, который за деньги выпишет справку.

Не высыпался я ещё по причине того, что в это же время познакомился с Олей и Марго. Оля была подружкой Дэна; где и при каких обстоятельствах они познакомились, я даже не мог представить. Оля была совершенно сумасшедшей и неадекватной в обычных обывательских представлениях натурой, вела себя как парень — курила, бухала, материлась и иногда дралась. Она носила распущенные прямые тёмные волосы ниже плеч, челка всегда закрывала её лицо наполовину. Круглое лицо, большие и чуть раскосые глаза, маленький ровный нос, ровные тонкие губы, очень выразительный рот. Она никогда не улыбалась — выражение её лица было или серьёзное и даже какое-то злое, или же она смеялась, широко открыв рот, показывая ровные зубы. Кажется, она никогда не придавала значения макияжу.

Её нельзя было назвать ни красивой, ни даже симпатичной. В её лице было что-то азиатское. Рост был у неё выше среднего, маленькая грудь и выдающаяся упругая задница. И когда она шла впереди тебя в штанах (юбки и платья она никогда не носила), то невозможно было отвести взгляд. Это была не мягкая женская походка со слегка покачивающимися бедрами, а наоборот с резкими, настойчивыми движениями — как будто её задница жила своей жизнью. Со стороны казалось когда ты наблюдаешь за Олей — вот Оля, а вот задница Оли сама по себе.

Но больше всего меня привлекали в ней её характер и живой ум. С ней можно было похулиганить, поспорить, подурачиться и от души посмеяться, но также можно было поговорить про литературу и историю, про культовые фильмы или музыку. Она умело вставляла нужные крылатые выражения и цитаты и хорошо шутила и подшучивала над всеми из нашей компании, особенно над Дэном. Но и над собой могла пошутить. Оля тщательно скрывала своё прошлое: мы не знали, кто её родители, какая у неё национальность, где она училась и прочее. Она любила хорошо поесть и выпить, и часто не знала меры.

Её отношения с Дэном тоже были странными Он показывал холодность в эмоциях, а она — грубость и наглость, но при этом налицо была её эмоциональная зависимость от него. Оле, при всей её вычурной беспечности и развязности, Дэн был нужен больше, чем она ему.

В первый же вечер нашего знакомства Оля сказала мне, что у неё для меня есть подруга. Рита была полной её противоположностью — высокая, слегка полноватая девушка, старше меня на год или два, она выглядела как с обложек старых плакатов пятидесятых годов. Светлые волосы, завитые и уложенные, большая высокая грудь, длинные ноги, тонкая талия, но при этом полные руки и плечи. Большие голубые глаза с длинными ресницами, высокие широкие скулы на круглом лице и полные чувственные губы, и как фишка — две маленькие сексуальные родинки под обоими глазами на щеках делали её лицо особенно драматичным. Она много улыбалась и говорила всегда глубоким голосом, как будто просящим всегда об одном: утоли мою страстную натуру, возьми меня и делай со мной всё что хочешь.

И у нас с первого вечера начались отношения, завязанные только на сексе. Она загоралась от одного прикосновения, от одного слова, и остановить этот пожар уже было невозможно. Марго погрузила меня в пучины секса, позволяя мне делать с ней всё что хочешь. Её ненасытная страстная натура не знала усталости и стыда— я буквально мог делать с ней всё что захочу.

Но мы встречались только ради секса. Я приходил к ней вечером и отводил к себе домой. Или же мы встречались компанией — Дэн, Оля и я с Ритой — и ехали к Дэну на дачу. Там мы пили пиво, играли в карты, часто на раздевание, и потом Дэн с Олей уходили спать в соседний домик, а мы с Ритой трахались всю ночь.

Естественно, я не высыпался и на работе пытался в обеденный перерыв поспать на узкой скамейке в раздевалке. В конце концов меня вызвал к себе начальник цеха и сказал, что они вынуждены меня уволить. Я этого давно ждал, и ответ у меня уже был готов:

— Вы не можете меня уволить…

Начальник цеха через опущенные очки с изумлением посмотрел на меня.

— Я сам увольняюсь — добавил я.

Я был рад, что отделался наконец от этой проклятой работы. Теперь не нужно будет вставать рано утром и тащиться на остановку, откуда переполненный автобус везет работяг на завод. Теперь, наконец, я почувствовал настоящую свободу.

Стоит поздняя осень. На улице холодно, сыро, рано темнеет и вообще неприятно. Обычно я не выхожу из квартиры без особой причины. Сижу дома и читаю книги, делаю зарисовки или пытаюсь писать стихи. Денег нет, еды тоже нет, но главное — чтобы было курево. Бывает, что пару дней сижу без еды, но это не причина идти и устраиваться на работу — меня вообще это не беспокоит. Не сегодня так завтра кто-нибудь придет, и будут и еда, и бухло, и трава, и сигареты. За полгода, как я пришел из армии, я обзавелся большим кругом знакомых. И так как я живу один, у меня можно потусить, побухать, сварить траву, и вообще часто у меня собирается куча народу и мы устраиваем пьянки на несколько дней.

Сегодня я должен был встретиться с друзьями, которые работали в столярной фирме — Антоном и Саней. Мы познакомились на заводе, где вместе работали. Они уволились после меня и всё время искали себе место получше, переходя из одной частной фирмы в другую. Там, где они работали сейчас, я уже бывал — заходил просто так поболтать. Сегодня они получали зарплату, и по традиции мы встречались, чтобы это отметить. Я просто «падал на хвост», чтобы бухнуть на халяву, а парни знали, что у меня всегда можно зависнуть дома.

Я приехал на промзону на попутке. Зашёл в большое промышленное здание и направлялся в сторону раздевалки мимо цехов. В раздевалке напротив входной двери стояли металлические шкафы для переодевания, и парни как-то показали мне один прикол. Когда все сидели и обедали за большим столом, который стоял прямо в раздевалке, Антон или Саня забегали и со всей дури пинали шкаф, отчего раздавался сильный грохот. Естественно, кто-то из работяг пропускал ложку мимо рта, а кто-то мог и подавиться, но это было весело.

Я решил разыграть такую же шутку. Вот они испугаются и удивятся, увидев меня! Подойдя к двери я прислушался — слышны были голоса Сани и Антона и ещё кого-то. Я отошел назад, чтобы появилась дистанция для разгона, и, разбежавшись, планировал влететь ногой в шкаф, но, подпрыгнув слишком высоко, со всего маху ударился лбом в бетонную перемычку. Эта картина, естественно, их тоже порадовала и удивила. Они стояли и ржали надо мной, пока я пытался прийти в себя. От сильного удара у меня потемнело в глазах. Потирая лоб, я поднялся.

— Чёрт, пацаны, чувствую это был недобрый знак, — голова у меня гудела, а парни продолжали ржать. Я поздоровался с Антоном и Саней.

Парни были моего возраста. Саня крепкого спортивного телосложения с круглым лицом и светло-рыжими волосами, такого же роста — метр восемьдесят — и такой же комплекции как и я, только шире в плечах. Антон был немного выше, с вытянутым лицом, узкими плечами и длинными ногами. На лице у него всегда присутствовало слегка удивлённое выражение с широко открытыми глазами. И только когда он выпивал, то делал серьёзное лицо и выпячивал вперед квадратный подбородок, из-за чего лицо становилось каким-то карикатурным и ещё более вытянутым из-за прически «под площадку».

В раздевалке меня познакомили с ещё одним парнем, который работал вместе с ними. Его звали Коля, он был из области, сухопарого телосложения со светлыми волосами.

Дальше всё пошло как в пьяном сне. Мы вышли на улицу и, добравшись до ближайшего киоска, взяли пиво. Пили прямо на улице, пока шли в сторону города. Дошли до ближайшей забегаловки, набрав пива и чипсов, сели за стол и начали громко шуметь, кричать, смеяться, пугать продавщицу и покупателей. В итоге она нас прогнала с криками, когда мы, положив пакеты с чипсами на стол, стали взрывать их ударами ладоней, отчего раздавался громкий хлопок и чипсы разлетались в разные стороны.

Мы дошли до остановки и сели в переполненный автобус. Там, стоя в проходе, мы продолжили шуметь и смеяться, несмотря на протесты и поучения пассажиров. Это был один из таких случаев, когда, разгулявшись, на взводе, очень трудно остановиться, и только какая-то внешняя сила может остановить этот табун, несущийся на полной скорости. Саня вышел на своей остановке, а мы втроём продолжили галдеть. В какой-то момент я посмотрел на часы и удивился — стрелки часов шли в обратном направлении.

— Вот ещё один знак, — сказал я вслух, но никто не слышал. Антон с Колей что-то доказывали, жестикулируя стоящей в проходе женщине.

Наконец мы вышли на нужной остановке. Было темно, около девяти часов вечера, и людей на улице было много. В нас было столько пива и столько нетерпения, что мы все трое, не отходя далеко от остановки, начали мочиться на газон.

Вдруг я услышал за спиной громкое покашливание и почувствовал, как кто-то хлопает меня по плечу.

— Сейчас, — сказал я и дёрнул плечом, продолжая начатое дело.

— Молодые люди, — послышался строгий и громкий голос.

Я спокойно застегнул ширинку джинсов и развернулся. Каково же было моё удивление, когда я увидел перед собой трёх сотрудников милиции. Это были молодые и высокие парни на несколько лет старше нас.

— О, ничего себе, — воскликнул я, почему-то обрадовавшись.

Коля и Антон и тоже обернулись и засмеялись.

— Молодые люди, нехорошо так делать, — начал поучать один из них.

— Что нехорошо? Что? Ты кого учить будешь? — вдруг моментально взорвался я и начал кричать на того, кто сделал замечание.

Коля последовал моему примеру и тоже начал возмущаться.

— Что не так? Какое твоё дело? Идите куда шли… — кричал он.

Менты тоже перешли на крик и в итоге я не помню, кто начал первым, но завязалась драка. Я видел, как Коля махал руками, а Антон вдруг очухался и пытался нас успокоить. Через какое-то время потасовки меня и Колю скрутили, нацепили наручники и, заломав руки за спину, повели в опорный пункт, находящийся недалеко. Я кричал на всю улицу:

— Мусора — уроды, сволочи… отпусти, гад, а-а, б… — мент заламывал мне руки ещё больше, когда я кричал. Я слышал, как Коля где-то сзади тоже кричит в возмущении и только Антон идёт и пытается договориться с ментом, чтобы нас отпустили.

Наконец нас привели в участок и стали оформлять. Я уже довольно много провёл в общении с ментами, пока служил, и это был довольно горький опыт, но я хорошо выучил их психологию. Если вести себя тихо и послушно, то они поймут, что ты мышь и будут наглеть и щемить тебя. Если будешь просто барагозить и буянить, как отморозок, то тебя побьют и ещё могут повесить на тебя то, что ты не делал. Самое правильное поведение — давить на то, что у тебя есть знакомые в милиции, и если он превысит полномочия (что-то украдёт у тебя или у него возникнет комплекс Наполеона), то его легко турнут из органов. А каждый из них держится за свою работу и чаще всего за счёт того, что знает, кому можно и нужно лизать зад, а где нужно стукануть и подсидеть кого-то. И каждый боится, что кто-нибудь из коллег подсидит его или настучит начальству.

Но я точно знал, что хороших ментов не бывает, каждый из них — крыса и каждый — ссыкло. Но больше всего следует бояться того, кто пытается показать тебе, что ты его друг, пытается влезть в доверие — если у него это получится, то ты у него, считай, на крючке.

Нас завели в кабинет для оформления. В кабинете за столом сидел немолодой уже милиционер с погонами лейтенанта.

— Лицом к стене, — прикрикнул провожающий нас мент и освободил меня и Колю от наручников.

Когда с меня сняли наручники, я развернулся и сел на скамью перед столом, за которым сидел лейтенант.

— Товарищ лейтенант, — начал я, — если, не дай бог, у меня останется хоть одна маленькая ссадина или у меня из личных вещей пропадёт что-то, я запомнил и твою фамилию и звание. У меня достаточно знакомых в милиции, чтобы ты легко потерял эту работу.

— Фамилия, имя, отчество, адрес проживания, место работы — делая вид, что он не слышал, что я сказал, проговорил заученную фразу лейтенант, не глядя на меня.

Я продиктовал всё что нужно, и взглянул на Антона, который продолжал стоять у стены.

— А ты чё стоишь? — сядь, — бросил я ему.

Антон развернулся и сделал попытку сесть. Мент, который стоял возле двери, накинулся на него:

— А ну встать, — крикнул он, замахиваясь резиновой дубинкой.

Антон послушно встал обратно. Коля, с фингалом под глазом, глядя на меня, тоже попробовал качать права:

— Я имею право делать что хочу — крикнул он и попытался сесть, но мент у двери съездил ему дубинкой по корпусу.

— Ты чё творишь? Это беспредел, — начал кричать он махать руками. Мент ударил его дубинкой за коленной чашечкой, и Коля завалился на одну ногу. Лейтенант, сидевший за столом, встал, и они заломали руки ему за спиной и сцепили их наручниками. Он так и остался лежать на полу.

— Ценности, деньги, документы, часы, ремни, цепочки — всё выкладываем на стол, — по-казённому проговорил чуть запыхавшийся лейтенант, усаживаясь снова за стол.

Я снял часы с руки и продолжил фарс:

— Эти часы стоят полторы тысячи долларов, запиши, товарищ лейтенант, — говорю я ему наглым тоном, снимая часы с руки и бросая на стол, — и не дай бог они пропадут.

Затем я снова повернул голову к Антону, который продолжал стоять возле стены:

— Чё ты стоишь как чёрт? Сядь, я тебе говорю.

Антон посмотрел на меня и сказал, вытянув лицо:

— Ну ладно, хорошо, — и попытался сесть.

Мент стоявший возле двери опять подбежал к нему, замахнулся дубинкой и заорал:

— Куда сел? Ну-ка встать, я сказал!

Антон опять поднялся и встал лицом к стене. Вся эта картина меня забавляла.

— Ты кого слушаешь? — обратился я вновь к Антону. — Меня или мента? Сядь и сиди как пацан, я сказал.

Но ситуация вновь повторилась, и когда Антон пытался сесть, его тут же поднимал мент, угрожая дубинкой.

Время от времени, Коля, лежавший на полу, подавал голос и начинал кричать и возмущаться. Мент подбегал и бил его дубинкой по корпусу, и тот вновь замолкал.

Наконец нас с Колей оформили и собрали ценные вещи. Антона сразу отпустили домой, так как он в драке не участвовал, а меня с Колей посадили в обезьянник. Кроме нас, там сидел ещё какой-то нарк нашего возраста, по всей видимости, гашеный. Он в основном пытался спать на узкой лавке.

За решёткой, в метре от неё, дежурил усатый мент лет пятидесяти с погонами прапорщика. Мне было весело, и я продолжил глумиться теперь уже над этим ментом.

— Слышь, товарищ прапорщик, дай закурить, — просил я его.

— Не положено, сидим тихо, — отвечал он, не поднимая головы.

— Да ладно, будь человеком — дай покурить, — не унимался я.

— Я сказал — не положено, — говорил он, не поворачивая головы в мою сторону и заполняя бумаги.

У него на столе лежала пачка сигарет и сам он время от времени закуривал.

— Вот ты жадный какой, — продолжал я, — знаешь, что таких, как ты, ждёт после смерти? Ты будешь жариться на сковороде на рафинированном масле краснодарского производства по три рубля пятьдесят копеек за литр.

Прапорщик никак не реагировал, но усы у него начинали нервно шевелиться. Но зато нарк время от времени вёл себя неадекватно. Он сначала вставал и полушепотом говорил нам:

— Тиха, тиха, пацаны, давайте без кипиша.

Но буквально сразу же бросался на решётку, хватался за прутья и начинал трясти их и кричать:

— Сука, открой, б..., на дальняк хочу.

И почти сразу же успокаивался и снова ложился на скамейку.

Часа через два нас вывели, посадили в автозак и отвезли в КПЗ. Там нас завели в камеру, где вдоль серых оштукатуренных стен были устроены широкие бетонные лавки с уложенными сверху обычными досками. В камере было сыро, а под потолком висела тусклая лампочка. На нарах спал какой-то здоровый мужик лет под шестьдесят. Когда мы начали шутить и смеяться, он поднялся.

— Парни, ну давайте потише, — обратился он к нам зычным глухим голосом, — спать охота.

Я лёг на нары и прислушался к голосам. Было такое ощущение, что все соседние камеры заполнены людьми. Кто-то разговаривал, кто-то кричал и возмущался. Какие-то малолетки непрерывно ржали и пинали в железную дверь камеры. Тем не менее я закрыл глаза и сразу уснул.

Проснувшись, я поднялся и сел. Мужика в камере уже не было. Коля спал. Сколько было времени, я не знал. Вчерашнего беспечного и весёлого настроения уже не было — я только сейчас почувствовал груз и тяжесть всей этой ситуации. Что с нами будет дальше? Мне не хотелось об этом думать, да и голова гудела. Я вновь лёг, повернулся на другой бок и уснул.

Вскоре я проснулся от звука открывающейся двери. Послышался грубый голос:

— На выход.

Я поднялся, Коля поднялся тоже, и мы вышли из камеры. Милиционер вывел нас на улицу и куда-то повёл.

— Куда мы идём? — спросил я его.

— На суд, — коротко ответил он.

Я понял, что нам светит административка, вздохнул с облегчением и посмотрел на Колю. Его лицо, помятое и с фингалом, ничего не выражало. Мент привел нас в какое-то здание, мы поднялись на этаж, прошли по коридору и остановились возле двери кабинета.

— Стоим здесь, — сказал мент и вошёл в дверь.

Через минуту он вышел и, взглянув на меня, сказал:

— Заходим.

Я вошёл в кабинет. За большим столом сидел важный мужик в чёрном пиджаке с золотыми нашивками на лацканах. Как я догадался, это был судья. Рядом, за соседним столом, сидела девушка. Как только я вошел, судья сухо спросил:

— Фамилия, имя, отчество?

Я назвался.

— Что можете сказать в своё оправдание?

— Так получилось, — тут же ответил я. И он моментально, без паузы произнес следующую фразу таким тоном, как будто просил передать соль, сидя за семейным ужином:

— Пятнадцать суток.

— На выход, — тут же произнес мент, и я вышел из кабинета.

Тут же вошел Коля и через минуту тоже вышел из кабинета в сопровождении мента. Я посмотрел на него.

— Пятнадцать суток, — ответил он на мой вопросительный взгляд.

«Уроды», — выругался я про себя. Пока нас вели обратно, я подумал о том, как легко и просто этот важный индюк распоряжается чужими жизнями. Он видел меня меньше минуты и так легко и непринуждённо просто произнёс свой грёбаный приговор.

Милиционер отвёл нас обратно в камеру, и в этот же день нас отвезли в спецприёмник.

Через пятнадцать суток я вышел обросший, грязный, злой и подавленный. Эти пятнадцать суток мне показались бесконечными — как будто я провёл там пятнадцать лет. И если вначале мне было весело и интересно, то с каждым днём становилось всё грустнее. Длинная камера, метров десять в длину, с серыми штукатуренными стенами, длинными деревянными нарами вдоль стены на которых все спали поперёк. Скудная невкусная еда из алюминиевых помятых мисок. Люди — некоторые случайные, в основном попавшие сюда после семейных разборок, но были и такие, которые чувствовали себя там как дома. Они травили бесконечные байки, как кто где сидел реальные сроки за какую-то ерунду, но, казалось, это превратилось у них в норму жизни.

— Вот я второй срок мотал, считай, ни за что, — рассказывал один такой мужичок, маленький сухой, с живыми весёлыми глазками, — тогда ещё за тунеядство сажали. Я откинулся, а у меня ни ксивы, ни военного билета — на работу устроиться не могу. Иду в паспортный стол, мне говорят — принесите военный билет. Я иду в военкомат, там говорят — принесите паспорт. Так месяц походил туда-сюда, на работу не устроился — меня и закрыли на полтора года.

Я подумал о том, как хорошо, что сейчас нет таких законов: я могу не работать, и всем наплевать. Работа — это та же добровольная тюрьма. Ты даже света белого не видишь — зашёл на завод, когда ещё темно, и вышел из него, когда уже темно, а дневной свет видишь только в маленьких окнах под потолком цеха. Самое интересное, что те, кто из моих знакомых работает, зарабатывают такие копейки, на которые даже не проживешь. А тех, кто работает на частников, вообще могут кинуть — уволить через месяц и ничего не заплатить. И ничего ты не докажешь — начнешь права качать, приедут быки и ещё инвалидом сделают. Часто, когда я возвращался домой утром с гулянки, я видел этих работяг с унылыми заспанными лицами, несущих в пакетиках банки с борщом, который им приготовили жены. Некоторые ещё вкалывают по двенадцать часов, но все равно получают копейки и при этом ничего не видят, кроме работы.

Я вернулся домой с мрачным настроением, но с твёрдой уверенностью, что за такую ерунду я больше не сяду. Если уж присесть, то за что-то стоящее, там, где риск оправдан. И как хорошо вообще ничего не делать, и не искать работу, и не сидеть на этих унизительных собеседованиях, отвечая на вопросы.

Я подумал про Марго. Вот по кому я сильно соскучился. Я привёл себя в порядок — помылся, побрился — и вечером отправился к ней.

Минут через двадцать я уже звонил в звонок её квартиры. Дверь открыла её младшая сестра.

— Привет, — поздоровался я, — Рита дома?

— Сейчас позову, — растянуто сказала сестра и закрыла дверь.

Через пару минут вышла Рита с сигаретами и зажигалкой в руках. Видно было, что она прихорашивалась перед тем как выйти ко мне — от неё пахло духами.

— Привет, — она широко улыбалась и её глаза блестели.

— Привет, как оно, ничегошеньки? — спросил я с улыбкой. Рита подошла и облокотилась на лестницу.

— Ничегошеньки, а Вы как? — спросила она, закуривая сигарету.

— Спасибо, вашими молитвами, — ответил я и сделал шаг к ней.

— Что-то давно вас не было, — констатировала она, все так же улыбаясь и поглядывая на меня. В её глазах блестели искры. Я понимал, что эта игра может продолжаться долго, но спешить мне было некуда.

— Так всё дела, дела… — ответил я серьёзно со вздохом. Рита наконец не выдержала и рассмеялась:

— Да какие у тебя могут быть дела?

Я сделал серьёзное лицо, нахмурился и приблизился ещё на шаг к ней:

— Ну как, какие? Разные… — я подошёл к ней вплотную, взял из её руки сигарету, затянулся и, приблизившись к её волосам, выдохнул дым прямо в них.

— Артём, не надо в волосы, я же тебя просила, — тонким умоляющим голосом сказала Марго, но тут же взяла мою руку в свою, поднесла к своему рту и затянулась сигаретой.

Я вернул ей сигарету, взял правой рукой её за подбородок, приподнял лицо и посмотрел в глаза:

— Может быть пойдём ко мне?

— А что мы будем у тебя делать? — спросила она и тут же смущенно рассмеялась, повернув голову в сторону.

— Ну, придумаем что-нибудь, — я говорил всё так же преувеличенно томным голосом.

— Но мне нужно вернуться назад. Меня мама ругала за прошлый раз, когда я вернулась под утро. Говорит, что когда Вика проснется, я должна быть дома.

Так звали её дочку. Мать Риты постоянно терроризировала её за то, что она ночует не дома.

— Ну хорошо, если нужно, то вернешься, — сказал я спокойно.

— Обещай мне, что проводишь меня? — Рита пристально на меня посмотрела.

— Конечно, — сказал я, прикрыв глаза, как будто засыпаю.

— Ты меня обманываешь, ты уже делал так — обещал проводить и не провожал. И я уходила домой одна, — в голосе Марго звучала обида, она скрестила руки на груди и отвернула голову.

— Ну, возможно, тогда были обстоятельства, — ответил я всё таким же сонным, скучающим голосом.

— О, господи, ты сейчас уснёшь прямо в подъезде, — воскликнула Рита и, погасив окурок о перила и бросив его в лестничный пролёт, продолжила: — Всё, я пошла одеваться. Не усни тут.

Она рассмеялась и ушла собираться. Я присел на ступеньку и подумал: как хорошо, что всё так легко, без обязательств и взаимных претензий. Я вспомнил о том, как живут другие пары — постоянно нужно отчитываться, где был и что делал, везде нужно ходить вместе, а если пойдешь один на вечеринку, то тут же предъявы выслушивать. Тоже как вид тюрьмы. Вон Рыжий, брат Дэна, нашёл себе подружку, и теперь торчат каждый вечер с ней дома, как сиамские близнецы. А тут захотелось потрахаться, пришел: «Привет, пойдём?». А потом можно ещё неделю не появляться. И никаких обязательств.

Дверь открылась, и Марго вышла из квартиры. Мы спустились вниз и пошли ко мне домой. По пути зашли в магазин, Рита купила пива, а я уговорил её купить мне ещё чипсов и орешков и тут же, на выходе из магазина, открыл одну бутылку и начал пить и есть на ходу. Она знала, что я был вечно голодный, и покупала мне пиво и еду — думаю, это была плата за секс. Только платила она.

Пока мы дошли до дома, я уже успел немного опьянеть — на пустой желудок алкоголь быстро ударил в голову. И вообще с Ритой я мог общаться и заниматься сексом только по пьяни.

Как только мы вошли в квартиру тут же начали целоваться и раздеваться. Я повел её в комнату. Мы не спеша занялись сексом. Ведь я никуда не тороплюсь — мне не нужно утром к восьми на работу. Поэтому я не занимаюсь этим по-быстрому, как вы, в надежде выспаться перед работой. Но вы всё равно не выспитесь, и не натрахаетесь, и ничего не заработаете, кроме инвалидности на ваших грёбаных работах. И пока вы, забившись в свои норы, будете сопеть, храпеть и пердеть под одеялом, пока не зазвенит будильник, я буду трахать эту ненасытную бестию.

Она отдавалась со всей страстью. И она не притворялась, она наслаждалась, и её стоны не были стонами актрисы — ей действительно это нравилось. Она отдавалась не за подарок от любовника, не для того, чтобы поощрить мужа и не для того, чтобы начальник поднял зарплату. Он трахалась со мной честно, по-настоящему; она хотела меня, потому что я — голодный и безработный —трахну так, что она будет ещё долго это вспоминать.

И она стонет, она плачет, она кричит. Давай, кричи громче — разбуди этих грёбаных соседей! Пусть они проснутся и больше не смогут уснуть, слушая как ты орешь! Пусть они с завистью чувствуют, как их грёбаная жизнь, полная бессмысленных усилий, ничего им не приносит, кроме тупого чувства обречённости. Пусть жирные твари, которые не помнят, когда их трахали в последний раз, ненавидят тебя. Пусть вонючие педики, лежащие сейчас рядом со своими жирными женами, завидуют мне и вспоминают то время, когда они также могли отрываться всю ночь.

Когда мы закончили я лежу на кровати будто в тумане, и слышу, как она что-то шепчет мне. Чувствую, как она водит рукой по моему телу. Она хочет полежать и поговорить. Иди к чёрту, Марго, я сделал всё что мог для тебя, моя миссия выполнена.

Я проваливаюсь в состояние тихого экстаза, но не сплю — наблюдаю своё тело, как оно дышит и пульсирует в пространстве. Рита что-то бормочет про то, что ей нужно идти. Я молчу. Она просит проводить её — я бормочу что-то вроде: «Да, да, сейчас».

Потом я чувствую, как она встаёт с кровати и начинает одеваться. Слышу её голос:

— Артём, я уже оделась, вставай!

— Да, сейчас, конечно — бормочу я и продолжаю тонуть в приятном тумане расслабления. Я никуда отсюда не пойду. Нет, это не стоит того, чтобы покинуть эту обитель неги и удовольствия. Слышу вдалеке голос Риты:

— Я уже обулась, ты идешь?

— Да, иду… — тихо бормочу я и через минуту слышу, как открывается входная дверь, потом закрывается. В квартире наступает тишина.

Ещё через какое-то время я встаю и запираю входную дверь. Иду на кухню, беру стакан, наливаю из крана воду и пью. Закуриваю сигарету. Всё это время я продолжаю чувствовать сладкое приятное ощущение во всём теле. Открываю форточку и чувствую прохладный осенний воздух.

Думаю я о том, что я подлец? Нет, не думаю. Более того, я знаю, что в следующий раз она снова пойдёт со мной. Подуется немного и пойдёт.

Я бросаю окурок в форточку и ложусь спать.