Птичье молоко. (Не)его тройня

— Единый бог, да они же вылитый ты, Люкá! Даже яички так же кривенько свисают, как у тебя, сыночек!

— Мама!
— А что? Очень миленько. Все улыбались, когда я показывала…

Люка в отчаянии дернул себя за ирокез на загривке и, замычав сквозь стиснутые зубы, отошел в сторону. Постоял… и вернулся. Довести разговор с родительницей до конца все же было необходимо:

— Мама, но ты же знаешь…

— И у всех малышей, — явно не желая слушать никаких возражений, продолжила пожилая дама, — не только твои яички, но и твои уши, Люка. О носиках у деточек пока говорить сложно, но лучше бы они в этом все пошли не в тебя…

— Мама!
— …и в любом случае ты, сыночек, будешь совсем глупеньким, если продолжишь упрямиться вместо того, чтобы пойти и сделать тест на отцовство.
Люка гневно глянул на безмятежно улыбавшуюся мать («Единый бог, дай силы!») и снова забегал по комнате.

Все в этой истории началось ужасно и развивалось так, что, казалось, становилось день ото дня только хуже. И отправной точкой в этом всём стали те проклятые таблетки. Долбаная наркота, которую принял он сам и которую всучил своим друзьям. И ведь дилер-то был проверенным, по сути, считался чуть ли не «официальным» поставщиком в клубе, в котором Люка давно был завсегдатаем! 

Он мало что помнил из той разгульной ночи, неожиданным результатом которой и стало появление в его жизни троих малышей, сейчас мирно спавших в спешно оборудованной для них детской под присмотром не менее спешно нанятой через солидное агентство няни.

Вот ребята из MobiuStrip, которые шумно празднуют получение премии Хрустальный шар. Вокруг хорошо знакомая клубная тусовка и привычная оглушающе-громкая музыка. Вот они все вместе пьют, чокаясь по очереди то со статуэткой, то друг с другом, и по-дурацки хохочут. Вот Люка вынимает принесенные им же таблетки…

И провал. В черноте которого адскими всполохами обрывки то ли видений, то ли реальных воспоминаний.

Первое, очень яркое: молодая танцовщица, которая выделывает у шеста на сцене нечто совершенно немыслимое, акробатически дико сложное, но потрясающе красивое. Она хороша так, что зрители каждый раз, после каждого нового трюка или па, взрываются аплодисментами, ахают и переговариваются. Люка сам в восторге и решает посмотреть на девушку поближе — раньше ее выступления он почему-то никогда не видел.

Второе, постыдное: та же танцовщица, но уже в своей гримерке, в которую Люка с силой вталкивает ее, разве только не рыча от вожделения. Девушка гибкая и сильная, но она даже не оборотень, лишь полукровка, судя по запаху. Что она может противопоставить взрослому самцу-волку, который выше нее на голову и шире в два раза? Треск одежды, потная горячая кожа под пальцами, яростные ругательства, которые сменяет крик боли…

Ну, а потом уже убийственная реальность: камера, презрение в глазах конвоиров, отвращение на лице изнасилованной девушки, равнодушный профессионализм адвоката…

Люка не пытался себя защитить. Он сам был в глубочайшем шоке от того, что произошло. Он честно рассказал все, что помнил и знал. Как мог искренне извинился перед танцовщицей, которую, как выяснилось, звали Джемма Клее. И предсказуемо получил в ответ лишь порцию проклятий. Заслуженных, что и говорить.

В камере, которую, к счастью, не пришлось ни с кем делить, Люка много думал. Особенно после того, как на очередном допросе ему вдруг стали задавать странные вопросы вроде бы совсем из другой темы. Например, есть ли у него враги… Врагов у Люка не было. Были только конкуренты, о чем он полицейским и сообщил. А потом поинтересовался: с чем все эти неожиданные разговоры связаны?

Ответ на этот вопрос Люка получил при следующем посещении следователя. Как оказалось, доставили его на очную ставку с уже арестованным к тому моменту дилером, у которого Люка и покупал дурь. Тут-то и стало ясно, что таблетки, которые тот разрекламировал, а после и подбил купить, были спецом предназначены именно для продюсера MobiuStrip.

Некий мужчина, который вышел на торговца дурью через интернет, назвав правильные «пароли и явки», заплатил конкретно за то, чтобы подставить именно Люка Бремера или его друзей. Встречался дилер с этим типом один раз и в темной подворотне, а потому внешность злоумышленника описать не смог. Да и, будучи человеком, понять, кем был его клиент — оборотнем или нет — тоже не смог.

Препарат же, который незнакомец передал дилеру для продажи Люка, как удалось установить в ходе экспертизы, вызывал немотивированную агрессию у волков-оборотней, напрямую завязывая ее на секс.

— Это военная разработка, — пояснил Люка следователь. — Занимались созданием спецсредства для повышения боеспособности солдат. Но конкретно от этого препарата, — полицейский потряс экспертным заключением, с которым и сверялся, обрисовывая Люка картину событий, — были вынуждены отказаться именно из-за побочного эффекта — из-за того, что вызванная им агрессия приобретала сексуальный характер. И в первую очередь у оборотней. Полукровки и тем более люди демонстрировали подобную реакцию в меньшей степени.

Люка слушал, разинув рот. Военная разработка? Но при чем здесь он — музыкальный продюсер?!

— Кто-то злоумышлял то ли против вас, господин Бремер, то ли против кого-то из членов вашей рок-группы. Тот, кому были известны ваши привычки, тот, кто знал, что вы иногда покупаете наркотические средства перед тем, как пойти с друзьями в клуб, — негромко пояснил после следователь. 
— Больше никогда!
— Разумное решение. Что до остального... Мы будем разбираться, искать. Но эти вновь открывшиеся обстоятельства тот факт, что имело место изнасилование, никак не отменяют…
Люка это прекрасно понимал. Но после на душе все равно стало полегче — все лучше знать о себе, что кинулся на ни в чем не повинную девушку не из-за душевной мерзости, а под воздействием какой-то специальной наркоты.
Себя Люка не оправдывал (хоть и очень хотелось) и был уверен, что не простит его и изнасилованная им танцовщица… А потому сильно удивился, когда «задержанного Бремера» вызвали в помещение для свиданий, где за толстым стеклом закрытой с боков кабинки обнаружилась не мама и даже не кто-то из состава MobiuStrip, а Джемма Клее собственной персоной.

— Я хотела кое-что обсудить, — не поднимая глаз выговорила она, и Люка увидел, как пальцы нежданной посетительницы стиснули край стола так, что даже побелели.

— Что же? — спросил Люка и невольно попытался уловить личный аромат Джеммы, но в помещении пахло лишь централизованно распыленным подавителем запахов.

Делалось это во избежание эксцессов — чтобы содержавшиеся в изоляторе оборотни, давно не чуявшие самок, не начали сходить с ума под воздействием внезапного выброса гормонов.

— Дело в том, — по-прежнему глядя в стол перед собой, заговорила Джемма, — что ты меня тогда еще и обрюхатил, господин Бремер.

— Это чушь… — начал пораженный и, если честно, шокированный Люка.

И было отчего! Люка ведь всегда, с ранней юности, знал о своем бесплодии. Вердикт врачей был неумолим: после перенесенного еще в детстве инфекционного заболевания он подчистую лишился возможности иметь потомство. Его семя, как определило первое же обследование, было мертво. И тут такое заявление!

Больше всего на свете Люка ненавидел лгунов. Причем особенно тех, кто, как эта самая Джемма, врал для достижения определенной цели. Какой? И гадать не стоило: деньги. Девице просто захотелось красивой жизни, и она решила, что ей есть кого доить! Люка уже открыл рот, чтобы сразу расставить точки над «i», обличить, но Джемма его опередила, прервав на полувздохе решительным жестом:

— Все просто: ты можешь спорить с фактом своего отцовства, можешь его принять, это мне на самом деле неважно. Я не хочу от тебя законного брака. Я даже не требую того, чтобы ты официально признал детей своими и после отписал им свои денежки, виллы и яхты. — Тут Люка иронично вскинул бровь, но его мимика оказалась невостребованной — Джемма продолжала смотреть только в стол перед собой. — Мне надо лишь одно: чтобы ты, используя свои финансовые возможности, помог мне поднять моих детей на ноги. И тут мы вплотную подходим к тому, что я хочу предложить. Я готова обеспечить тебе свободу, написав в полицию, что претензий к тебе не имею. Суда еще не было. Мне рассказали, что ты… был под воздействием неких специально подброшенных средств. Что ты не осознавал… Короче, мне дали понять, что, если я пойду на такой шаг, препятствий не будет. И я действительно напишу заявление в полицию, если ты…

— Что я должен сделать? — Люка в свою очередь решительно перебил Джемму.
Нетерпение его было понятным: девица по мере того, как излагала свою мысль, кажется, волновалась все больше, запиналась, спотыкалась и тянула так, что возникло нестерпимое желание начать подсказывать ей нужные слова.

— Подписать вот это, — Джемма с облегченным вздохом прислонила к толстому стеклу переговорной лист бумаги так, чтобы Люка видел текст. — Это договор, согласно которому ты в обмен на мои действия по снятию с тебя обвинения обязуешься делать все, что будет необходимо для того, чтобы мои дети ни в чем не нуждались до момента, пока они выучатся и сами смогут обеспечивать себя.

Тогда Люка искренне думал, что Джемма, говоря «дети», имеет в виду не только того малыша, что рос у нее в животе, но и каких-то еще ранее ей где-то нажитых и более взрослых детей. Кто же мог предположить, что речь шла о многоплодной беременности, о троих близняшках, которых, кстати, родная мамаша Люка тут же записала себе во внуки?!

А даже если бы предположение такого рода и возникло — что бы переменилось? Ничего.

Тогда в комнате для свиданий Люка, с привычной быстротой пробежав глазами документ, дал Джемме предварительное согласие. После вместе с адвокатом и приглашенным юристом соответствующего профиля обговорил все детали и прописал все сроки, условия, обязанности сторон, санкции за невыполнение и возможные форс-мажоры, при этом категорически настаивая на строгой отчетности по тратам и на том, чтобы все без исключения вложения шли лишь на нужды детей, но не этой лгуньи — их мамаши.

Люка ждал долговременной склоки с выбиванием новых «улучшенных» условий, но Джемма прочла, кое-что переспросила, проясняя для себя то или иное положение договора, записанное слишком мудреным юридическим языком… и со всем согласилась. Для себя она попросила только нормальный роддом — не дорогой и пафосный, а именно нормальный, с опытными, постоянно практикующими врачами. Все остальные требования, которые Джемма озвучила, загибая сильные, идеально вылепленные пальцы, действительно касались исключительно нужд детей, которые мужчины просто не учли.

Да и после танцовщица из ночного клуба Джемма Клее, лгунья, от которой, как думал Люка, можно было ждать чего угодно, договор соблюдала предельно строго: не было ничего, что могло бы возмутить или заставить говорить о чрезмерности запрашиваемого. Джемма, несмотря на то, что явно была совсем небогата, в финансовых вопросах оказалась исключительно порядочна…

И это делало воспоминания о совершенном над ней насилии еще более мучительными для Люка. Иногда в бессонные ночи думалось: вот оказалась бы эта девушка дрянью подзаборной — жадной и хабалистой — и, наверно, как-то было бы легче пережить то, что произошло, то, что Люка сотворил с ней. Но потом накатывала простая мысль: ведь и дряням тоже может быть больно и страшно… И размышляя об этом, Люка раз за разом с болезненным отвращением к себе вспоминал ту ночь — крики, горячую кожу под пальцами, охватившее его сексуальное безумие, куда более сильное, чем в период гона. Вспоминал и невольно передергивался, кривясь так, словно сожрал что-то тухлое.

К счастью, Джемма проявлялась по телефону или уж тем более лично редко. Чего не скажешь о маме Люка, которая «сыночку» разве что дырку в маковке не проклевала своими идеями о непременной проверке того, что и проверять смысла не было. Люка-то был не идиот и, более или менее встав на ноги в финансовом смысле, обращался к самым известным специалистам в надежде получить возможность когда-нибудь стать отцом. И те ничем порадовать не смогли — пожимали плечами, предлагали надеяться и не унывать, ждать чуда, а лучше заранее приучить себя к мысли, что ребенка в будущем придется усыновить… Но Арнетта Бремер про своего единственного сына и слышать подобное не хотела, а потому лишь твердила свое:

— Сыночек, но это ведь так просто пойти и сдать все необходимое для теста! Я все узнала — даже не больно. Так что, если ты все еще боишься укольчиков, то…

— Мама!
— Никаких укольчиков, Люка! Всего-то и надо, чтобы ты плюнул в баночку и отдельно взять слюнку детишечек, малышиков моих сладеньких. Такие пусечки, такие щеночечки чудесные! Так тебе повезло, а ты, Люка, все ходишь бука букой! Да и девушка эта — их мамочка — мне нравится. Точно не охотница за твоими деньгами, сынок. Жаль, что не чистокровка-оборотень, ну, и необразованная, конечно, и вообще грубовата, но это дело поправимое. Я бы подучила ее, и из вас вышла прекрасная пара… В ваших же богемных кругах такие союзы в моде: известный продюсер и талантливая актриса… или танцовщица. М?

Люка вновь тихо завыл сквозь зубы и, возведя очи к потолку, все-таки кинулся от «маменьки» и ее гениальных идей прочь… И в итоге чудом не свалился, когда под ноги сунулся долбаный пуфик, кстати, подаренный все той же Арнеттой!

Пуфик отлетел в угол, Люка, в запальчивости догнав проклятую меховую фиговину, еще и попинал ее злобно, от души, и… И ему вдруг как-то сразу стало легче. Люка виновато глянул на родительницу, ожидая нагоняй за недостойное семьи Бремер поведение, но Арнетта выглядела исключительно довольной:

— Ну вот! А говорил мне, что бесполезная вещь. Видишь, как пригодилась? Слушай меня, мальчик мой, и все у тебя будет хорошо, потому что мама всегда права. Запомни: всегда! Джемма…

— Твоя Джемма мне осознанно солгала! И продолжает это делать! Я готов был платить ей и просто так, за чужих детей. Она предложила цену за мою свободу, я ее принял и теперь выполняю свою часть договора. Но я не хочу участвовать в шоу под названием «тыжотец»!

— Но Джемма такая красотка! И личико, и фигурка! Закачаешься! А глазки? Просто теплый молочный шоколад! Или твое любимое «Птичье молоко», сынок… Неужели она тебе совсем не нравится?

Люка в бессилии хлопнул себя ладонью по лбу и рявкнул злобное «нет». Но его мама была женщиной… настойчивой, и всем, кто ее знал достаточно близко, было яснее ясного, что противостоять Арнетте Бремер — задача не для слабонервных. Выест ведь теперь мозг чайной ложкой через уши!

Перед внутренним взором вдруг явственно предстала картина: собственная, до боли знакомая и родная голова Люка на серебряном блюде среди заветрившихся розочек из вареной свеклы и в обрамлении картошки и соленых огурчиков…

Остро захотелось выпить. Но Люка после всего произошедшего дал себе страшную клятву более никогда в жизни не прикасаться ни к каким возбуждающим или дурманящим разум средствам. Включая алкоголь. Это оказалось… сложно, но приходилось терпеть.

— Вот только не делай такое кислое лицо, Люка! — Арнетта Бремер даже ногой притопнула, глянув на скривившегося в болезненной гримасе сына. — Ты говоришь, что возмущен ложью Джеммы, которая, может, и не ложь вовсе, зато теперь открыто врешь мне сам! «Нет», понимаешь ли! Я же вижу, как ты эту девушку обнюхивать всякий раз принимаешься! Давно бы уже начал ухаживать за ней: подарочек небольшой, ни к чему не обязывающий, театр, ресторан, наконец. Твой отец, пусть земля ему будет пухом, за мной так красиво ухаживал, так красиво… — Арнетта выудила из своей неизменной сумки платочек с вышитой монограммой и аккуратно приложила его к краешку правого глаза.

Люка внутренне заскулил: «Единый бог, вот только не это! Только пусть она не включает свою слезодавилку!» Но Арнетта ее все-таки включила, и дело предсказуемо кончилось тем, что Люка и сам плевал «в баночку», и позволил взять пробы слюны у спящих малышей, после чего все это аккуратно отправилось в явно заранее приготовленные для этого стерильные пакетики.