Пустое сердце Матвея

— А давай в этот раз не будем елку наряжать? — предложила Лера утром двадцать восьмого декабря. 
— С чего вдруг? — неприятно удивился Матвей. — Ты ведь любишь всю эту новогоднюю требуху? Огонечки, носочки, свечки, пледики, что там еще… 
— Не знаю, — равнодушно пожала Лера плечами. — Просто надоело. 

Она устроилась, подобрав ноги, в коричневом кожаном кресле, стоящем напротив окна. 
Голого — лаконичный стиль просторного лофта на последнем этаже не предполагал ни занавесок, ни жалюзи, ни даже подоконников, на которые можно поставить горшок с цветком. 

Только серое небо за тонким переплетом и зима. 
Глубокая зима — одинаково далекая и от разноцветной золотой осени с ее уютом, и от пахнущей новой надеждой весны. 

В эти темные времена людей спасает только новогодняя суета. 
И Лере давным-давно пора было в нее вливаться. Подготовка к самому главному празднику года по-хорошему должна начинаться уже в августе. 

«Ты не понимаешь, все лучшие места начинают бронировать уже первого января!»
Выносить мозг Матвею она начинала сразу же после летнего отпуска. 
Выясняла, каким будет символ грядущего года, заказывала платья соответствующего цвета, узнавала, какие нынче тренды в оформлении елок и в каком ресторане лучше заказывать новогоднее меню. 

Надо уметь тонко вписаться между модой и оригинальностью, чтобы поразить гостей уникальным стилем, но не шокировать эксцентричностью. 

К тому же с самого начала совместной жизни, Лера придумала их особенную традицию. 
Каждый Новый Год требуется встречать каким-нибудь особенным образом. 

Был уже и белоснежный песок океанских пляжей, и фейерверки Бурж Халифы, и отсчет последних секунд перед полуночью в Нью-Йорке на Таймс Сквер, и кипящая вода исландских источников под северным сиянием, и новогоднее вино в храме Мэйдзи. 

За жизнь с Лерой калейдоскоп необычных и ярких отмечаний слился в настолько пестрый хаос, что Матвей парадоксально с трудом отличал одно воспоминание от другого. 

Особняком, пожалуй, стоял лишь самый первый совместный Новый Год.
Денег не было даже на живую елку, и они встречали его с облезлой пластиковой, доставшейся Лере вместе с малогабаритной двушкой от дедов. 
Дешевое шампанское пахло чем-то химическим, оливье оказался пересоленным, но они занимались сексом всю ночь под «Голубой огонек», и девятнадцатилетнему Матвею тогда казалось, что круче Нового Года у него еще не было. 

— В смысле надоело? — он сощурил глаза и недобро усмехнулся, присаживаясь на широкий подлокотник ее кресла. 

Лера едва успела подхватить с него чашку с кофе. Неловко обняла пальцами в тонких золотых кольцах, словно пытаясь согреться. Но кофе давно остыл, хоть и оставался нетронутым. 

— Ты праздники не любишь, постоянно мне говоришь, что тебе это все не нужно. А одной мне неинтересно, — глядя снизу вверх в его лицо, ответила она спокойно. 
— Э-э-э, нет! — Матвей наклонился и жестко ухватил ее пальцами за подбородок, мешая отвести взгляд. — Мне — не нужно. Но должно быть нужно тебе. 
— Зачем? — неудомевающе спросила она. 
— Затем! — отрезал он, наклоняясь ближе и беспощадно чеканя каждое слово: Я сейчас уеду по делам. Вечером вернусь. И хочу, чтобы тут уже стояла наряженная елка, висели гирлянды, шарики и прочая мишура. Закупи все для новогоднего стола. Чтобы было оливье, селедка под шубой, икра, помидоры с сыром, буженина. Жареная курица. И медовик. Ясно? 

Лера ничего не ответила, лишь упрямо сжала губы, но что-то такое он увидел в ее глазах, чему коротко усмехнулся и встал, сделал шаг в сторону и подхватил со стола ключи от машины. 

Пока его серебристый «лексус» прогревался, Матвей несколько минут сидел, бездумно глядя на то, как дворники смахивают с лобового стекла одинокие снежинки, превращая их хрупкую красоту в хаос переломанных лучей. 

Выезжая на дорогу, он включил радио. Но вместо обычных в это время года зажигательных «джингл беллсов» на его любимой волне играла «Снег над Ленинградом» из «Иронии судьбы». 
Музыка совершенно не новогодняя и чересчур меланхоличная для лихорадочного веселья предпраздничных дней. 

Но переключать он не стал — хороший получился саундтрек для спешащих по заснеженным улицам прохожих с елками и набитыми до отказа сумками. Кто-то рассыпал на пешеходном переходе у реки целую сетку мандаринов, и они катались под колесами машин, лопаясь ярко-оранжевыми кляксами. 

Девчонки с хмельными глазами в светящихся коронах фоткали друг друга на фоне украшенных набережных, запрокидывая голову, пили шампанское из горла и хохотали так, что слышно было даже сквозь шум традиционно плотного предновогоднего трафика. 

Все куда-то спешили — кто домой, кто на корпоратив, кто по магазинам за последними подарками. Но все — торопились к финалу года. Отсчитать двенадцать ударов курантов и загадать самое-самое заветное желание. 

Новогоднего настроения у Матвея как не было, так и не появилось даже после пары часов катания по украшенным улицам. Впрочем, как и всегда. 

У всех вокруг в глазах сияло предвкушение праздника, который принесет надежду на чудо. 
И только у него — лишь меланхоличная мелодия в колонках и понимание, что чуда никогда не случится. 
Не с ним. 

Каждый год он надеялся, что найдется хоть что-нибудь: тот самый шар на елку, то самое блюдо, тот самый подарок, которые помогут ему заполнить пустоту в сердце. 
Что Лера, одержимая праздником, однажды сотворит чудо, и вложит смысл в эту бессмысленную суету. 

Но этого никогда не происходило. 
И не произойдет — никогда. 

Новый год наступил через три дня. Как всегда — громко и необратимо. 
Лера вывернулась наизнанку, выполняя приказ. 

Двухэтажная квартира с гостевыми спальнями, огромной гостиной, посреди которой стояла трехметровая елка, не хуже, чем в Кремле, шикарные блюда из лучших ресторанов — многие друзья и знакомые с удовольствием отменили свои планы, чтобы принять приглашение Леры встретить Новый Год в их компании. 

Пока били куранты, Матвей стоял в проеме дверей, ведущих на открытую террасу и курил, глядя в засвеченное сизое небо Москвы. Миллионы людей по всему городу загадывали свои мелкие желания, не догадываясь, что он мог бы исполнить почти любое. У большинства они крутились вокруг денег, причем не слишком больших. 

Только его желание не мог исполнить никто, потому и не было смысла его загадывать. 

— Снимаем с елки золотые орешки! — захлопала в ладоши Лера. — Внутри для каждого будет новогоднее предсказание! Через год соберемся и узнаем, у кого что исполнилось! 

— Весной встретишь человека, чьи глаза отразят твои мечты! — первой зачитала предсказание одна из подруг Леры, поглаживая свой уже внушительный живот. — Ой, я даже знаю, кто это будет! 
— Дорога, что начнется с порога, закончится там, где небо пьет море… — хмуро зачитал свое предсказание один из деловых партнеров Матвея. — Что за чушь?
— Я думаю, вас ждет интересное путешествие! — рванула спасать положение Лера. 
— Ты сама это писала? — прошипел Матвей, ухватив ее за локоть, когда она пробегала мимо. 
— Да нет, попросила нейросеть, — отмахнулась она. — Смотри, что у меня: «Из тишины родится голос и мир замрет, слушая тебя!»
— Точно чушь, — заключил он. 
— А у тебя что? — кивнула она на его кулак, в котором невесть когда появился орех. 

Первым порывом было выкинуть его, не открывая, но что-то заставило его все-таки стиснуть пальцы сильнее, раскалывая скорлупу. 
Золоченые осколки осыпались на снег, который ветер успел намести на открытую террасу. 
Однако внутри ничего не оказалось. 

— А… где? — удивилась Лера и даже присела на корточки, просеивая осколки в поисках бумажки с предсказанием. 

Матвей лишь усмехнулся, стирая с пальцев позолоту. 
Пустота. 
Мироздание даже не удосужилось соврать для приличия. 
Новый год сулил ему то же самое, что и старый. 

…если бы он умел толковать знаки, он бы понял, что значило его предсказание.
Только из пустоты рождается новое.
Но почти десять месяцев следующего Матвей провел в уверенности, что его жизнь не изменится уже никогда. 

Молчание в машине становилось все напряженнее. 

Вика позвонила глубоко за полночь и позвала покататься.
Для матери двоих детей в начале учебного года, с которой помимо стирки, готовки, уроков и прочих домашних обязанностей никто не снимал рабочие задачи, это было не самое типичное поведение. 
Позволить себе покататься в буднюю ночь по городу могла себе я — незамужняя, одинокая воспитательница трех котов и улитки, к тому же на фрилансе.  

Но Вика — одна из самых моих близких подруг. Она была со мной в самые черные дни жизни и всегда поднимала трубку, даже если я звонила в три часа ночи только чтобы поскулить от боли. Поэтому я приехала к ее дому, не спрашивая. 
Даже если ей просто хочется подышать осенним воздухом и полюбоваться огнями ночной Москвы. Подруги — это самая большая ценность в жизни. 

— Останови у магазина, — наконец нарушила она тишину. — Я выскочу ненадолго. 
— Пить хочешь? — я протянула ей бутылку колы. 
— Нет, сигареты куплю. 
— Посмотри в бардачке, там Базиль оставил свой «Житан». 

Вообще-то Вика не курила. Но я по-прежнему не задавала вопросов. Захочет — расскажет. Не захочет — пусть молча курит. 
В конце концов, сегодня день психического здоровья, а не физического. 
Держим кукушечку на месте всеми возможными способами, даже неодобряемыми Минздравом. 

Вика выудила из бардачка чудовищно крепкие сигареты, которые мог курить только один человек из всех, мне знакомых, открыла окно и, щелкнув зажигалкой, глубоко затянулась. 
А потом вдруг разрыдалась. 

Я перепугалась до полусмерти. Вдавила тормоз, включила аварийку и прижалась к ограде набережной, наплевав на запрещающие знаки. 

— Вик? Вика? Что случилось?! Что-то с мамой? С мелкими? У тебя рак?

Она мотала головой на каждый мой вопрос, захлебываясь плачем и давясь крепчайшим дымом. Согнулась пополам, выкашливая из себя рыдания. Протянула руку — я вложила в нее бутылку колы, молниеносно отвинтив крышку. 

Выпрямилась она совсем другим человеком. Не той спокойной и доброжелательной Викой, которая всегда казалась мне по-настоящему взрослой — в отличие от меня. 

Она подняла на меня опухшее заплаканное лицо с размазанной тушью и сдавленно прохрипела:
— Он меня не любит. 
— Кто?.. — опешив, спросила я. — Даня? Вы разводитесь? 
— Господи, да какой Даня… — тоскливо провыла она, снова сворачиваясь креветкой и утыкаясь в колени лицом. И глухо проговорила: — Матвей. 
— К-к-какой Матвей?

У меня похолодели кончики пальцев. 

Наверное, у всех к тридцати с лишним уже достаточно жизненного опыта, чтобы в такие моменты жопой… ну, ладно, сердцем чуять, к чему идет дело. 
 Я уже все поняла, просто не хотела верить. 

Даже те женщины, кому повезло выйти замуж за первую любовь, знают этот холодок, пробегающий по позвоночнику. В тот момент, когда тот, кто ближе всех на свете, в очередной раз упоминает одно и то же женское имя. Когда отвлекается в момент разговора, а потом рассеянно просит повторить. Когда шутит совсем новую, несвойственную ему шутку или упоминает новое слово. 

Те же, у кого в жизни было больше отношений, этот осенний холодок знают лучше всех. 
Он появляется перед тем, как все становится очень плохо. 
Когда в черном небе светит полная луна, ветер пахнет горькими травами, а ты ждешь момента, когда услышишь то, что слышать не хочешь. 

Это страшно. Даже когда история не о тебе, как сейчас. 

— Начальник. Матвей мой начальник… — сказала Вика то, что я ожидала. — Я влюбилась. Намертво. И не знаю, что делать, Марта, просто не знаю! 
— Погоди… — севшим голосом сказала я.

Мне тоже хотелось закурить, но я давным-давно обещала себе этого не делать. 
Точно не в этой машине. 
Я откинула голову, глядя на подсвеченную фонарями желтую листву сквозь панорамный люк на крыше машины и спросила, заранее зная ответ:
— Ты изменяешь мужу?
— Нет… — ответила Вика едва слышно. И меня чуть отпустило. Ненадолго. Потому что она добавила: — Но хочу. 

Не скажу, что мне как-то жестоко изменяли. 
В основном, была какая-то детская ерунда. Ну, в школе мальчик провожал меня домой, а потом дарил шоколадку другой. Ну, в институте парень признавался в любви, а через месяц уже звал в поход мою подругу. 
Ну, замечала у мужика, с которым жила, переписки с якобы коллегами. Почти невинные, в серой зоне морали, просто рабочий флирт, оставляющий легкое ощущение брезгливости. 

Такого, чтобы любимого всем сердцем мужчину застукать в постели с другой — нет, не было. Даже если мне кто-то всерьез изменял, они хорошо это скрывали. 

Но при этом каждый намек на такой вариант, каждая измена в кино или книге, каждый развод подруг из-за «появилась другая женщина» заставляли меня чувствовать этот осенний холодок по спине и беспомощную слабость в мышцах. 

Кстати, всегда изменяли только мужчины. Несмотря на то, что статистика говорит — женщины делают это ненамного реже. Может быть, они просто лучше скрывают? Или считают за измену любую фантазию о другом? Не знаю. Правда, не знаю. 

Да и Вика пока мужу не изменила. 
Пока. 

— Ты хочешь, но не можешь? — уточнила я. 
— Да.
— Потому что он тебя не любит? 
— Да. 
— Так это… может, все не так страшно? — ухватилась я за последнюю надежду. — Я при живых любовниках тоже на корейских айдолов дрочила, это нормально. Красивый он? Начальник? Как его — Матвей?

Вика выкинула в окно бычок от сигареты и тут же подожгла новую, глубоко затягиваясь. 
И коротко сообщила:
— Он женат. 
— Отлично! Может, хоть у него мозги на месте остались!
— Неа, не остались. — Вика уже перестала плакать, и в ее тоне появилась какая-то отчаянная озлобленность. — Он всех подряд трахает, жена ему не помеха. 

Видимо, на моем лице довольно отчетливо отобразился вопрос.
Потому что она бросила на меня быстрый взгляд и уточнила:
— Всех, кроме меня. 
— И… что же заставляет его быть столь избирательным?

Я сжала пальцы на руле. Крепко. Еще крепче. 
Какой-то хренов абсурд, а не разговор. Еще пара фраз — и я начну ее утешать. 
Потому что это возмутительго — мою любимую Вику игнорирует какой-то блядун! Она охренительная, между прочим!

— Он сказал, что я… — сухой смешок и сразу кашель. — Слишком… настоящая для него. Слишком демонстрирую свои чувства. Слишком открыта. А он любит играть. «Иначе в чем смысл адюльтера?» — вот так говорит. 
— В чем смысл адюльтера… — повторила я медленно, вновь откидывая голову. — Знаешь, очень хороший вопрос. Очень. 
— Он абзац какой умный, — кивнула Вика. — И абзац какой интересный. И абзац какой красивый. 
— Господи, нарцисс, что ли? — нахмурилась я. 
— Не знаю, — пожала она плечами. — Наверное. Все красивые мужики немного нарциссы. 
— Я в другом смысле. Хотя неважно. Тебе очень повезло, Вик, что он не нашел тебя интересной. Считай, в лотерею выиграла.
— Думаешь? — с сомнением спросила она. 
— Уверена. Нарциссы сжирают своих жертв без остатка, поверь мне, без шансов. Я не знаю, почему он решил от тебя отказаться, но… 
— Надо просто научиться играть с ним, да? В настоящий адюльтер? Чтобы ему было интересно? 

Я резко повернула голову, уловив новые интонации — и ужаснулась. 
Только что рядом со мной была убитая, разлетевшаяся на осколки потухшая женщина. 
А сейчас у Вики блестели глаза и светилась в полутьме белоснежная кожа обнаженных рук. Словно она намалась ведьминским кремом Маргариты. 

— Не вздумай! — быстро сказала я. — Ты чего? Вика? Ты хочешь добровольно влезть в это болото?!
— Болото — это то, как я живу! — третий щелчок зажигалки, и терпкий дым  потек в салон моей машины. — Семнадцать лет болота. Мне тридцать семь, Марта! У меня было всего трое мужчин, и о первых двух я уже толком ничего не помню. 
— У тебя отличный муж.
— Отличный муж, отличные дети, отличный брак… Налаженная рутина, устойчивая карьера, дом — полная чаша… Каждый день одно и то же, каждый день — до конца жизни. Никогда не поцеловать больше красивого мужика, никогда не явиться к нему в пальто на голое тело, никогда не сходить с ума от мужского голоса… Мне скоро сорок, Марта! Конец женской жизни! Я хочу хотя бы еще раз это все ощутить!

Мне казалось, я слышала ее слова сквозь толщу воды. 
Не может быть, чтобы моя Вика, моя взрослая разумная Вика, уравновешенная и добрая, говорила это все. 

— Слушай… — я помотала головой. — Стоп. Я поняла. Но… может быть, хотя бы не с ним? Если тебе настолько надо отдохнуть от семейной жизни — ну лети в Турцию, трахни там аниматора и забудь. 
— Почему не с ним? Он готов поиграть, а мне больше и не надо! Марта! Ты никогда этого не поймешь, ты даже замужем не была! Ты не представляешь, каково это — заставлять себя каждый день хотеть мужика, о котором знаешь все, вплоть до расположения его геморроя!
— Почему не пойму? — я даже не обиделась. У меня была другая цель. — Могу себе представить. И даже могу быть на твоей стороне, когда ты пойдешь налево. Но не с этим!
— Ты просто не видела, какой он… 
— Ну покажи. 

Вика полезла в карман за телефоном. Ситуация явно зашла слишком далеко, судя по запароленной папке с фотографиями. С очень большим количеством фотографий, которые она листала, стараясь выбрать ту, что докажет право ее безумия на существование. 

— Вот, смотри, видос. С совещания. Матвей тут… 

Он был хорош. 
Непристойно и жестоко красив. 
И знал об этом. 

Резкие скулы, точеная линия челюсти. 
Лицо словно высечено из мрамора равнодушным, холодным резцом бога.
Странного коньячного цвета глаза смотрели сквозь камеру — хотя взгляд был направлен прямо в объектив. 

Демонстративно дорогой деловой костюм подчеркивал его отстраненность. 
Он осознанно держал дистанцию от всех, кто окружал его на этом видео. Он все делал осознанно. Каждый жест и взгляд были отточенными, словно отрепетированными. 

Губы изгибались в снисходительной улыбке, как у человека, который постоянно оценивал окружающих — и находил их недостойными. Звук на видео был выключен, но даже в немой тишине было заметно, как он наслаждается собственным голосом. 

— Матвей, значит… — медленно проговорила я.

Он притягивал даже через экран. Притягивал, пугал, загадывал загадку. 
Даже меня на секунду повело, хотя я понимала, что все это — ловушка для наивных дур. 
«Он всех подряд трахает». 

— Матвей Стрельников. Владелец логистической компании «Антей». Характер саркастический, блядский. Женат, — выдохнула Вика, поворачивая экран к себе и затягиваясь сигаретой, не отрывая взгляда от экрана, хотя я уверена, что она пересматривала это видео не меньше сотни раз. 

— Хватит! — я отобрала у нее пачку, из которой она вытянула очередную сигарету. — Поехали домой. Выпьешь чаю с ромашкой, примешь ванну, намажешься кремиком и ляжешь спать. Во сне можешь хоть полк солдат трахнуть. А в реальности у тебя прекрасная жизнь, которую я не дам тебе портить. 
— Марта… 
— Что — Марта? — фыркнула я, включая поворотник и выруливая на дорогу. — Ты ведь мне для этого и позвонила? Чтобы прийти в себя.
— Для этого, — покорно согласилась Вика, закрывая окно. 

Но в ее голосе было слишком много сомнений, чтобы я успокоилась. 

Следующие несколько дней я проверяла, как там Вика, кидая ей контрольные картиночки в чат. Она исправно ржала над тупыми мемами, умилялась котикам, фыркала на возмутительные переписки с сайтов знакомств. То есть, была в целом в норме. 

Ну я и расслабилась. 
Занималась своими делами — в этот конкретный момент заменяла воду кошкам в фонтанчике. Все три пушистые морды мешались под ногами, изо всех сил заставляя меня споткнуться и разлить воду, а потом поскользнуться и разбить голову. Ну или хотя бы сломать руку. 

Но я ловко балансировала у раковины, отпихивала одной ногой Кошку-Мать, плечом отодвигая от струи воды глупую морду мейнкуна Лорда, а оставшимися конечностями старалась спасти лысую Петеньку от попадания в измельчитель отходов. 

В такие вот моменты любят звонить в дверь. Или по телефону, представляясь майором ФСБ. 
Так что я не удивилась, когда лежащий на кухонном островке телефон включился и пополз к краю, на всю кухню распевая «Олений пенис — мой талисман». 

Кинула быстрый взгляд на экран и увидела «Викин Даня». Муж, стало быть. У меня давняя традиция всех мужиков записывать по принадлежности определенной женщине. «Ренатин Рома», «Кошкин Стас», «Рыжий Найк». Как в «Рассказе служанки», только наоборот. 
Кстати, правильней было бы «Рыжей Найк», потому что Рыжую мы только так и называли вместо ее дурацкого Галина. Но между правильным и красивым я всегда выбираю красивое. 

— Щас! — крикнула я телефону. — Секунду! 

И даже успела закрыть воду, но Петенька в этот момент так ловко вывернулась из-под руки, что наоборот — боднула рычажок крана в противоположную сторону, и обжигающий поток ударил в раковину, разлетаясь кипящими брызгами. 

— Твоего облезлого дедушку! — рявкнула я, с трудом уворачиваясь от хлещущей воды. 

Кошек, разумеется, моментально сдуло из кухни. Их миссия была выполнена — я ошпарила руки, уронила поилку, расплескала литра три воды по полу и напоследок, попытавшись все-таки взять телефон, грохнула его о край каменной раковины. 
На моих глазах по экрану расползлась трещина, перечеркивая «Викин Даня» — и телефон замолк ровно в ту секунду, когда я мокрым пальцем ткнула в кнопку ответа. 

— Как я вас всех люблю… — пробормотала я, пытаясь перезвонить. 
Но абонент внезапно перестал быть абонентом и куда-то уже испарился, оставив в трубке лишь гудки. 

— Ладно, хер с вами, — решила я. 

Наконец спокойно наполнила поилку, насыпала свежего корма своей террористической банде, нарезала грушу ахатине, которая ее проигнорировала — она предпочитала задумчиво жевать желтый кленовый лист, который я вчера сунула ей в аквариум. 

Кошки на кухне не показывались, несмотря на аппетитный запах японского корма, который я уже сама готова была сожрать, так хорошо он выглядел. 
На Лорда это было непохоже, но видимо Петенька и Кошка-Мать привязали его как Одиссея к мачте, чтобы он не поддался искушению. В отличие от красивого, но глупого мейнкуна, они понимали, что за выходку с краном прилетит по ушам всем троим. 

Я для очистки совести еще раз позвонила Дане, но он снова не ответил. 
Пожав плечами я отправилась поливать свой домашний огород. 
Растения меня любили — я всегда была из тех, кто мог отщипнуть кусочек листика от убитого фикуса в поликлинике и через год вырастить целое дерево. Но врожденный практицизм и генетическая память предков требовали от меня, чтобы всем растущим на земле можно было прокормиться. 

Поэтому на кухне у меня жило лимонное дерево, доросшее почти до потолка. Зимой оно исправно плодоносило и иногда спасало от похода в магазин во время болезни. 
И фейхоа — с плодами у него было похуже, но иногда все-таки получалось ободрать мелкие зеленые фейхуевинки и гордо их сожрать. 

На подоконнике колосились мини-помидорки. Причем не черри — нет! Похожие на «бычье сердце» толстенькие томаты, просто такие крошечные, что могли бы лежать в игрушечном холодильнике для Барби. 

Однажды я на спор вырастила в ведре черную смородину, и она теперь жила в углу кухни и тоже приносила регулярный урожай. Правда я ее не ела, потому что никогда не любила слишком резкий вкус. Зато выглядело красиво. 

Разумеется, у меня был полный комплект душистых травок типа базилика, мяты, мелиссы, розмарина и рукколы. Зеленый лук — как память о школьных уроках биологии. Имбирь — он прижился, растаращился в прозрачном контейнере от стенки до стенки и никуда уходить не хотел, несмотря на то, что я отрезала от него кусочки. 

Виноград пока не давал плодов, но красиво увивал кухонные шкафы поверху. 
Маракуйя тоже, но я закрыла на это глаза ради ее красивых цветов. 
В качестве домашней аптечки у меня гостило алое вера. Тоже не сказать, что съедобное, зато приносило пользу. 
В общем, огород как огород. Можно было бы заменить смородину на картошку, например. Чисто по приколу. Но я боялась, что мои дурные кошечки нажрутся ее цветочков и сдохнут в муках. 

Правда, на огород покушался пока только Лорд, который обычно громогласным мявом заявлял, что сейчас будет жрать рукколу. Подходил к ней, примерялся, делал кусь… И на этот раз орал от возмущения, что почему-то ее вкус не оправдал его ожиданий. 
Почему именно руккола раз за разом — понятно. Он не очень умненький, а она ближе всех стоит к краю раковины, откуда он запрыгивал на стол. 
Но вот зачем каждый раз орать перед новой попыткой — тут загадка. 

Пока я поливала, протирала и общипывала свою зеленую армию, мысль о звонке Дани не выходила у меня из головы. Что могло случиться, что он мне решил позвонить? Обычно мужья моих подруг меня терпеть не могли. 
И куда пропал, когда я не ответила?
Я бы забила, если бы не Викины недавние откровения. 
Если бы не они, я бы занялась работой, тем более, на почту уже свалились нужные документы. Но сосредоточиться было сложно. 

Поэтому я плюнула и написала ей в чат:  «Ты где?»
Была вчера в 19:30 — в заголовке чата. 
Это уже неприятно. Но она могла заработаться и не заходить… 

«Вика?»
Тишина. 
Она часто выключала уведомления, они ее отвлекали. Так что, если Вика вся в работе, ждать ответа можно долго. Но я почему-то волновалась все сильнее. 
Так. 

Я вздохнула и открыла другой мессенджер, в котором было всего несколько контактов. 
Это был наш с подругами тайный способ связи для срочных дел и критических ситуаций. 
Мессенджер был запаролен, так что посторонние туда случайно зайти не могли, поэтому некоторые несознательные девы использовали его в том числе для любовных переписок. 

«Вика?»

Была 20 минут назад — Онлайн — Печатает…

«Забери меня»
И геолокация. 

Вечера в октябре уже темные, и мелкий дождь, который то усиливался, то вновь стихал, никак не помогал задаче как можно быстрее долететь на другой конец города, где светилась метка геолокации. Никогда не любила лихачить, особенно в такую погоду, но на скоростном диаметре меня обгоняли те, кто очень торопился на тот свет. Еще и торопили, истерически сигналя. 

Синяя точка мигала рядом с бизнес-центром, воткнутым среди жилой застройки как золотой зуб во рту цыгана. Сверкающий небоскреб выше облаков — а вокруг серые девятиэтажки, гаражи, узкие дворы, мелкие магазинчики с ободранными вывесками. 

Я сначала направилась именно к высотке, но заметила, что по гео нужное место немного в стороне. Пришлось сворачивать во дворы и искать точку там. Поставив машину ровно в центре мигающего кружка, я вышла под дождь и растерянно огляделась. 

Во дворе мокли под дождем детские горки, качели и лавочки, сквозь поредевшую листву кустов просматривался палисадник под окнами пятиэтажки. Непонятно было, где искать Вику. Может быть, она в одной из припаркованных машин.

Но когда я сделала несколько шагов к стоянке, меня окликнул знакомый голос:
— Марта!

Вот чего я не ожидала — так это увидеть Вику в изумительном черном шелковом платье, на каблуках и… выходящую из-за мусорных баков. Она там пряталась? От кого?

С тех пор, как после родов она набрала десять килограмм, которые упорно считала лишними, платья она носить перестала. Джинсы, оверсайз свитера, рубашки поверх футболок и неизменные кроссовки. 

Я не одобряла ее самогрызню на тему «я толстая», но одобряла одежду. Только часто приходилось уговаривать ее купить себе «лишние» осенние ботинки. Она упорно считала, что одной пары обуви на сезон ей хватит, а красиво начнет одеваться, когда похудеет до мифического «идеального» веса. 
Ну, блин, ладно джинсы, а обувь-то чем провинилась? С нее что — кроссовки начнут спадать, если на десять кило похудеть? 

Платье, туфли, остатки явно сложного макияжа, стекающего по лицу — и дурацкая сумочка на длинном ремешке, которую она за собой тащила, как дохлую крысу на веревочке. 

— Садись быстро в машину! — рявкнула я, затаскивая ее в салон. — Что, блин, случилось? Вика! 

Ее лицо блестело от дождя и слез, под глазами проступили черные тени, зато губы казались сухими и лихорадочно горячими. Она попыталась мне что-то ответить, но сорванного дыхания не хватило. 

— Так… — сказала я, чувствуя, что у меня самой начинают дрожать руки. — Так. Сначала скажи — ты физически цела? 
— Да, — кивнула она. 
— Уже хорошо. Теперь уточняем. Это Матвей?
— Да, — снова кивнула Вика. 
— Тихо! — скомандовала я, заметив, что ее лицо сморщивается в уродливую маску. — Не реви. Сигарету? Воды?
— Нет… 
— Тогда рассказывай, что натворила. Сомневаюсь, что он сам за тобой бегал. 
— Он сам! — взвилась Вика мгновенно, и на бледных щеках вспыхнул нездоровый румянец. — Это не я!
— Что он делал?
— Хвалил. За работу. 
— Поэтому ты стала ходить на работу в платье?
— Он сказал, что… — она сглотнула. — У меня длинные ноги, мне пошло бы. 
— И ты тут же побежала покупать новое платье и туфли, я правильно понимаю?
— Мне все равно нужно для корпоратива. 
— А накраситься ты решила, потому что к платью подходит?
— Да!
— И что он сказал, когда тебя увидел? 
— Что я очень красивая. И мне надо бы запретить так выглядеть, чтобы не отвлекать коллег от работы, но мое платье укладывается в дресс-код…
— Чудесно. Вика, сколько тебе лет?
— Тридцать восемь, — послушно отчиталась она. 
— И в свои тридцать восемь ты повелась на эту пургу? — скривилась я. 
— Нет, но… 
— Но?
— Он мне писал вечерами… Ничего такого! — поспешно воскликнула она, увидев, что я открываю рот. — Я даже Дане показывала наш чат — как меня ценят на работе. 
— Желал спокойной ночи?
— И доброго утра. 
— Вика… — я прикрыла глаза. 
— А сегодня… — ее голос снова усох, съежился, как сухой осенний лист. — Он позвал к себе в кабинет. Сказал, что платье обалденное, отчеты безупречные и я достойна премии.
— И дал? — фыркнула я.
— Что? — испуганно уточнила Вика.
— Премию!
— Нет… просто. 
— Просто сказал, ага. 
— Он коньяка мне налил. Хорошего. Сказал, что мне надо расслабиться. Сказал, что я особенная. Яркая, искренняя. Теплая. Сказал, что завидует моему мужу — такая жена редкость. 
— И голос трагически дрогнул? — скривилась я. 
— Я подумала… — Вика царапнула скрюченными пальцами крышку бардачка, я помогла его открыть и достать почти пустую пачку «Житана». — Подумала, что ты ошибаешься. Он нормальный. Просто… У него знаешь, какая жена? Она пару раз в офис приезжала. На Викторию Бэкхем похожа. Такая стервозина в дорогих шмотках. В ботфортах, в чулках, элегантная, но прям по лицу видно, что сука. Он, наверное, и правда устал от нее… такой. 
— И выбрал тебя. 
— Марта!
— Молчу. Рассказывай, что там у него в кабинете было. Там, небось, диван для таких случаев?

Вика достала из смятой пачки сигарету и зажигалку. Я ткнула кнопку открывания люка. Холодная морось посыпалась на нас, заставляя поежиться от холода. 

— Нет, — качнула она головой, выпуская тяжелый густой дым вверх, к люку. — Дивана нет. Там вообще стеклянные стены, только матовые такие. Не видно ничего, только силуэты. Он ко мне подошел и наклонился. Близко. У него такие глаза красивые. И губы. И пахнет… 
— Вика-а-а-а-а… — застонала я. — Скажи, что вы не… 
— Нет. — Вика сглотнула и нервно затянулась. — Потому что он… 

Я похолодела. Поняла, что лучше бы они да. 
Потому что случившееся дальше явно было намного хуже. 

— Я закрыла глаза. А он… — Вика резко и нервно сглотнула. — Положил руку мне на плечо и… надавил. Вниз. 
— Бля-а-а-а-а-а… — выдохнула я. 
— Я… не поняла сначала. А потом как поняла! 
— И?!
— Начала опускаться. А он… отошел. 

Что за!
Я уронила руки на руль и случайно надавила на клаксон, чуть не поймав инфаркт от резкого гудка своей же собственной машины. 

— Прости! — я зачем-то погладила руль, словно успокаивала нервного коня. — И что? Ты сбежала? Кстати, что ты делала у мусорных баков?
— Нет… — выдохнула Вика вместе с дымом. — Не сбежала. Он меня удержал. Жестко взял за локоть и начал выговаривать как малолетке. Сказал, что он просто проводил эксперимент. 
— Что за чушь! — фыркнула я. — Как тупые тролли в интернете. Не удалось всех нагнуть — сразу орут, что эксперимент. 
— Нет, Марта. Это правда. Он сказал, что хотел убедиться, что я ему отсосу прямо тут, в офисе. Наплевав на то, что в здании еще кто-то может оставаться, а стены у кабинета полупрозрачные. И знаешь, почему он не дал мне этого сделать?
— Так?
— Он сказал… Это цитата, Марта, дословная цитата. Что если бы он мне позволил ему отсосать, я бы решила, что он меня хочет. А значит, перестала бы излучать такую отчаянную влюбленность. А ему слишком нравится обожание в моих глазах. Гораздо больше, чем понравился бы неумелый минет. И велел идти домой. К мужу. И отсосать, представляя его, Матвея. 

— Бля-а-а-а-а… 

Сегодня я была редкостно красноречива. 
Вика затянулась сигаретой и подставила лицо под холодную морось, сыпавшуюся из люка. 

— А на помойку я отнесла себя сама. Там мне и место, — проговорила она, не открывая глаз. 

Слышать это было так больно, будто я сама отнесла себя на помойку. Захотелось обнять Вику — но я сдвинулась всего на пару сантиметров в ее сторону, а она дернулась так, словно я замахнулась, чтобы ударить. 

— Ладно. Ладно, — сказала я как могла спокойно. Положила руки на руль, глядя вперед. — У нас есть и хорошая новость!
— Какая? — вяло поинтересовалась Вика. Она опустила окно, выкинула окурок, но закрывать обратно не стала. Несмотря на работающую печку, в машине становилось промозгло и холодно. 
— Тебя наконец-то отпустила эта дурная одержимость. 

Вика промолчала. 
Не так. 
Не согласно промолчала. 
Промолчала виновато. 
Хрен знает, как учишься отличать такие оттенки без единого слова и лишнего вдоха. Но почти все женщины это умеют. 
Понимать по молчанию, что тебе просто не хотят говорить оч-ч-чень неприятную правду. 

— Вика… 
— Я научусь! — сказала она, упрямо сжав губы. 
— Чему?! Сосать?!
— Играть. Так же жестоко, как он. 
— Дура! — не выдержала я. — Вика, ты дура!
— Тебе нельзя так говорить, ты феминистка, — отозвалась она почти равнодушно. — А это внутренняя мизогиния. 

Было видно, что она уже приняла какое-то решение, и я совсем не хотела знать, какое. 

— Мне все можно, — мрачно буркнула я. — Про Матвея этого я бы и похуже сказала. Но мне надо подготовиться, тут экспромпт неуместен. А ты — просто дура. Без подготовки. 
— Ой, ну тогда брось меня, если я дура. Все равно ты это сделаешь в конце концов… — пробормотала Вика. — Я же вижу, что ты не будешь со мной возиться, пока я стараюсь его переиграть. 
— С чего ты взяла? Вик? — я нахмурилась. — Я тебя когда-нибудь подводила?
— Ты — нет. А я — да. У меня была близкая подруга, которую муж бил. Она от него раз пять сбегала — и все ко мне. Потом синяки сойдут, заскучает — и снова возвращается. В шестой раз я сказала, что это последний. Или она от него уходит и разводится, или пусть ищет себе другой шелтер, нам диван в гостиной пригодится для других гостей. 
— Она ушла?
— Конечно. Я тогда не понимала, почему она гробит свою жизнь ради этого мудака. И вот! — Вика вскинула руки к небу в проеме люка. — Поняла! Прилетел и мне бумеранг. Все вижу, все осознаю, но сделать ничего не могу. 
— Я могу! — фыркнула я, нажимая кнопку блокировки дверей и заводя машину. — Пристегнись. 
— Э! Марта?! Ты чего творишь?

Я проехала два метра и вдавила тормоз в пол, чтобы ее хорошенько дернуло. Вика мгновенно взялась за ремень и пристегнулась. 

— Куда мы едем? — спросила она, когда я вырулила на дорогу из двора. 
— Ко мне. У меня есть смирительная рубашка. 
— Настоящая? — округлила Вика глаза. 
— А то! Винтажная! — похвасталась я. — Наручники купим на Озоне. Дачу снимем на месяц, по осени это дешево. Возьмешь отпуск. Посидишь в подвале связанная — поумнеешь. 

Вика истерично расхохоталась, размазывая остатки косметики по лицу. 
Не глядя я достала пачку влажных салфеток и кинула в нее. Закрыла наконец люк и прибавила скорость. Домой ей пока было нельзя, поэтому сегодня у нас в планах девичник. 

Будем напиваться и жаловаться друг другу на жизнь, обсуждать, какие все мужики козлы и глумиться над идиотами на сайтах знакомств. 
Хороший годный план. 
Закажем пироги с рыбой и фисташковое мороженое.
А там, может, что-нибудь и придумаем. 
В конце концов, отпуск — не самая плохая идея. За пару недель переломается. 

— Нет, нельзя отпуск… — вздохнула Вика, отсмеявшись и став серьезней. — Даже в смирительной рубашке. У нас новый проект, работы до жопы. И юрист еще уволился. 
— Да, нашел время, — кивнула я исключительно из вежливости. 
— Ага! Прикинь, платим бешеные бабки фрилансеру. Сейчас все рванули перезаключать договора, цены везде подняли, нихерово люди зашибают. Как за месяц работы барменом на курорте. 
— Да-а-а-а… — кивнула я. — Тоже не жалуюсь. 
— О! — сделала стойку Вика. — Ты ведь как раз юрист!
— Даже не думай. Ненавижу офисы. 
— Ну, Марточка! 
— Нет! Вик, я не для того базу клиентов по кирпичику собирала и доверие выстраивала, чтобы сейчас махнуть хвостом и снова впрячься в это ярмо. 
— У нас зарплаты охуенные… — в ее голосе появились липко-сладкие интонации. — И ДМС с первого месяца. И спортзал в офисе. И парковочка теплая… Марта-а-а-а… 
— А психолога ваш ДМС покрывает? После общения с таким начальником, как Матвей?
— Нет, но у нас есть свой корпоративный психолог!
— Охренеть… — пробормотала я, стараясь не отвлекаться от дороги, потому что мерзкая морось перешла в полноценный ливень, и дворники едва справлялись. — Странно, что твой любимый Матвей с ней не спит. 
— Это он. Мужик. 
— А. Тогда понятно. 

Еще двадцать минут мы ехали в тишине. Вика подергала радио, но там либо шли новости, либо рэперский молодняк, неумело рифмуя, декламировал какую-то розово-сопливую лабуду про «сердце не обманет», которая плохо сочетались с сегодняшним р-р-р-романтическим свиданием с красавчиком-нарциссом. 

Я гоняла пустые мысли по кругу, пытаясь придумать, как вытащить Вику из ловушки. Но чувствовала только бессилие. Наверное, так себя ощущают родители, когда их выросшие дети упорно желают прогуляться по граблям. А ты смотришь на это, можешь предсказать каждый шаг и каждый удар в лоб, но сделать не можешь ни-че-го… 

Интересно, а если анонимно пожаловаться на харрасмент их корпоративному психологу, то будет ли толк? Или на Матвея у него уже папка толщиной с «Войну и мир» заведена? 
И тут в голове забрезжил отблеск мысли. 

Я бросила быстрый взгляд на Вику. Она сидела, обхватив себя руками и смотрела прямо перед собой, и в ее глазах отражались алые блики стоп-огней, словно всполохи адского пламени. 

— Кстати… — сказала я. 

Она повернула ко мне голову и одновременно со мной начала:
— Я тут подумала… 
— Давай ты, — кивнула я. 
— Тебе не любопытно было бы посмотреть на Матвея вживую?
— Очень любопытно. Очень. 

Кажется, спасительная идея пришла нам в голову одновременно. 

— Тогда назначить тебе собеседование?
— На понедельник. 
— Договорились. 

Осталось неозвученным то, что думали мы обе. 
Я надеялась, что если буду рядом, то сумею ее спасти. 
Она тоже на это надеялась. 

— Может быть, в реале он не так плох, как тебе кажется. 

Или не на это. 

Как собираются на собеседование мужчины?
Надел что-нибудь чистое, опционально — глаженое, умылся и уже молодец. 
Мужчина-юрист даже избавлен от необходимости выбирать между футболкой со Спайдерменом и футболкой с дурацкой надписью, купленной в последний отпуск в Турции. Белая сорочка, самый приличный костюм, почищенные ботинки и парфюм Табак-Ваниль от Тома Форда. 

Увы, если ты женщина, начинаются большие проблемы. От юриста ждут серьезного вида, поэтому, конечно, тоже костюм. 
Но не слишком строгий, «ты же девочка!»
Лучше юбку, но не короткую, а то решат, что ты делаешь ставку совсем не на профессиональные качества. 
Каблуки — но не высокие, а то несерьезно. И не плоская подошва — недостаточно элегантно. 
Декольте — скромное, но подчеркивающее вторичные половые признаки, потому что «синий чулок» считается таким же непрофессионалом, как и «секси-кошечка». 
Цвет — только темный, нейтральный. Ни в коем случае не пастель и тем более не розовый! Ты не «блондинка в законе». Юристкам в розовом доверяют только в фантастических фильмах. 
Надо строго выдержать баланс между сексуальностью и невидимостью. 
Показать, что ты женщина, но напомнить, что профессионал. 
Ах, ну да. 
И ни в коем случае не называть себя «юристка». Знай свое место — это мужской мир, играть в нем надо по мужским правилам и притворяться мужиком. В юбочке. 
Короче, в те моменты, когда юристы мужского пола благословляют небеса, что у них есть такой простой и понятный дресс-код, я вынуждена тратить последние часы перед собеседованием на то, чтобы вертеться перед зеркалом, прикидывая, что там обо мне говорят эти серьги с рубинами. Что я успешна? Или что я трачу деньги на бабские цацки?

Вместо того, чтобы еще разочек пробежаться по форумам и глянуть, какие там интересные кейсы по договорам в крупных компаниях. К моим услугам все же чаще прибегают фирмочки помельче, которые не могут позволить себе содержать юриста в штате. 

Вика скинула мне адрес офиса, и я ничуть не удивилась, узнав ту самую высотку бизнес-центра рядом с которой я нашла ее на помойке. На ресепшене я даже не успела договорить свое имя, как меня со всеми расшаркиваниями отвели в просторную переговорку, принесли кофе, настроили кондиционер и попросили немного подождать. 

На этом хорошие новости закончились. 
От назначенного времени собеседования прошло уже пятнадцать минут, но ко мне никто так и не пришел. Я взяла со стола бутылку воды, налила в тяжелый бокал, больше подходящий для виски и встала, чтобы прогуляться к окну. 

Отсюда, с одного из самых высоких этажей бизнес-центра, открывался шикарный вид на город. Все как любят риелторы — от горизонта до горизонта переплетение улиц, желто-зеленые оазисы парков, разнокалиберные дома, похожие на разбросанный детский конструктор. 

Это называется «позволяет насладиться ритмом мегаполиса прямо из дома».
Не знаю, может быть, кому-то это и правда нравится, все люди разные. 

Мне всегда были ближе уютные дома в старых районах Москвы, где сирень нагло сует тебе ветки прямо в окна. Хотя согласна — на всех сирени не хватит, построить высоток с «захватывающими панорамами столицы» можно гораздо больше. 

Я посмотрела на часы. Двадцать пять минут. Терпения мне не занимать, для юриста это одно из ключевых качеств. Но как же я не люблю этой манеры распоряжаться чужим временем! Именно за это, в том числе, я ненавижу офисы. Бессмысленные митинги, отсиживание рабочего дня, бесконечное ожидание, пока начальство освободится и соберется с силами. 

Не ушла я до сих пор только по одной причине. 
Матвей. 
Страшно хотелось посмотреть на него вживую. 
Каким бы ни был мужик красавчиком — нельзя так по нему сходить с ума, как Вика. 
Но вдруг в реальности у него бешеная харизма, перед которой никто не может устоять?

Любопытство, конечно, сгубило кошку. 
Но я была совершенно уверена, что у меня полный иммунитет к красивым мудакам. 
Тем не менее, раздражение росло с каждой утекающей минутой. Я понимала, что оно пробивает брешь в моей броне, что я уже испытываю эмоции, а значит — уязвима… И это злило меня еще сильнее. 

Когда спустя ровно тридцать четыре минуты с назначенного времени открылась дверь и вошел Матвей, я уже была на взводе. Стиснула в пальцах стакан с водой, буравя взглядом высокую мужскую фигуру в угольно-сером костюме. 

— Садитесь же, эти стулья специально для посетителей, — бросил он небрежно, проходя к креслу во главе стола. — Или переговоры вы тоже ведете стоя?

Горячая волна ударила мне в голову, перед глазами встала красная пелена. 
Он с одной фразы, еще до приветствия, вывернул все так, будто я полчаса ждала его на ногах, стесняясь присесть. 

Матвей расстегнул пиджак, скинул его и повесил на спинку кресла, демонстрируя шелковую подкладку с фирменным логотипом «Версаче» — головой Медузы Горгоны. Развалился в кресле, закинув ногу на ногу, сверкнул алыми подошвами ботинок. Звякнул об стол браслет «Ролекс Субмаринер» — любимые часы понтярщиков, надрачивающих на бренды. 

Пыль в глаза, все это только пыль в глаза. 
Нисколько не сомневаюсь, что и галстук у него тоже понтовый, и машина какая-нибудь выдающаяся, и ручка — золотой «Паркер». Известные бренды, чтобы даже самый далекий от мира роскоши человек хоть краем уха слышал название и мог проникнуться. 

Наверное, он хотел подавить меня этой демонстрацией, но вместо этого — успокоил. 
Я эти игры знаю. И не собираюсь в них играть. 
Сев напротив Матвея, я придвинула к нему папку со своим резюме и рекомендациями, заметив, что он пришел с пустыми руками. 

— Меня не интересуют эти бумажки, — он отодвинул папку обратно. — Фотошопом я сам умею пользоваться. Расскажи лучше про реальный опыт работы… Как там тебя? Маша?
— Марта. Андреевна. 

Что ж, сражение мне предстояло непростое. 
Как удачно, что это мое любимое занятие — побеждать мудаков. 

— Ну что ж, Марта… — Матвей проигнорировал мое отчество. — Расскажи, почему ты хочешь работать у нас?

Хороший вопрос. К сожалению, правдивый ответ на него совершенно неуместен. Мы с Викой на скорую руку сварганили кривую и слабую версию, добавив в нее две тонны лести. Она подсказала, чем руководство гордится сильнее всего, я попробовала вспомнить, зачем люди вообще уходят в найм. 

Что-то там про надежность и стабильность, гарантии и карьеру, любовь к работе в команде… 

На последнем пункте было особенно сложно держать лицо. 
Ненавижу эти офисы, где только погрузишься в работу, как тебя тут же кто-нибудь отвлечет по идиотскому поводу. 
А где у нас ромашковый чай?
Видела последнее выступление Данилы Поперечного?
Давайте проветрим!

И на то, чтобы погрузиться обратно, уходит минут двадцать. А там — заново. 

Матвей, впрочем, меня не слушал. На первых же словах он достал телефон и пока я говорила, ни разу не поднял глаза от экрана. Что-то печатал там, перелистывал, даже запустил голосовое и прослушал его, прислонив динамик к уху. 
В общем, всячески показывал себя вовлеченным и заинтересованным руководителем. 

В момент, когда я перечисляла достоинства компании, дверь переговорки открылась и внутрь скользнула секретарша. Высокая длинноногая блондинка, на вид лет двадцати трех в короткой и узкой юбке. Она кинула на меня затравленный взгляд и быстро положила перед Матвеем несколько листов бумаги. 

Возможно, это одна из тех, кого он трахает, игнорируя Вику? 
Но она не выглядела счастливой и довольной судьбой. Даже на меня не глянула ревниво — а я всякое видала. Обычно так сильно приближенные к начальству девочки подозревают в каждой женщине конкурентку.
Что-то здесь не сходится… 

— Вот, возьми. Просмотри договор и найди в нем все косяки. 

Матвей толкнул ко мне скрепленные степлером листочки, не дав даже фразу договорить. 
Ну что ж… 

Пока я просматривала договор, он уже не сидел в телефоне. На этот раз он демонстративно скучал. Смотрел на часы, менял позу, то разваливаясь в кресле, то придвигаясь на самый край и даже пытаясь заглянуть в бумаги, которые я читала. 

Встал и дошел до окна, постоял там, насвистывая что-то. 
Вернулся и налил себе воды в мой стакан. 
Снова посмотрел на часы. 

Наблюдать за ним было даже забавно. Я все ждала, каким будет следующий ход, но дождалась не сразу. 

— Здесь, — я взяла ручку и подчеркнула нужное место. — Возмещение упущенной выгоды. Нет ограничения суммы. Под это дело можно насчитать хоть ундециллион, как Гугл должен России. 
— Так… — Матвей сел на место и сощурил глаза. — Все?
— Нет, конечно. Дальше указано: «Стороны освобождаются от ответственности при форс-мажоре... Бла-бла-бла… включая нарушения контрагентов». Нарушение третьих лиц — это не форс-мажор, а обычные риски бизнеса. 
— Угу. Все?
— В конце вообще дичь, извините. «Все приложения к договору являются его неотъемлемой частью, включая будущие». Вам просто навяжут любые условия позже. Кто составлял этот договор?
— Хорошо, — сказал Матвей, забирая бумаги у меня из рук и игнорируя вопрос. — Идем дальше. Какой стандартный срок давности по договорным спорам в России?
— Три года… — начала я и уловила проблеск торжества в прищуренных глазах. — По общему правилу. Но важен момент начала течения срока. Это день, когда мы узнали о нарушении. Плюс нужно учитывать специальные сроки для отдельных категорий споров. Лучше всего фиксировать конкретные даты исполнения обязательств именно для определенности с исковой давностью. 

Матвей сморщился, словно раскусил горькую оливку. 
Вероятно, это была его любимая ловушка, а я, сволочь такая, из нее выскользнула. 

Не позволив себе даже краткого мига торжества, я изобразила на лице готовность отвечать на новые каверзные вопросы. 

— Правильно, — кивнул он с кислой улыбкой. — Скажи, Марта, а почему ты вообще решила заниматься договорным правом? Женщины обычно предпочитают семейное. Ну, знаешь, это в вашей природе — возиться с мужьями и детьми. Все эти человеческие отношения… 

Он снова скривился, словно сама мысль о «человеческих отношениях» была ему противна. 

— Договорное право — и есть человеческие отношения. Только в той области, где люди сильнее всего уязвимы. На фрилансе я меньше работаю с юридическими лицами, чаще разбираю договоры физиков или ИП. И да, женщинам это важнее всего — понять, где их пытаются обмануть или продавить, прячась за сложными формулировками. 
— Надо же… — Матвей подергал мочку уха, продолжая глядеть на меня, не отрываясь. — Именно женщинам? Ты с мужчинами не работаешь?
— Работаю, — пожала я плечами. — Но женщинам помогаю бесплатно или за символические деньги. Такое вот у меня хобби. 
— Ты замужем? 
— Нет.
— Дети?
— Нет. 
— Почему? 
— Матвей Александрович, хочу заметить, что вопросы о личной жизни не касаются моих профессиональных качеств. Трудовой кодекс запрещает дискриминацию при приеме на работу по семейному положению или наличию детей. Тем не менее, я пошла вам навстречу и ответила на вопросы о моем статусе. Причины же — мое личное дело и работы не касаются никак. 
— О-о-о-о-о-о… — Матвей откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и впервые за все собеседование у него на лице появилась довольная улыбка. — Так ты феминистка? 
— Это тоже не касается моих профессиональных качеств, — отчеканила я. 
— Почему не касается? — хмыкнул он. — Что ты будешь делать, если клиент скажет, что готов общаться только с мужчиной?

Внутри все закаменело. Не впервые я сталкивалась с такими провокациями, но каждый раз испытывала смесь отвращения, страха и ледяной ярости, когда попадала в подобную ситуацию. Моей броней был канцелярит — чеканные формулировки на «юридическом языке», не пропускающие эмоции сквозь внутреннюю броню. 

— Если это требование связано с обстоятельствами дела или культурными особенностями, передам его дело коллеге. В ином случае предложу поработать со мной некоторое время, чтобы убедиться, что я достаточно профессиональна. 
— А если причина «все бабы дуры»? — Матвей отодвинулся от стола и закинул на него ноги, с откровенным наслаждением любуясь моими попытками сохранять лицо. 
— Обращусь к непосредственному начальству. Это в их компетенции. 
— Твое непосредственное начальство — я. 
— Очень жаль! — ляпнула я, не удержавшись. Но успела поправиться: — Что у вас нет регламента на такой случай. Если подобное происходит часто, необходимо выбрать четкую позицию и доносить ее… 
— Да расслабься! — оборвал он меня, махнув рукой. — Я понял. Юлить и забалтывать ты умеешь. Хороший юрист. Спасибо, кстати, за поправку про упущенную выгоду. Теперь придется переписывать наши типовые договоры. Три года ходим мимо этой бомбы — ни один долбоеб не заметил. 
— Я… 
— Вообще, кажется, я только что нанял на работу человека умнее себя, — Матвей вдруг сел нормально и даже наклонился ко мне, понижая голос до интимного полушепота. — Мне некомфортно, когда я не самый умный человек в комнате. Но сейчас это даже на пользу. 

Я сжала ручку, которой отмечала ошибки в договоре. Сердце заколотилось сильнее, кожу опалил огонь. 
Что происходит? 
Это новая игра?

— Ты из тех людей, Марта, с кем хочется спорить, кого хочется подначивать, — Матвей усмехнулся, но как-то устало, словно сдавая. — Но не для того, чтобы выиграть, а чтобы протестировать собственную позицию. Найти слабые места. Ты заставила меня впервые в жизни почувствовать радость от проигрыша. 
— Нанял на работу? — наконец вычленила я самое главное. 

От внезапной смены тона кружилась голова, словно я телепортировалась из душного подземелья на вершину горы и теперь жадно вдыхала свежий воздух. 
Главное — чтобы теперь никто не столкнул меня с этого обрыва. 

Я знала, что нельзя поддаваться. 
Но то, что он признал мою победу — льстило. 
Откровенность и капитуляция. 
Мой ум, моя компетентность, мой профессионализм — то, что я готова была отстаивать, вдруг были признаны и приняты человеком, от которого я этого ожидала меньше всего. 

— Конечно. Добро пожаловать в компанию, — Матвей легко поднялся с кресла и протянул мне ладонь для рукопожатия. 

Я тоже встала, отметив его жест. Разговор на равных. 
Редко кто пожимает руку женщине в нашем мире властных мужчин. 
Чаще всего лезут целовать пальчики или неловко мнутся, не зная, что делать. 

— Спасибо… 
— Редко встретишь такое сочетание — компетентность и… — он сжал мою ладонь и потянул к себе через стол, окидывая откровенно оценивающим взглядом с ног до головы. — …презентабельность. Ты станешь настоящим украшением коллектива, Марта! 

— Украшением, блядь, коллектива! — к середине первого рабочего дня я все еще кипела, вспоминая последние слова Матвея на собеседовании. 

Мне предложили выйти на работу прямо на следующий день, и я, взвесив все за и против, решила не сопротивляться. Чего зря себе цену набивать? Срочной работы у меня не было, все раскидала в выходные, оставшиеся дела можно было легко перенести на вечер. 
Кошки, кажется, даже обрадовались, что я наконец сваливаю из дома. На их лицах было написано нетерпение, когда я никак не могла найти солнечные очки перед выходом из дома. 
Они втроем сидели в прихожей и сверлили взглядами дверь, намекая, что мне пора. 

Мне выделили стол прежнего юриста — козырное место у окна, кондиционер дует в другую сторону, за спиной только шкаф — и его ноутбук. За оттиранием его крышки от наклеек и клавиатуры от жирных следов меня и застала Вика с требованием рассказать в подробностях, как прошло собеседование. 

— Это же комплимент? — нахмурилась она, не понимая, чего я бухчу. 
— Ну в смысле? Это тупейшее выражение из стандартного набора поздравлений на Восьмое марта. Мол, оставайтесь такими же красивыми и милыми, дорогие женщины! Украшением коллектива! А вот мозгами коллектива будут считаться мужики. 

Вика вздохнула, устраиваясь на подоконнике рядом с моим столом. Поставила свою чашку, от которой шел сладко-химический запах винограда. Здешняя офис-менеджерка очень гордилась коллекцией чая. Там был и земляничный, и черничный, и с корицей, и манговый, и все остальные сорта. Рядом с деревянной коробкой, в которой все эти запахи смешивались в чудовищный хаос, стояли пакеты с молоком. От обычного и безлактозного до миндального и овсяного. И капсульная кофеварка. 

Увидев такую роскошь, я уже на втором часу работы в офисе затосковала по дому, где меня ждала профессиональная кофемашина премиум-класса и лучший кофе в зернах, который можно добыть в Москве в наши дни. 
Во время экскурсии по офису мне показали не только этот уголок гордости, но и кухню, которая, по счастью, находилась в подвале. 
Об этом мне тоже доложили с гордостью. Там был и холодильник, и микроволновка, и даже плита — можно было приготовить себе полноценный обед. 
Готовить на работе я не планировала, но увидев кофеварку, задумалась, не купить ли джезву и нормальный молотый кофе. 

Показали мне и кабинет начальства. Тот самый, с молочно-матовыми стеклами, за которыми были видны только силуэты. Хозяин его приезжал не раньше двенадцати, поэтому мне разрешили заглянуть в святая святых. 
Ничего интересного — абсолютно пустой стеклянный стол, внушительное кожаное кресло и стальные, сверкающие хромом, стулья для посетителей. Ни картин, ни безделушек — никаких признаков человеческого присутствия. Даже мусорного ведра не было. 

— Ой, Марта, ты заморачиваешься и пытаешься найти подвох в обычной похвале! — отмахнулась Вика. — Матвей любит делать комплименты девушкам и хвалить парней. 
— Ага, — кивнула я, выкидывая грязные спиртовые салфетки и нажимая кнопку включения ноутбука. — Я слышала, как он хвалит. «Расчет отличный. Для первокурсника». Это называется «оскорблимент», Вик. 
— Ну не знаю… — она бросила задумчивый взгляд на молочные стены, за которыми было видно сидуэт сидящего за столом Матвея. — Кому это он сказал?
— Вон тому… — я кивнула на мужика на противоположном конце комнаты. — Как его… Паша?

Паша выглядел как брат-близнец Матвея — костюм, блестящие ботинки, никакого галстука и внушительные часы на запястье. Только труба пониже и дым пожиже — часы Тиссо, парфюм Кензо. 

— А он?
— Ну посмеялся вежливо. 
— Ну вот, значит, все в порядке?
— А что он мог еще сделать? — пожала я плечами. — У мужиков жесткая иерархия. Показал обидки — значит, тебя прогнули. 

К моему удивлению и облегчению ноутбук оказался только снаружи таким грязным. Внутри все было аккуратно разложено по папками, пронумеровано и датировано, каждый документ на своем месте. 
Отлично, работать будет легко. 

— А девушке одной сказал, — продолжила я. — «Обычно женщины полагаются на интуицию, а ты в этом деле подумала — и отлично получилось!» Хамло. 
— Я была бы счастлива, если бы он мне это сказал!

Я посмотрела на нее. Нет, реально, она так и думала. 
Неудивительно, но… 

— Вот совсем не скучала по объяснению таких вроде бы очевидных вещей… — пробормотала я, потирая лоб пальцами. — Когда общаешься только с единомышленницами, как-то отвыкаешь. 
— Я поняла, — фыркнула Вика. — Мы все тупые, одна ты все понимаешь правильно. И оскорбляешься на самые невинные фразы. Ладно, пойду поработаю. 
— Вик… 

Но она спрыгнула с подоконника и ушла за свой стол, помахав мне на прощание и не обернувшись. 
Да блин… 

Все вокруг вызывало раздражение. 

Слишком яркие лампы холодного оттенка, раздражавшие своим едва заметным мерцанием. 

Шум разговоров в опен-спейсе, разнообразные мелодии телефонов и звуки мессенджеров — я думала, беззвучный режим стал базовым деловым этикетом. 

Постоянная суета на границе зрения. Кто-то вставал, ходил за кофе или чаем, отлучался в туалет и пообедать, распечатать документ и просто попялиться в окно. 

Напомните мне, нахрена я ввязалась в этот блудняк?
Вику спасать? 
Вике все нравилось. 

Здесь вообще всем все нравилось. 
Мужчины отлично вписывались в созданную Матвеем систему иерархии. 
Женщины радовались его «комплиментам». 

Весь выстроенный им механизм работал изумительно. 
Только я выбивалась. И тут варианта было всего два — либо разрушить систему, либо быть вышвырнутой с визгом за порог. 

Был и третий — влиться и вписаться. Но, к счастью, я не нуждалась остро ни в деньгах, ни в карьерном росте. 

— Внимание! Собираемся на совещание! 

Я подняла голову, услышав призыв. 
Матвей вышел из кабинета, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание офиса. 
Он подошел к магнитной доске, висящей на внешней стене его стеклянного кубика и взял в руки маркер. Остальные подхватили ноутбуки и записные книжки и начали сползаться к нему, как бандерлоги в мультике к Каа. 

— Марта, тоже присоединяйся! — махнул мне Матвей. — Мы делаем общее дело, вникнешь, чем народ дышит. 

Совещание проходило в общем зале. Очевидно, чтобы никому из сотрудников не удалось откосить от тимбилдинга и нормально поработать.

— Сначала по рекламе! — Матвей кивнул кому-то из ребят, и на доске высветилось несколько рекламных макетов. — Что это за херня? Вы этому верите? Почему тут опять голые бабы?

Я вытянула шею, присматриваясь к картинкам.  
Вообще-то я раньше думала, что логистические компании рекламируют себя фотографиями больших красивых грузовиков, разноцветных морских контейнеров, длинных составов… Ну, в крайнем случае — мускулистых грузчиков в фирменных футболках.  

Здесь же мне предлагалось ознакомиться с прайсом, который держала в руках почти обнаженная смуглая девушка. Почти — потому что этим самым прайсом она стратегически прикрывала все самое интересное.  

На второй картинке блондинка в алом кружевном белье сидела в тележке супермаркета и манила пальчиком. 
Третья картинка вообще сбила с толку: на ней был куст. Просто куст. 
Пару секунд я искала взглядом еще одну обнаженную девушку. Ну как же без нее?

— Сейчас что — девяносто восьмой год?! У нас на колхозников расчет или на людей с деньгами?!  
— Матвей, Матвей… — из-за стола поднялся Паша, протягивая к нему руки ладонями вперед, словно успокаивал дикого зверя. — Ты же сам говорил, что секс продает.  
— Продает! Но секс — а не порнуха! Тоньше надо, дебилы!

Матвей не орал. Он жестко и ядовито чеканил слова чуть повышенным тоном, и каждое впивалось в мозг раскаленным гвоздем. Даже я вдруг почувствовала себя виноватой в том, что нарисовала рекламу для колхозников с голыми бабами. Хотя к этому не имела никакого отношения.

Паша что-то продолжал бубнить убаюкивающим голосом, а еще четверо мужиков из разных концов офиса — все в такой же деловой униформе понтярщиков — смотрели на Матвея влажными преданными глазами. Видимо, Паша тут был за топ-менеджера и главного переводчика с языка начальства на человеческий.

— Переделать. Срок — до завтра. Сегодня никто домой не идет, — отрезал Матвей.  
— Но дизайнер уже ушел, и…  
— Мне все равно.

Он развернулся на каблуках — резко, демонстративно, — показывая Паше, что разговор окончен.  

Бросил в пространство:  
— Ангелина! Что по страховкам?

К нему подбежала девочка с распечатками, перечеркнутыми красным маркером. На вид ей было лет семнадцать — я аж вздрогнула от неожиданности. Хотя ни один трудовой договор, что я уже проверила, не был заключен с человеком младше двадцати пяти.  Так что, вероятно, она просто неприлично молодо выглядела. И я уверена, что не была особенно счастлива по этому поводу. Обычно таким начинают гордиться после тридцати, а не когда даже энергетики не продают без паспорта, причем не в качестве комплимента, а всерьез. 

— Я сделала так и так, — быстро затараторила Ангелина, понимаясь на цыпочки, чтобы из-за плеча Матвея показать карандашом обведенные пункты. — Подумала, что если мы превысим франшизу, то дешевле будет обратиться в прежнюю компанию, чем связываться с новой.  
— Хорошее решение. Разумное, — одобрительно кивнул Матвей, просматривая листки. — Обычно ты действуешь по интуиции, а тут, гляди-ка, эволюционируешь…

Ангелина отошла, на ее щеках расцветали алые маки от ядовитой похвалы.
Интересно, она понимает, что это был не комплимент? Или они тут уже настолько надышались токсичными испарениями, что не замечают, что начальник унижает их на каждом шагу?

— Что по продажам у нас? — бросил Матвей в пространство, глядя поверх голов. — Не отвечайте, я смотрел прошлонедельные отчеты. Угадайте, какой вопрос я сейчас задам?  
— Да бля, ну Матвей! — взвыл из дальнего угла еще один молодой парень. — Рынок сейчас нестабильный, конкуренция огромная, всех штормит! Людей не хватает, времени не хватает, с каждым клиентом отдельно не поработаешь же!  
— Что я вам говорил про рефрейминг? — Матвей прищурился. — Когда заворачиваешь конфетку в разные обертки и пытаешься ее собеседнику скормить? Чем умнее собеседник, тем меньше требуется оберток. Некоторым можно показать прямо настоящую конфетку — они сами способны просчитать, что им за нее будет. Что, так сложно?  
— Сложно…  
— Особенно, когда конфетка из говна, — пробормотала я себе под нос.

Язык мой — враг мой. А также главная проблема фрилансеров, попавших из уединения своей квартиры в офис с отличной акустикой.

Матвей медленно развернулся ко мне. На его лице расцвела змеиная улыбка.

— Кстати! Коллеги! — Он сделал театральную паузу. — Хочу представить вам нашего нового юриста.

Подхватил меня под локоть и вытащил к доске, как провинившуюся школьницу.
Я вывернулась и встала рядом, расправив плечи. 

— Это Мария, она…  
— Марта, — спокойно поправила я. — Юрист по договорам.  
— Если вас не устраивает зарплата, график или условия работы, прописанные в договоре — виновата она! — объявил Матвей. 

Я повернулась к нему и подняла брови.  
Он будто бы не заметил, обводя сощуренным взглядом офис.

Не уверена, что все поняли «шутку». Возможно, кому-то придется пояснять, что условия договора устанавливает начальство, а не юрист. Но ладно. Не сейчас.

— А еще сегодня наша Леночка уходит в декрет, — продолжил Матвей уже мягче, почти по-отечески. — Иди сюда, дорогая, обниму в последний раз. Скоро ты будешь принадлежать только своим детям.

Смущенная и весьма беременная маленькая рыжая Леночка выбралась из-за стола и встала рядом с ним, не зная, куда смотреть и куда девать руки. Выглядела она так, будто ей надо было что-то сказать, но она понятия не имела — что именно.

— Я решил, что мы все вместе проводим Леночку, — продолжил Матвей. — Мы ведь тут как семья, и никакое важное событие не обходится без общего праздника. Ни отпуск, ни увольнение, ни устройство на работу. 

Он повернулся ко мне на последних словах и выдержал намекающую паузу, в которую вместилось сразу несколько многоточий. 

Я не Леночка, я смущаться не собиралась. 
Мне даже фальшивую улыбку было лень натягивать. Я просто встретила взгляд Матвея и выдержала его без суеты и неловкости. 

С каждой секундой нашей молчаливой дуэли выражение лица Матвея становилось все жестче. В дикой природе взгляд глаза в глаза означает вызов. Вряд ли он, с его пещерной иерархией, слишком далеко ушел от своих предков. 

Однако суетящаяся Леночка, пробегая мимо нас, разорвала натянутую нить взглядов. 
Она помогала другим девушкам расставлять на столах коробки с пирожными и горячей пиццей. Паша же достал шампанское и мартини и разлил по разноцветным пластиковым фужерам. 

— За нашу будущую мамочку! — провозгласил кто-то, поднимая бокал, и это дало начало празднованию. 

Девушки хлюпали носами и умилялись фотографиям детской, которые показывала Леночка. Мужчины жевали пиццу и обменивались шуточками, стараясь говорить вполголоса, но изредка какая-нибудь скабрезность прорывалась, вызывая поток возмущенных женских взглядов на виновника. 

Не обошлось без подарков — получился настоящий Baby Shower. Леночке дарили погремушки, мягкие игрушки, полезные девайсы для малыша. 

Я чувствовала себя немного чужой на этом празднике будущей жизни. Знала бы — купила бы цветочки или пинетки. Но кто ж новых сотрудников предупреждает?

Сказать будущей маме тоже было нечего. Советов никаких дать не могу, а поздравлять с таким счастьем по умолчанию считаю неправильным. Не у всех дети — долгожданное и однозначно радостное событие.

Кроме меня, еще один человек не участвовал в суете вокруг Леночки, не говорил тостов и не опустошал коробки с пирожными.

Матвей стоял в стороне, оперевшись о край стола, покачивал в пальцах единственный на весь офис стеклянный бокал и выглядел откровенно скучающим.  
Но не уходил.

Хотя по правилам корпоративной вежливости полагалось оставить подчиненных в покое и дать им повеселиться без надзора начальства.  Но подобная тактичность, конечно, была не про него.

Я уж думала, что празднование продлится до конца рабочего дня — благо оставался всего час, — но в какой-то момент Матвей хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и громко объявил:
— Все, повеселились — и хватит. За работу. Девочки, быстренько со стола уберите, посуду вымойте, и жду от всех отчетов к концу рабочего дня.

Девушки послушно побежали складывать еду в коробки и вытирать столы. Мужики разлили остатки шампанского в чайные кружки и поползли по рабочим местам.
Прямо у меня на глазах Паша, засовывая сразу целый эклер в рот, испачкал руки кремом, вытер их салфеткой и бросил ее прямо на только что протертый стол. 

И меня прорвало.

— А что — мужчины не будут помогать убирать со стола? — громко спросила я, глядя на Пашу в упор.

— Марта! — одернула меня Вика, которая всю тусовку игнорировала меня, делая вид, что очень увлечена болтовней с Ангелиной. 

Но было поздно. Девушки посмотрели с недоумением, Паша остановился и нахмурился, словно пытаясь перевести мои слова на понятный ему язык. 
Уже взявшийся за ручку двери своего кабинета Матвей замер. 

Обернулся к народу и пояснил с ухмылкой: 
— А Марта у нас феминистка. Мыть посуду за коллегами она считает ниже своего достоинства.

Мертвая пауза длилась примерно четыре неловких секунды. 
Меня рассматривали с брезгливым недоумением, словно странную зверюшку. 
И с упреком. 

Я даже знала, откуда был этот упрек. 
Не раз и не два мне объясняли, что помогать женщинам надо «не скандалами, а делами». И лучший вариант — это присоединиться и помыть посуду, а не митинговать. 

Но спустя четыре секунды механизм патриархального мира раскрошил попавшую в шестерни песчинку и продолжил работать как обычно. Женщины отправились на кухню, мужчины на рабочие места. 

А Матвей подошел ко мне и встал рядом, засунув руки в карманы и глядя на то, как Леночка, неловко двигаясь из-за огромного живота, собирает пустые коробки из-под пиццы и пирожных в стопку. 

— Знаешь, ты напоминаешь мне мою первую начальницу, — негромко, даже как-то интимно сказал он. — Она тоже упорно доказывала всем, что может работать наравне с мужчинами. Интересно, удалось ли ей…
— Думаю, если вы работали не донорами спермы — без сомнений, — отрезала я, не поворачивая головы.

Матвей неопределенно хмыкнул. То ли с удивлением, то ли принимая вызов. 

— Если ты надеешься устроить здесь революцию — бросай эту идею.  

Все-таки вызов. 

— Почему?  
— Такого удовольствия я тебе не доставлю.  
— Это то, что вы обычно говорите женщинам, Матвей Александрович?

Он резко развернулся ко мне всем корпусом и сощурил глаза, глядя в упор.

Я отметила, что здесь, на ярком солнце, щедро текущем из панорамных окон, стало видно, что они весьма необычного цвета. Светло-светло-карие, почти янтарные. Полупрозрачные.  
Словно слабо заваренный чай. Или ирландский виски.

Красивые глаза.  
А вот взгляд — жестокий. Вызывающий мурашки по коже.

— Ты, Марта… — медленно начал он, и в голосе послышалась угроза.

Но нас прервала Вика.
Она буквально влетела между нами, явно испугавшись, что сейчас начнется что-то непоправимое. Раздвинула нас на пару шагов и влезла посередине, как кошка, которая не терпит, когда ее хозяин общарает внимание на кого-то еще.

— Матвей! — так радостно воскликнула она, что у меня от фальши свело скулы. — Чуть не забыла! Ты меня сегодня домой не подвезешь? Можем по пути кофе выпить, поговорить. Давно хотела с тобой посоветоваться по одному делу!