Пустое сердце Матвея. Вторая часть

Матвей выскальзывает из свитера, как из старой кожи, бросает его на пол и осторожно перекладывает на него спящего Лорда. Тот недовольно ворчит, но почувствовав теплую шерсть, запускает в нее когти и укладывает морду на лапы, сонно муркнув. 

Я откидываю одеяло, и Матвей ныряет ко мне в тепло, сразу прижимаясь горячим телом, кожей к коже. Мы оба выдыхаем полустон-полувздох, наконец коснувшись друг друга. 
Его пальцы скользят по моему лицу, очерчивая край челюсти, касаясь губ. Он нежно приподнимает мой подбородок и взглядом спрашивает разрешения. 

Я смотрю в его глаза чайного цвета. Светлые, теплые, окутывающие меня сиянием. 
Да. 
Ответ — да. 

Он медленно наклоняется ко мне, не отрывая взгляда до последнего, пока наши губы не соединяются. Очень мягко, почти невесомо. Но и от такого поцелуя кружится голова, и кажется, что в воздухе слишком много кислорода. 
Кровь перенасыщена им, перенасыщена эмоциями, ожиданием, напряжением. 

Но поцелуй длится — нежный и осторожный, куда больше похожий на первый, чем тот, что был первым — и мышцы расслабляются. 
Больше не надо сражаться. 
Все тело расслабляется от его близости, и почему-то хочется плакать, как после долгого напряжения и волнения. От того, что все кончилось. 

Матвей чуть-чуть сдвигается, я теряю контакт с его горячей кожей и, стремясь догнать, неосторожно дергаюсь и охаю от внезапной боли. 
Черт, совсем забыла про свои боевые раны!

Матвей, обеспокоенно хмурясь, перекидывает подушку, укладывая ее под мою ногу и умещая ее так, что я могу закинуть ее ему на бедро и сплестись с ним плотнее и ближе. 
Он проводит ладонью по бедру, сжимает талию, стискивает плечи и касается кончиками пальцев моей шеи. 

Его пальцы скользят по ней вниз вдоль воротника пижамы, едва-едва касаясь кожи. 
И кажется, что с их кончиков бьют электрические разряды — колкие и щекотные. 
Он медленно и почти неловко расстегивает верхнюю пуговицу и тут же проводит пальцами по освобожденной коже. 
Ныряет ими в ложбинку груди. 
Горячие мурашки разбегаются по тонкой коже, и я судорожно вздыхаю. 

Он расстегивает еще одну пуговицу — аккуратно и медленно, так что хочется подгонять и шипеть от нетерпения. Отодвигает ткань с плеча. 
Двумя пальцами проводит по ключице и касается косточки под кожей губами. 

Они сухие и чуть-чуть царапаются. 
После горячих и нежных прикосновений это ощущение заставляет почувствовать остроту момента. 

Ладонь Матвея проникает под ткань пижамы и ложится на мою грудь. Большая, горячая, притягательная. Между пальцами попадает сосок, и он сжимает его, сводя пальцы вместе и рассылая по телу волну дрожи. 

Мои ладони прижаты к его груди — над сердцем, которое толкается в правую горячими частыми ударами. И мое синхронизируется с ним, разгоняя кровь по венам в том же ритме. 

Матвей вновь целует меня, но на этот раз глубже, сильнее. Язык скользит по губам, проникает внутрь, сплетается с моим. Тяжелое мужское тело накрывает меня, вжимая в пахнущие лавандой простыни. 
Я не могу сдержать стон, и Матвей замирает, словно испугавшись. 
Отклоняется, бросая быстрый взгляд на мою ногу. 
Все в порядке. 
Можно продолжать. 

Но он медлит, оглядывая меня — растрепанную, в расстегнутой атласной пижаме, быстро и рвано дышащую — и щурится, едва заметно улыбаясь. 

Он расстегивает оставшиеся пуговицы и распахивает пижаму, обнажая грудь и напряженный живот. Проводит пальцами от пупка — выше и выше, до самой ямочки между ключицами, трогает ее, словно пытаясь там угнездиться, а потом ныряет туда языком. 
И проделывает горячим ртом обратный путь, прихватывая кожу губами, следом — зубами и завершая влажным касанием языка. 

Мы пока не творим ничего опасного. 
Наивный школьный петтинг. Больше поцелуев, чем прикосновений, больше предвкушения, чем страсти.

Но возбуждение от этого только растет. Без ярких вспышек и головокружительного безумия, но неумолимо и сильно захватывает меня целиком. 

Его ладони накрывают мою грудь и сжимают ее. Сначала легко, потом сильнее, еще сильнее, почти грубо — и я чувствую зарождение остро-сладкого волнения внизу живота. 
Хочется обнять его крепче, прижаться ближе — я обхватываю его обеими руками, скольжу ладонями по обнаженной спине. И касаюсь шрамов на лопатках. 

Матвей вздрагивает и замирает. 

Гладкая поверхность шрамов отличается на ощупь от чуть-чуть шершавой кожи Матвея. Они холоднее, будто часть его тела принадлежит другому миру. 
Я чувствую, как пульсирует кровь под кожей, а вот шрамы — абсолютно инертны. 

Тем не менее, Матвей смотрит на меня расширенными зрачками, и явно ощущает что-то отличающееся, когда я касаюсь именно их. 

— Можно? — шепотом спрашиваю я, поглаживая шрам кончиками пальцев. 
— Да, — напряженным голосом отвечает он. 
— Тебе больно?
— Нет, но… чувствительно. 

Я не могу разглядеть шрамы как следует, но могу прочертить их границы прикосновениями. На ощупь они страшнее, чем я думала. В тот момент, когда я их увидела, мне показалось, что это просто порезы, но пальцами я ощущаю широкие рваные края, искореженные келлоидные хребты, неровные и бугристые. 

Страшно представить, что случилось. 
И спрашивать тоже страшно. 

Матвей терпит мое любопытство с закрытыми глазами. Сглатывает, когда я провожу по границе между шрамом и кожей. Откуда-то изнутри к поверхности его тела приходят волны мелкой дрожи. 
Хватит. 
Не буду больше. 

Обвиваю руками его спину ниже шрамов, вжимаюсь голой кожей в его грудь, и он целует меня нежно и, как мне кажется, со скрытой благодарностью. 
Мне ценно то, что он доверился, но говорить я это не хочу. 
Боюсь разрушить остатки его защитных стен. 
Я пока не готова иметь дело с настолько травмированным человеком, вдруг открывшимся мне до конца. 

К медленным долгим поцелуям вновь добавляются чуткие пальцы, ласкающие мою шею, ключицы, плечи, грудь, живот. 
Матвей отрывается от губ, чтобы на мгновение всосать и прикусить мои соски, а потом сжимает их влажными пальцами чувствительно и точно. 

 Меня пронзает всплеск сладкой боли, переходящей в горячее жжение — а потом волна горячего облегчения, до выступающих на глазах слез. 

Словно он нажал тайную кнопку, активирующую незнакомые мне алгоритмы моего тела. 
Я думала, что давно знаю все его реакции, но Матвей открывает мне кое-что новое обо мне самой. 
Физические ощущения настолько глубокие и яркие, что переходят в эмоции — и обратно. Мне хочется плакать и смеяться одновременно, а еще — раскрыться ему навстречу, отдать всю себя. 

Поэтому когда он спускается чуть ниже и стягивает с моих бедер пижамные штаны, я с облегчением и готовностью раздвигаю ноги, предлагая продолжить. 

Он проводит пальцами по волосам у меня на лобке, и я вспоминаю наши дурацкие разговоры на кухне. Ах, да… Настоящая женщина и базовый уход за собой. 

— Не противно? — спрашиваю, приподняв голову. 
— С ума сошла? — нагло ухмыляется он. 
Накрывает мою промежность ладонью и поглаживает завитки. Обрисовывает их пальцами и не выказывает никаких проблем с признаками живой женщины. 
Тогда что это было в том разговоре?

Под штанами на мне белые компрессионные чулки, неожиданно игривые, с красной резинкой, одновременно неуместные, но почему-то добавляющие настроя. 

— Сними, уже можно, — говорю я, жмурясь от дурацкой ситуации. Но Матвей ничего не комментирует. 

Он стаскивает чулки, отбрасывает куда-то в сторону и склоняется, целуя нежную кожу под коленкой, щекотно чертит спирали языком. 
А потом разводит мои бедра в стороны и устраивается между ними. 

Ох, а вот что происходит дальше совершенно выбивает меня из колеи.
Он невозможно, непозволительно хорош в оральном сексе. 

Настолько, что я быстро теряю голову, переставая различать, что там происходит у меня между ног. Чередующиеся упругие удары языком с горячими волнами дыхания, то нежные, то быстрые пальцы, взрывное интенсивное удовольствие пополам с тянущей и расслабляющей сладкой волной касаний. Чуть-чуть боли, чуть-чуть холода, чуть-чуть давления — и невыносимое желание быть наполненной, заставляющее меня поскуливать и подаваться вверх бедрами. 

Я цепляюсь руками за спинку кровати, чтобы избежать искушения вдавить его голову в себя и не отпускать, пока он не закончит то, что начал. 

Но его нет необходимости чему-то учить или что-то подсказывать, он ловит мои желания раньше, чем я их сама осознаю — и садистски балансирует на острие между оргазмом и охлаждением. 

Мне приходится обмануть его, затаиться, спрятать дрожь и стоны, чтобы успеть поймать то мгновение над пропастью, когда он успевает меня удержать — и сорваться в нее самой, задохнувшись от бьющего в лицо плотного ветра. 
Я выгибаюсь с криком, теряя контроль над своим телом, а он… 

Матвей продолжает. 
Он продолжает делать все эти невыносимые штуки, а я больше не могу. 

— Все, хватит… — выдыхаю, погружая пальцы в его короткие волосы и буквально оттаскивая его от горячо пульсирующего клитора. 

Однако он остается рядом. Лежит, оперевшись на локоть, смотрит на меня мерцающими в полутьме глазами, а пальцами продолжает поглаживать то там, то тут, не давая окончательно затухнуть возбуждению, поддерживая огонь.

— Дай мне… передышку, — прошу я. — Чуть-чуть… 

Я уже примерно в том состоянии, когда обычно говоришь случайному любовнику, что предпочитаешь спать одна и просишь его захлопнуть дверь, когда будет уходить. 
А Матвей еще даже не раздет. Он в мягких брюках, под которыми видно, что происходящее ему тоже нравится, и он не против продолжить. 

Наверное, я тоже. 
Крайне любопытно, какие еще таланты скрываются в этом мужчине.
 
Я тянусь к прикроватному столику — кажется, там еще оставался чай в чашке. Ему, конечно, уже несколько дней, но сейчас мне все равно. 

— Принести воды? — Матвей легко поднимается с кровати и даже захватывает с собой пустую посуду. 
— Принеси… — вздыхаю я, откидываясь на подушку. 

Лорд спит на свитере, вообще не волнуясь по поводу моих воплей, остальные кошки занимаются своими делами, и мне не о чем беспокоиться. 
Почти. 
Кроме своего безрассудного поведения. 

Как мы оказались в этой точке реальности? 
Где я сплю со своим женатым начальником, мудаком и нарциссом, который перетрахал половину офиса, а другой половине — отказал, но просто потому, что издеваться над несчастными доставляет ему больше удовольствия, чем секс?

Мне надо вернуться по своим следам к началу этой истории и понять — когда я передумала?

В какой момент сломалась и сдалась? 
Все происходило так логично и постепенно, что сейчас, пересматривая день за днем, я не могу найти точку невозврата. 
Наверное, уже поздно об этом думать. 
Или еще нет?

Матвей приходит с двумя бутылками воды — дополнительные очки за то, что не стал наливать из-под крана! — и я выпиваю сразу половину одной из них. 
Он допивает остаток и падает на кровать рядом со мной. 

Совершенно естественным жестом придвигает меня поближе, и я устраиваюсь у него на плече, укрывшись одеялом и прижимаясь голой грудью к его горячему торсу.

Воцарившееся молчание требует какой-то легкой беседы, пока не настанет время для продолжения, но я не успеваю придумать безобидную тему. 

Матвей стреляет раньше. 

— Сколько у тебя было мужчин? — спрашивает он.

Ну. Приехали. 
Тяжело вздыхаю, поднимаю глаза к потолку. 
Считаю. 

— Тысяча двести сорок один, — сообщаю я.  

Матвей издал странный сдавленный звук. 
Я повернула голову и посмотрела на него — вдруг ржет? Тогда была бы какая-то надежда на общий культурный и интеллектуальный контекст. 
Но нет — на его лице было написано замешательство. 

— Какая точность, — медленно проговорил он. — И какая… выносливость. 
— Что, передумал продолжать? 

Я слегка поерзала на нем, пытаясь бедром ощутить, что там с эрекцией. 

— Нет, не передумал, но… серьезно?! 

Я аж зажмурилась от удовольствия. 
Нет ничего прикольней, чем умный человек, который ведется на такие очевидные провокации. 

Игриво провела пальчиками по его груди, переступая ими по очереди. 
Матвей поймал мою ладонь, накрыл рукой. Я прямо ждала, что он в гневе отбросит ее в сторону. Как подобная развратница смеет прикасаться к целомудренному мужчине, которого ласкал только ветер! Ну и Лера. И Полина. И Нина. И… 

— Разумеется, нет, — ответила я самым чопорным тоном, подхваченным у вдовствующей графини Грантем из «Аббатства Даунтон». — Ты у меня первый. 

Матвей медленно выдохнул и сжал мои пальцы. Сильно, почти до боли. 
Поверить не могу, что все это было всерьез. Мы вроде взрослые люди из плюс-минус одного социального слоя, в котором не принято вывешивать окровавленные простыни после первой брачной ночи и забивать блудниц камнями. 

После озвучивания таких чисел большая часть моих знакомых не ахнет — о боже, как аморально! Они скорее попросят провести мастер-класс по тайм-менеджменту.
Да и сам Матвей может смело открывать курсы нарциссического пикапа.

— А на самом деле? Сколько у тебя? — он не успокоился. 
— Почему ты хочешь знать? 
— Просто интересно. 
— Что изменится в зависимости от числа?

Мне действительно было интересно. 
Конечно, я встречала долбоебов, убежденных, что «после десяти у нее там ведро». И верующих в святую телегонию. И тех, кто связывает количество любовников со способностью хранить верность кому-то одному. 

Но если Матвей начнет мне сейчас задвигать притчу про десять чайников, наполняющих одну чашку, я, пожалуй, в нем разочаруюсь. А у него и так не слишком-то большой кредит доверия. 

Он задумался. Сжал мои пальцы, поднес их к губам и вновь пересчитал поцелуями костяшки. Нежными и будоражащами даже в разгар подобного кринжового разговора. 

— Понятия не имею, — наконец признался он. — Просто хочу знать о тебе все. Даже такие вещи, которые не принято спрашивать. 
— Оу. Тогда не с того конца начал. Давай расскажу, какой у меня день цикла? — предложила я слегка глумливо. — Это принесет намного больше пользы! В овуляцию у меня очень чувствительные соски, а перед месячными вообще никакого секса не хочется, оргазм я вернее получу от круассана с шоколадом. 

Матвей, правда, не смутился. 
— Это я тоже хочу знать, — сообщил он. — Я же сказал — все. 
— Начал с самого тупого вопроса. 
— Согласен, — наконец сдался он. — Неудачно получилось. Расскажи про свой первый раз? 
— Да блять!

Я вырвала у него свою руку, оперлась на его грудь и попыталась встать, чтобы гордо уйти в закат, но совсем забыла, что я сегодня без ножек. Не время для истерических порывов — нога напомнила о себе неприятной болью. 

Матвей успел поймать меня и прижать к своей груди. А потом опрокинул на спину и навис сверху, поставив руки по обе стороны от моего тела. Запер, словно в клетке. Никуда не денешься. 

Он медленно согнул руки, словно пытался отжаться от кровати и накрыл губами мои губы. 
Представление было затеяно не столько ради поцелуя, сколько ради вот этой вот позы, в которой его напряженные руки бугрились мускулами, а живот был подтянут и на нем вырисовывались квадратики мышц. 

Мне оставалось только положить ладони на его горячую кожу и провести ими от гладкой твердой груди вниз, к животу и еще ниже — туда, где шерстяные брюки оттопыривались палаткой. 

Матвей был в отличной спортивной форме, хотя я никогда не заподозрила бы в нем завсегдатая спортзала. Он, конечно, не дрищеватый сопляк, ширина плеч на это намекала. И не пузатенький сорокалетний скуф. Но под прикрытием дорогих костюмов, которые могли одним только кроем скрыть очень и очень многое, обнаружилось на удивление атлетичное тело.

Мне хотелось рассмотреть его подробнее, и я не видела причин отказывать себе в этом маленьком капризе. Тем более, что Матвей о-о-очень возбуждающе вдохнул и напрягся, когда я принялась расстегивать его брюки. Пуговичку за пуговичкой. 

И стянула их по крепким узким бедрам вниз, выпуская на свободу подрагивающий твердый член, который тут же обняла ладонью. Шелковистая упругая плоть просто пылала под моими прикосновениями, а дыхание Матвея становилось все более рваным и шумным.

— Сейчас доиграешься… — хрипло пообещал он, касаясь губами моих губ. 
— Ах, вы все обещаете, Матвей Александрович! — промурлыкала я, сжимая его член сильнее. 

И больше ничего уже сказать не успела — провокация удалась. 
Матвей атаковал меня поцелуем, агрессивно и дико, накрыв мои губы своим ртом и сразу ворвавшись языком внутрь. Он словно пожирал меня, не оставляя ни единого шанса на сопротивление. 

Его руки жадно смяли мою грудь, выкручивая соски, с силой огладили тело, развели бедра до тянущей боли. Два пальца резко ворвались внутрь меня, безжалостно заставляя еще не остывшее после предыдущих оргазмов тело вырабатывать смазку в ответ на жесткую стимуляцию. 

Черт, это сработало!
Буквально несколько движений — и внутри захлюпало, горячие капли размазались по внутренней стороне бедер. 

— Сзади! — сквозь сорванное дыхание прохрипел Матвей. — Хочу тебя сзади. 

Он подхватил меня играючи, словно куклу и умудрился перевернуть, не потревожив больную ногу. Но позу пришлось принять совсем стремную — мордой в подушку, цепляясь дрожащими пальцами за спинку кровати. 

— Презерватив! — только и успела пискнуть я, как рядом с лицом упал безжалостно разорванный на две части пакетик из фольги. 

Матвей сгреб мои волосы в кулак, оттянул голову, заставив застонать от резкого движения и в ту же секунду в меня на всю глубину ворвалась горячая упругая плоть, растягивающая, наполняющая, разжигающая. Мое тело судорожно сжалось вокруг его члена, заставив Матвея застонать — и он повторил это еще раз. Выйти — рывок за волосы — и вновь на всю длину, глубоко, резко, сильно. 

Я не ожидала, я не была готова, я не думала, что можно — так. 
После щемящей нежности и бережности — драть меня так жестко и быстро. 
Но, господи ты боже мой, это снова сработало!

Не уснувшее до конца возбуждение взвилось из низа живота, охватывая меня ненасытной горячкой, и в третий раз я сама подалась бедрами назад, насаживаясь на член Матвея до предела. 

Оргазм накрыл так быстро и внезапно, что я подавилась стоном, переходящим в крик, падая в подушку и царапая ногтями простыни. 

Матвей навалился на меня всей тяжестью, вбиваясь короткими грубыми рывками и, содрогаясь, прохрипел на ухо:
— Мар-р-р-р-р-рта! — и через несколько резких выдохов в такт волнам дрожи, проходящих по его телу, уже тише, уже мягче, уже на горячем откате, вдруг: — Люблю тебя. 

В жизни есть очень немного по-настоящему крутых ощущений. 

Большинство из них — лишь социальный конструкт, придуманное развлечение. 
Обычно называют момент, когда впервые держишь своего ребенка на руках. Или получаешь то, чего долго добивался — покупаешь крутую машину или высокую должность. Переезжаешь в страну мечты. Оказываешься в постели с женщиной, на которую пускают слюни абсолютно все мужчины. 

И ты знаешь, что все хотят того же. 
Весь мир жаждет исполнения мечты, которая у тебя уже сбылась.
Окружающие смотрят на тебя, пытаясь поймать малейшие оттенки эмоций.
Даже ты сам толкаешь себя под локоть — ну же, радуйся!

А внутри — пустота. 
Или радость, но… Какая-то не такая. Недостаточно яркая. 
Вроде как бежал за автобусом, бежал — и успел. 
Хорошо же? Хорошо. 
Но если ты бежал за автобусом двадцать лет, то удовлетворение кажется недостаточным. 
Нужен взрыв! 
А его нет. 

Приходится имитировать. Вспоминать, какие эмоции ты представлял себе, когда мечта была еще только в проекте. Изображать их в меру своих способностей.
А потом, оставшись наедине с собой, поглаживать бок алого «порше», бедро утомленной Скарлетт Йоханссон, смотреть на спящего младенца и не понимать — что не так?

Матвей еще лет в семнадцать понял, что популярные заветные мечты и общепризнанные крутые впечатления — полная херня. Когда первый секс оставил ощущение липкого разочарования. 

Он закрепил это понимание в день, когда увидел в списках поступивших на самый престижный факультет их местного института свое имя. Прожил с ним целый год и на следующий, перед началом второго курса, забрал документы. 

С того момента он больше не гнался за ощущениями, которые все считают крутыми. 
Ему было важно выглядеть блестяще успешным — и он делал для этого все, что мог. 
Второй раз он поступил в вуз уже в Москве, вновь выбрав самый престижный факультет, но уже не ожидая ошеломляющей радости от этого. Ему было достаточно зависти и восхищения в глазах окружающих. 

Ощущения он стал искать в других местах. Рядом с протоптанными дорогами. Но чуть в стороне. 

Скорость, от которой сливаются в мутные пятна деревья по сторонам от трассы — нет. 
Сонный транс, сплетающийся с музыкой, когда кружишь по ночным дорогам Москвы — да. 

Шприцы, белые дорожки порошка, плотный дым, окутывающий легкие и абсолютная эйфория после — нет. 
Головокружение от избытка кислорода, глухой и низкий ритм барабанов, боль на грани с удовольствием — да. 

Самые красивые женщины, стонущие под ним, меняющиеся со скоростью двадцать четыре кадра в секунду — нет. 
Самые сильные женщины, рыдающие от его слов и на коленях умоляющие не бросать — да. 

Околосмертный опыт, адреналин, игра с жизнью на грани — нет. 
Плывущая реальность от непредсказуемости происходящего — да. 

В тот момент, когда Матвей погружался в свой собственный мир, сносящих голову ощущений, ему было уже все равно, что думают окружающие. 
Власть над другими — и потеря власти над собой. 
Оба этих чувства давали ему то, без чего жизнь не была жизнью. 

Марта выбешивала. Каждый, сука, раз, когда он уже погружался в благословенный транс, уносящий его подальше от примитивных развлечений других людей, она возвращала его в реальность. 
Жестко. 

— Ненавижу, когда в меня влюбляются. 

Он ждал, что она будет потрясена. 
На пике животного удовольствия, в момент, когда ее щиты опущены, в миг уязвимости — она получила не удар в открытое сердце, а наоборот. Он дал ей власть над собой. 
Быстрая атака — и она сломлена. 

Он ждал, что она начнет защищаться с помощью своего сарказма, своих феминистических принципов, своего недоверия к мужчинам. Не верить, отрицать, смеяться. 
Но его молчаливая искренность пробила бы и этот контур защиты. 
Она растерялась бы — и сдалась. 

Он ждал, что она может сбежать. 
По-настоящему испугаться. 
Реальных чувств или высшей степени манипуляции. 
Прогнать его, пытаться бежать самой, впасть в шок
Женщина в истерике — его любимый материал для творчества. 

Но она ответила ему очень спокойно. Не равнодушно. 
Даже заинтересованно. 
С легкой досадой. 

Она еще дышала его дыханием. Он был еще внутри нее. 
Кожа к коже, тропинки капель пота щекотно расчерчивающие спину. 
Отголоски искр удовольствия, вспыхивающие в нервных узлах. 

Но Марта была уже далеко. Гораздо дальше, чем до их первого поцелуя. 
Матвей окончательно перестал понимать, как она устроена. 

— Почему ненавидишь? 

Она осторожно отодвинулась, вытянула из-под него край одеяла и закуталась по плечи. 
Медленно выдохнула, откинув голову на подушку, в которую только что выла. Еще не растаяли следы зубов на наволочке и в комнате пахнет сексом, а между ними снова только разговоры, уводящие все дальше и дальше от ошеломительного транса. 

— Потому что любовь — это иррациональное чувство, — Марта закинула руки за голову и потянулась. — Вот человека накрыло — и он готов ради тебя на все. Хоть почку отдать, хоть кофе привезти из другого города. 
— Да. И в этом его ценность. 
— Вот вообще нет! — возразила она горячо. — Все эти подвиги длятся только пока длится любовь. Закончилась — и тот же самый человек не готов даже половиной бутерброда поделиться. Потому что ему больше хочется.
— С тобой такое уже было?
— Да. 

Матвей сел на краю кровати, поморщившись от сквозняка, продувавшего по полу. 
Стащил презерватив, завязал узлом и, не найдя, куда его деть, сунул в карман своих брюк.
Покосился на Лорда, сладко спящего на его свитере и решил пока брюками и обойтись. 
Встал, чтобы застегнуть ширинку. 

— Первый раз еще в школе, — не дождавшись его реакции, Марта сама продолжила рассказ. Все-таки он ее встряхнул, слегка вскрыл. Но не этого он ожидал. Не этого. — В меня был влюблен один парень. Ухаживал, как тогда было принято, на всех дискотеках приглашал, провожал до дома вечерами. А потом шел двадцать километров пешком домой, потому что пропускал свою электричку. 
— А ты ему отказывала?
— Он мне совсем не нравился, — она смешно сморщила нос. — Он был не в курсе, что существуют дезодоранты. Ну и вообще не в моем вкусе. 
— Динамила, короче?
— Вроде того. Но он все равно приглашал и иногда провожал. Потом как-то незаметно перестал — у него какие-то консультации заканчивались позже моих уроков и не получалось. Весь класс привык, что у меня есть такой поклонник. И я привыкла. Поэтому как-то встретила его на улице и позвала со мной пройтись до дома. Скучно было. 
— Отказался?
— Ага. Но я не обиделась и не подумала ничего такого. Отказался и отказался. Через пару недель после этого мы в школьной столовой стояли в очереди за бутербродами. Там оставалось два с рыбой и один с колбасой. Я рыбу не очень, ты знаешь. Он стоял передо мной и взял себе один с рыбой и один с колбасой. Я говорю ему — может, ты мне с колбасой оставишь? А он такой — нет! Я тоже хочу! Ну, я предлагаю хотя бы пополам, а он отказывается. Ответил, что хочет целый. 

— Вот это шок… — пробормотал Матвей. 

Он уже надел носки и теперь большим пальцем ноги подталкивал Лорда в толстый бок, намекая, что пора освобождать лежанку. Тот делал вид, что его это не касается. 

— Да! — горячо подхватила Марта. — Шок! Любой другой человек поделился бы, понимаешь? Но его любовь ушла — и оказалось, что вся моя ценность пропала вместе с ней. Не осталось ни дружбы, ни уважения, ни каких-то еще человеческих отношений! Как в кино — просто вырезали кусок мозга с моим именем, и он забыл, кто я такая. Стал хуже незнакомца. 
— Ты по одному идиоту сделала выводы обо всех мужчинах?
— Не по одному. Были еще. И знаешь, я ведь часто имею дело с разведенными женщинами. Так что лучше тебя знаю — мужчины, когда любовь уходит, становятся хуже врагов. 
— А сама?
— Что?
— Никогда не влюблялась? 

Марта завернулась в одеяло поплотнее, подложила подушку под спину и устроилась в кровати полулежа. Матвей стоял, опираясь на подоконник и не знал, как прекратить этот разговор, чтобы можно было уже наконец уйти. 

— Влюблялась.
— И как это ощущается? Когда накрывает?
— Отлично ощущается, — она улыбнулась, как ему показалось, немного мечтательно. — Но я никогда не влюблялась на пустом месте. Моя любовь росла из узнавания, принятия, уважения. Я хорошо знала человека и любила его самого, а не наркоту в крови, понимаешь?
— Нет. 

Нет. 
Потому что именно эта наркота в крови была для него самой ценной вещью в мире. 
Приходящая ниоткуда. Иррациональная. 
Сносящая к чертям башку. 

Растить любовь под контролем — легко. Он делал это слишком много раз, чтобы ценить результат. Достаточно знать, в какой момент подкинуть пару комплиментов, в какой — уколоть, в какой — слегка отдалиться, чтобы глаза женщины вспыхнули безумием. 

Это вообще не любовь, если ее можно контролировать. 
Ее ценность — в непредсказуемости. 

Оставаться здесь дольше было невыносимо. 
Матвею казалось, что Марта только что разрушила его веру в чудо. Сдернула с Деда Мороза бороду, и оказалось, что в красную шубу нарядился завхоз дядя Вася. 

Пока он еще мог верить в то, что дядя Вася лишь единожды совершил святотатство, пока не выяснилось, что все Деды Морозы в мире — не настоящие, надо было скорее уйти. 

Размышлять о том, что его испугало, он будет потом.
Или не будет. 

— Где встречать будешь? — спросила меня Вика за неделю до Нового Года. 

Мы выбрались погулять в центр, посмотреть на праздничные украшения, выпить глинтвейна на морозе и попробовать поймать то самое ощущение грядущего чуда, которого все меньше и меньше кладут в сладкие подарки в наше время.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Как всегда к концу года такое состояние, что ну его нафиг. Хочется одеялко, подушечку и чтоб никто не трогал. 
— Но ты, конечно, не будешь потакать своим слабостям?
— Не буду, — тяжело вздохнула я. — Напрошусь к кому-нибудь в последний момент. У меня есть пара бутылок французского шампанского, в такой компании легко вольешься в любую тусовку. 
— Это, конечно, да-а-а… А что за шампанское?
— Ничего особенного, Dom Caudron. А что у тебя с НГ?
— Да-а-а-а… — протянула Вика. — Кстати, об этом. У меня дома никого. Муж с детьми умотали к бабушке в Беларусь, встречаю одна. 
— А ты почему не с ними?
— Ну… — Вика задумчиво отпила горячий и, к сожалению, безалкогольный глинтвейн и присела на заборчик у дороги. — Мы с Даней поговорили и, кажется, будем разводиться. 
— Опаньки-и-и-и… 

Я тоже присела на заборчик рядом с ней и обняла за плечи. Она слабо улыбнулась и развела руками — мол, вот так. 

— Что ж, — пришла я к выводу. — Значит, шампанское достанется тебе. 

Больничный мне дали до самого конца года, и я с удовольствием им воспользовалась. 
Работать мне это не мешало — всю жизнь на фрилансе, так что лежать дома в кроватке и заниматься делами было самой оптимальной моей формой существования. 
Зато можно в офис не ходить. 

После своего поспешного ухода, Матвей мне не звонил и не писал. У меня тоже давным-давно отсохла привычка выяснять отношения с любовниками, даже если они чудо как хороши. 
Поэтому я спокойно ждала его следующего хода. 
И готовилась к Новому Году. 

По традиции, наш народ никогда не встречает год по китайскому календарю в феврале, как положено. 
Нет! 
Мы тщательно изучаем рекомендации астрологов — что есть, что надевать и как развлекаться именно в ночь с 31 на 1. 

Поэтому примерочные всех маркетплейсов были заполнены девушками в блестящих красных платьях, ублажающих Огненную Лошадь. Я тоже решила не отставать и купила крошечное мини-платье в пайетках, меняющее цвет от бордового до оранжевого. И туфли на крышесносном каблуке. 

Ходить в них никто не собирался — только постоять для фоточек, а потом валяться, задрав ноги на спинку дивана и пить шампанское. Таков был план. 
К шампанскому были куплены пирожные, икра и фрукты, и все, казалось, шло как надо… 

Но утром тридцать первого декабря Вика написала: «Прости, я подхватила этот чертов гонконгский грипп! Температура сорок! Валяюсь как скопытившаяся лошадь на обочине, желаю только сдохнуть». 
«К тебе приехать? Лекарства есть? Что купить?» — забеспокоилась я. 
«Ничего не надо! Все есть. Я нормально. А ты можешь заразиться». 

Мы еще немножко попереписывались — я все пыталась выяснить, действительно ли она справится сама или говорит это из вежливости. Но Вика была непреклонна и в конце концов даже стала угрожать, что вызовет скорую и напросится в больницу, если я не отстану. 

Я отстала. 

В таком платье, с такими туфлями и таким набором закусок к шампанскому ложиться спать было, конечно, уже не так интересно. Поэтому позвонила Женьке и… В общем, мне даже намекать не пришлось. 

Она все услышала в одном моем «Привет» и сразу закричала, чтобы я все бросала — кроме шампанского! — и ехала к ней в Подмосковье, потому что у нее там собралась не только ее обширная семья, но и парочка сокурсниц, друзья из другого города и еще какие-то подозрительно незнакомые люди, которые, кажется, просто прибились по пути со станции. 

Праздники у Женьки — это обычно такой веселый хаос, внутри которого забываешь вообще обо всем. У меня отняли шампанское и туфли, выдали тапочки в виде зайцев и фартук и отправили… нет, не резать салаты, как можно было подумать. 

А пересаживать рукколу из длинных ящичков с рассадой в отапливаемую теплицу. 
Родители у Женьки были фермерами, поставляющими овощи в самые дорогие эко-магазины. Вручную выращенная зелень ценилась дороже наркотиков. А родители беззастенчиво пользовались толпой народа, которая у них постоянно гостила и экономили на сезонных рабочих. 

Потом мне выдали медвежью шубу до пят, которая до сих пор густо и тяжело пахла покойным медведем и отправили в лес за шишками. Кому-то шибко творческому приспичило покрасить эти шишки серебрянкой и развесить на огромной ели, растущей на участке. 

После шишек мне наконец поручили взбивать белки для фирменного торта Женькиной мамы — и я ненадолго выдохнула. Но на кухню приперлось трое детей разных возрастов, которые снимали рилсы, в которых требовали от взрослых с выражением читать стихи про Новый Год. 

В этой изумительной чехарде вообще было некогда вспоминать ни про больную Вику, ни про молчащего Матвея — я сама едва-едва помнила свое имя. 

Новый Год мы встречали каждый час, начиная с Якутска, откуда родом Женькина бабушка и прям до самой Москвы. Где-то к Екатеринбургу мы уже изрядно окосели и утомились от шагающего по планете праздника. 

Самарскую полночь — в честь одной из сокурсниц — мы отметили детским шампанским, отняв его у молодого поколения. 

На Самый Главный Новый Год по московскому наконец времени таки открыли мое шампанское, но претендентов на него почти не осталось. Я плеснула себе пару глотков и чокнулась с Женькой. 

— Чтобы в следующем году все сложилось так, как ему положено, — сказала она почему-то шепотом. 

Я кивнула — и почувствовала, как остро защипало в носу. 
Сама не понимая, от чего, я вдруг всхлипнула. 
В глазах стало пронзительно горячо. 

— Эй! Ты чего? — шепотом забеспокоилась Женька. — Хочешь рассказать?
— Да ничего… — я шмыгнула носом и наконец отпила глоток шампанского. — Просто что-то… накатило. 

Уже засыпая в одной из гостевых комнат, я листала список сообщений с мигающими огоньками, елочками и просто короткими поздравлениями и всем отвечала радостным «С Новым Годом! Люблю!»

Когда непрочитанные наконец закончились, мой палец замер напротив переписки с Матвеем. Конечно, он не прислал мне никакого поздравления, но я подумала — что за детский сад? Почему я не могу поздравить его, если мне хочется?

«С Новым Годом! Удачи!»

Разумеется, сообщение осталось непрочитанным. 
Не удивило меня и то, что непрочитанным оно было и с утра. 
А вот когда утром второго января оно все еще значилось с одной галочкой вместо двух, а статус контакта сменился на «Был в течение недели». 

Неслабо он забухал…