Пустошь Забвения

— НАВЬИ!!! — громкий ор глашатая пронесся эхом по всему небольшому дивьему княжеству, что затихло, прислушиваясь к любому странному звуку. Не было слышно ни птиц, ни колыхания ветра. Казалось, само время замерло в ожидании смерти.

— ОНИ ИДУТ! ОНИ БЛИЗКО! — Мощный звук боевого рога прогудел три раза, чем заставил дивий народ приготовиться к самому худшему, что только могло случиться — стать пылью в пустоши Забвения. Княжна Ива гордо стояла в высокой башне деревянного острога рядом с хмурым седовласым воинственно настроенным отцом, двумя старшими братьями: Игорем и Олегом, да чувствовала крепкое плечо своего нареченного Владара, который крепко сжимал рукоять меча. Владар, сын воеводы Купича, несмотря на молодой возраст, славился храбрыми подвигами и уже имел хороший боевой опыт. И пусть за княжну все уже решили, Ива ничего не имела против этого брака. Однако теперь о свадебном обряде можно было забыть. Дивья княжна голубыми, будто чистое небо глазами наблюдала за тем, как в воздухе кружили крупные пепельные хлопья и падали на ее толстые косы цвета выгоревшей соломы. Она чувствовала сильный запах гари. Видела, как вдалеке под солнечными лучами сверкали искры, что поднимались высоко в небо и представляли собой подобие огненных столбов, устремляющихся к облакам. А вскоре показались они — навьи, жуткие духи темной Нави, походившие на разлагающихся мертвяков с черными дырами вместо глаз и ртов. Прошли они через границу пустоши Забвения, которая разрасталась и поглощала в себя остатки Светлой Грани, потерявшей почти все в вечной войне с Тьмой, да двинулись прямиком на дивье княжество. От страха, казалось, даже древний лес боялся и звук издать, а что уж про честной дивий народ говорить. Попрятали матери своих чад в дальние темницы острога, а юные девы в своих покоях схоронились, и лишь юная княжна Ива глядела прямо в лицо опасности, полагаясь на мужество отца, братьев, да надежного как скала жениха. Еще на могучих воинов надеялась, ведь обладали они не только отвагой, героизмом и силой, но и боевым чародейством. Все дивьи мужчины были крепки не только телом, но и духом.

— Отец, мы готовы к схватке! — уверенно изрек старший из детей князя Угрюма – Игорь. — Наши воины мечами бьют и рвутся в бой, только дай приказ! — настаивал отпрыск.

— Не время! — грубо осек князь Угрюм сына. — Много их, боюсь, не справимся!

— Но и отступать нам не пристало! — тут уж средний Олег голос подал, переча взволнованному тяте.

— Нет, я сказал! — злился князь, потому что видел небывалую темную силу навий. — Как бы нам бежать из родного места не пришлось, да спасать детей и женщин.

— Дык отступать-то некуда, князь! Это княжество наш родной кров! — вмешался Владар. — Мой отец хороших воинов подготовил. Все они отважны и не поймут твоих мыслей о бегстве!

В этот момент младшая дочь князя сжала плечо будущего супруга, мол, негоже князю перечить, даже если воевода Купич почти породнился с княжеским родом, а все одно: прыгать через голову — не моги. Опустил глаза долу Владар, понял, что брякнул не подумавши.

— Цыц, сказал! — гаркнул князь Угрюм. Юная Ива на месте подпрыгнула от гнева отца. — Чтобы думы думать, так на то нет времени. Ежели так в бой рветеся, значит, надобно и мозгами шевелить! Мы-то мужи сильные, а вот женщины… — зыркнул князь Угрюм острым взглядом на свою младшенькую, а после продолжил: — Хоть и владеют они чародейством, а все одно слабы по сравнению с этими чудищами из темной Нави. Да и уходить-то некуда, тоже верно! — задумался князь, проводя еще крепкой рукой по густой с проседью бороде, а после принял важное для всех решение: — Ну что же, значит, в бой! Не побоимся темных тварей, дадим отпор, пусть и ценой своих жизней, но княжество спасем!

Последние слова князь Угрюм прокричал так, что бы весь дивий народ его слышал, а тот в свою очередь откликнулся боевым кличем, давая понять, что готов к сражению за свою честь и землю-матушку. Потом мужчина развернулся к дочери, обхватил красивое лицо княжны шершавыми от мозолей ладонями и продолжил:

— А ты, Ива, немедля уходи к мамкам да нянькам. Схоронись так, чтобы в живых остаться. Матерь твоя, чья душа шестнадцать весен назад в светлую Правь отправилась да в Ирий-саду поселилась, авось убережет!

Горько юной княжне от отцовских слов сделалось. По румяной щеке скатилась слеза, ведь не видела она ни разу своей матери, померла она, давая Иве жизнь. Однако теперь угроза смерти висела над всем ее родом и княжеством.

— П-позволь, князь, с тобой бок о бок сражаться, ведь мой чародейский морок поможет в этой схватке!

Впервые она поперек отцовского слова пошла и позволила себе высказаться. Увидела, как изменился князь Угрюм в этот недобрый час. Взгляд его потяжелел, а лик нахмурился. Он промолчал, лишь поднял крепкую руку вверх, жестом приказал своим воинам стать плечом к плечу и приготовиться к обороне. Знал князь, что его молодцы ни за что на свете не сдадутся и не отступят, ведь трусости дивий народ не учили. Вдруг раздался глухой звук, будто где-то совсем рядом с острогом гудит, али ревет огромный лось. Этот гул стремительно нарастал и внушал страх. Однако то были не животные, а навьи. Вскоре навязчивый звук стал напоминать жужжание целого роя диких пчел, а затем все стихло. Княжна Ива умело пользовалась своим чародейским мороком, который тут же напустила на воинов княжества, чтобы те не отвлекались на неприятный, действующий на нервы гул.

— В АТАКУ! — приказал князь Угрюм.

Вмиг бросилось дивье войско к тяжелым непробиваемым воротам острога. Загремели цепи, быстро поднимая вверх дубовую створку, а затем воины под предводительством воеводы Купича ринулись в атаку…

Лежала дивья княжна Ива на тюках с соломой, покрытых овечьими шкурами, и металась из стороны в сторону, покуда и вовсе на месте не подскочила вся покрытая испариной. Вот уже как целую весну снился ей один и тот же сон: смерть отца, братьев, жениха и княжества. Тот год — год Кричащего петуха – княжна Ива никогда не забудет. Не забудет она и то, как навьи твари рвали воинов на куски, совершенно не ощущая чародейского морока юной княжны. Тогда она видела ужасную смерть княжества своими очами. Помнила, как потеряла отца и братьев, тела которых забрали с собой навьи в пустошь Забвения, откуда не возвращаются. Стали они там едой для стервятников, а затем и прахом для самой пустоши. Если бы Владар не закрыл ее собой, будучи жестоко и смертельно раненым, то и она сейчас не о мести бы думала, а о том, как хорошо в Ирий-саду рядом с матерью. Перед глазами княжны все еще стоял образ окровавленного отца, склонившегося над разорванным на две части телом Игоря, а рядом и Олег лежал в луже алой крови, походившей на брусничный морс. Красивы и статны были братья княжны — ликом светлы, глазами чисты, да любимы женщинами. Отваги ни Игорю, ни Олегу было не занимать, казалось, жить да жить, детей растить, но не судьба…

Сжалось тут больно сердце юной Ивы от тех воспоминаний, когда все они были живы и здоровы. Когда радовались каждому прожитому дню, покуда проклятая пустошь темной Нави не приблизилась к дивьему княжеству, что располагалось на границе с дремучим лесом и глубокой рекой. Не голодал тогда дивий народ, да не бедствовал благодаря щедрым дарам природы, которая еще сохраняла свою способность жить в Светлой Грани, покуда не пришла Тьма.

Вновь потекли по девичьим щекам горькие слезы, ведь последнее, что навеки застыло в глазах княжны — это то, как густые светлые волосы братьев лежали в кровавых лужах на вытоптанной весенней траве.

— Княжна, опять, что ли, сон плохой привиделся? — Умила, подруженька-прислужница, вошла в шалаш, сделанный из веток и соломы, откинув темную мешковину с входного проема. Девица чуть постарше княжны, в самом соку, двинулась дальше к круглому пню, что служил подобием стола. Поставила на него поднос с глиняной чаркой, в которой колыхалось парное молоко, а рядом парила только что испеченная ржаная лепешка. — Поесть надобно, а то совсем исхудала. Тоненькая, что тростинка, того и гляди сломаешься!

— Не хочется мне есть, Умила! Уходи, без тебя тошно! — нахмурилась княжна. — Лучше мою порцию мальцам отдай, изголодались они, верно, по здоровой и сытной пище, — грустно изрекла юная Ива и смахнула с лица слезы. Не пристало княжне слабость свою показывать перед кем бы то ни было. Да и терзаться местью и горем тоже надоело. На ее хрупкие плечи легла тяжелая ноша — забота о дивьем народе, вернее о тех, кто чудом уцелел от набега навий.

— Дык не голодают пока ребятишки, княжна, — удивилась Умила. — Слава великому Роду, есть три козы и одна корова, авось десяток малышни прокормим. Да и наши старики с женщинами уже привыкли к тяготам бремени, — успокаивала прислужница заботливую княжну.

— Умила, ты не понимаешь, — отмахнулась Ива. — Покуда пустошь Забвения все больше становится, не будет мне ни покоя, ни сна. Я обязана найти его, — княжна на миг замолкла, а после продолжила: — Того, о ком чародейка Рада говорила. Лишь он может остановить сердце пустоши Забвения и избавить нашу пропитанную чернотой землю от этой напасти. Скоро она и остальные княжества с селениями проглотит, а уж тогда-то дивий народ исчезнет из Светлой Грани на веки вечные, как и сама Светлая Грань. Ведь темнота наступает, а с ней и смерть. Я просто обязана позаботиться о своем народе, Умила!

— Где ж его, того спасителя-то искать, княжна, когда темные сущи, нежить и навьи кругом лютуют? — возмущалась прислужница.

— Пора мне в путь выдвигаться! — уверенно вымолвила княжна и накинула на плечи темную накидку, сотканную из конопли и льна. — Идти на север надобно, в горы, где раньше жили волкодлаки. Там его и найду! — продолжала юная Ива, совершенно не воспринимая страшные слова прислужницы. Она будто их и вовсе не слышала.

— Не пущу! — взвизгнула Умила и перегородила выход хозяйке.

— Княжне перечить вздумала? — грозным, тяжелым взглядом окинула Ива прислужницу, а та и взор вниз потупила.

— Ну хоть Яромира с собой возьми, семнадцать ему весен, совсем мужчина. Или же Казулу, он хоть и стар, зато рукой крепок и умом смекалистый!

— Нет, пущай тут за женщинами и малышней приглядывают. Дочь дивьего князя сможет о себе позаботиться! — Ринулась тут юная Ива к соломенному ложу, подхватила лук, что всегда рядом лежал на всякий непредвиденный случай, и колчан со стрелами. — Уж поверь! — закинула княжна на плечо оружие, а затем на прислужницу зорко глянула. — Да и остатки чародейства еще со мной, — с грустью в голосе молвила княжна, вспоминая мертвого Владара, который сражался с навьями как медведь, рубя духов заколдованным мечом направо и налево до тех пор, покуда не увидел сраженную врагом невесту. Одно из чудищ пустоши схватило юную Иву за горло и, открыв черную, как бездна, пасть, высасывало из девицы чародейство. Тут-то и пропустил нареченный княжны смертельный удар, но, невзирая на кровоточащие раны, Владар ценой своей жизни спас тогда невесту. — Так что поможет мне мой морок от нежити, да от разбойников всяких схорониться, а там и горы покажутся.

— Ну раз так, хоть от трапезы не отказывайся, княжна! А уж после я подчинюсь твоей воле!

Насытившись скудным завтраком, княжна вышла из своего пристанища и оглядела небольшой лагерь, расположившийся на опушке дремучего леса. Десяток шалашей, где выжившие прятались от ночного морока, да зимой от Мары Моревны кое-как согревались, стояли вокруг капища бога Рода. Ему, главному из богов, вездесущему и всемогущему, поклонялся дивий народ, а также уважал и почитал. Хоть надежда на существование в Светлой Грани окончательно исчезла, еще оставалась вера в спасителя, который сможет остановить сердце пустоши Забвения, что с каждым прожитым днем становилась все больше. Сжалось все внутри у княжны от того, как тяжко приходилось ее народу в последнее время. После набега навий ушел дивий народ в дремучий лес искать новый кров, да не тут-то было: то дикий зверь побеспокоит в поисках пищи; то ведьмы припрутся за волчьей ягодой. Так однажды одна из них вместо трав и белых поганок чуть дивье чадо не уволокла прямо из-под носа няньки. А еще, бывало, лешие прогонят. Последние так вообще не любили хоть какого-нибудь соседства. Приходилось дивьему народу кочевать по лесу, каждый раз уходя все глубже в дремучую чащу. В один из таких зимних переходов встретилась княжне чародейка Рада, живущая почти на границе миров, там, куда даже оборотни-берендеи не хаживали. Вот она-то и поведала юной Иве, что на севере в горах живет потомственный боевой волхв из племени волкодлаков, который обладает той самой силой, что сможет остановить пустошь Забвения. И что еще на многое способна его чародейская мощь. А раз так, то княжна непременно найдет его, чтобы спасти свой народ и вернуться туда, где остались лишь обломки от ее княжества. Долго ждала этой весны княжна Ива, чтобы двинуться в путь на север, а теперь пришло время действовать. Откинула девица край подола накидки, низко поклонилась дивьему народу, а затем и лесу. Подняла ясные очи к хмурому небу, на котором уже давно и солнечного лучика не проскальзывало. Хорошо хоть дождь не лил. Вздохнула уверенно девица, сжала крепче лук и со словами: «Не поминайте лихом!», двинулась в опасный, полный неизвестности путь.

***

День быстро сменился ночным мороком. Страшно было княжне в древнем лесу. Однако она двигалась по заросшей молодой травой тропинке в сторону севера, невзирая на внутреннюю тревогу. Ива с опаской оглядывалась по сторонам и прислушивалась к любому шороху листьев, да треску сухих веток. Вздрагивало ее сердце от уханья ночной птицы, но дивья княжна назад возвращаться и не думала. Ее путь лежал к северным горам, к волкодлакам, ведь именно туда направляла чародейка Рада. Не доверять ей — сильной ведунье — у Ивы причин не было, поскольку Рада обладала ясновиденьем и яснослышаньем. Единственное, о чем волновалась дивья княжна, что не распознает того самого спасителя, который должен остановить растущую пустошь. Да не различит знака судьбоносной встречи, о коей тоже упоминала волшебница. К тому же волкодлаки — это могущественные волхвы, превращающиеся в огромных хищников. А ежели они порвут княжну на части, как навьи ее отца и братьев? Этот страх был ни с чем не сравним, но и его девица гнала от себя прочь, ведь как ни крути, а волкодлаки наполовину смертные, не чужды им чувства и переживания. Чего не скажешь о темной Нави и ее жутких, беспощадных выродках. Думы о навьях снова заставили Иву плакать, но она, как всегда, быстро взяла себя в руки. Негоже княжне слезы лить, когда беда шла по пятам ее народа, а сама она все еще двигалась на север, гонимая надеждой на спасенье и новую безопасную жизнь.

Ровно к половине ночи княжна ощутила сильную усталость, ей необходимо было перевести дух и немного отдохнуть, ведь с самого утра Ива еще ни разу не присела. Да и тропинка в ночных сумерках уже совсем плохо различалась, хоть и были ее очи привычны к темноте, а все равно ноги цеплялись за коряги. Княжна решилась на привал. Она свернула в сторону густых кустов волчеягодника. Аккуратно прошла мимо колючего репейника и остановилась у векового дуба, за необъятным стволом которого быстро расположилась, укутавшись плотной накидкой. Ива прислонила голову к твердой бугристой коре дерева и закрыла глаза, но напрягла слух, вслушиваясь в ночной разговор дремучего леса. Она слышала, как шелестели крыльями летучие мыши, перелетая с ветки на ветку. Как выла где-то недалеко на болоте большая выпь, прячась в камышах. Еще ощущала легкий весенний ветерок, что нежно скользил по ее толстым косам, и чувствовала, как тело расслабилось. Только вот разум отдыхать не хотел и обострился. Чутье не давало погрузиться в сон, ведь хищный зверь и нежить могли застать Иву врасплох в любой миг. Погибать так бессмысленно и просто ей не хотелось. Ежели отдать свою жизнь, то по существу — за спасенье своего дивьего народа. Окутав себя чародейским скрывающим мороком, княжна все же впала в неглубокую дрему. Однако окончательно погрузиться в сон ей не удалось. Иве почудилось, будто где-то совсем рядом плачет грудное чадо. Она мигом распахнула глаза, стала прислушиваться к душераздирающим звукам, что доносились вместе с болотным запахом тины. И это точно была не выпь, птица так плакать не умела. Значит, ревел действительно ребенок. Княжна быстро вскочила на ноги и впотьмах бросилась на зов, думая о том, откуда тут, в дремучем лесу, еще и глубокой ночью мог взяться малец? Ежели только к этому причастна сама кикимора болотная, а с ними у Ивы был разговор короткий: надобно лишь ослепить ее дивьим мороком и уже после договариваться. Слепоты эта нежить боялась больше всего на свете.
 

Вскоре княжна очутилась у зарослей камыша, а за ними показались и болота-топи. Посередине, на холме изо мха, Ива увидела желто-зеленый свет, что окутывал сгорбленную костлявую старуху в рванье. На ее голове сидела огромная жаба, которая громко утробно квакала. Внизу же лежало чадо, над которым склонилась кикимора, собиравшаяся полакомиться чистой душой ребенка.

— Ну-ка, стой! — крикнула княжна. Кикимора резко обернулась, зафыркала. Зеленая жаба на ее голове грозно квакнула и вздыбилась. — Отдай мне ребенка, иначе ослеплю! — пригрозила Ива.

— Ди-вья кня-жна! — прошипела костлявая тварь. — Тут ты и встрети-шь свою с-мерть!

— Как бы не так! — не испугалась девица и, ощутив внутри себя дивью силу, быстро направила чародейский ослепляющий морок на кикимору, что уже было двинулась в сторону княжны.

Болотное чудище резко остановилось, на миг замерло. Окруженная белой дымкой, костлявая баба резко опустила голову, после запрокинула ее вверх. Покрутила по сторонам, тем самым скинув с себя недовольную квакшу. Жаба запрыгала по болотному мху, колыхая его волнами. Нежить зашевелилась над трясущейся топью и громко заорала так, что ветер вихрем пронесся по воздуху:

— Будь ты проклята, дивья княж-на! Я тебе этого никогда не про-щу! Ты еще пожалеешь! — угрозы сыпались на Иву как из рога изобилия.

— Отдай мне ребенка и к рассвету прозреешь! Обещаю!

— Забирай! — со злостью прошипела нежить и взмахнула рукой.

В этот же миг холм с чадом двинулся, поплыл к берегу прямо к княжне. Сама же кикимора плюхнулась на топи и, склонив голову, вновь застыла на месте. А пока, не шевелясь, сидела, та самая жаба вынырнула из болотной пучины и снова устроилась на зеленой голове нежити.

— Где ты взяла этого младенца, кикимора? — спросила княжна, подхватив на руки плачущее чадо, которое, почувствовав тепло, успокоилось.

— Пойдеш-шь на север, дивья княжна, тут неподалеку есть поселение. Там я ребенка и взяла! — вновь со злобой прошипела нежить. — А за то, что лишила меня зрения и еды, тебе никогда не найти спасителя, ведь род волкодлаков давным-давно исчез!

Поднялся тут такой гогот, что волосы у княжны на голове зашевелились. Взревел и порывистый ветер, который погнал девицу с ребенком подальше от болота-топи и от злющей нежити. Кинулась Ива на север прочь из дремучего леса, прикрывая своей накидкой малое чадо. Она шла сквозь густые кустарники и заросли, одной рукой убирая колючие ветки. И ближе к рассвету наконец-то вышла к небольшому поселению, окруженному широким, распаханным вручную полем.

— Видать, пришли! — молвила Ива спящему ребенку. — Значит, я смогу тут подкрепиться и немного отдохнуть! А ты теперь к мамке с тятькой вернешься и даже не вспомнишь, что с тобой случилось. Пусть теперь кикимора болотная своей жабой подавится, а уж я-то спасителя найду во что бы то ни стало! Не верю, что род волкодлаков исчез. Врет нежить болотная!

Сжала крепче княжна младенца и быстро двинулась к деревянному, чуть покосившемуся частоколу, что служил кое-каким защитным барьером небольшого поселения.

Он сам не знал, куда ему идти. Стоял на распутье, на перекрестке четырех дорог, да назад оглядывался. Смотрел на горы-великаны, где под шальной ветер резвился в детстве в образе черного волчонка с такими же волкодлаками, как он сам. А теперь, гонимый непонятными видениями, Ярун точно для себя решил покинуть родной кров и северные горы, где почти никого не осталось. Большую часть его рода скосила непобедимая хворь. Даже сильнейшие волхвы не смогли с этой напастью справиться. Ни заклинания, ни отвары, ни ритуалы не помогли, а все потому, что темная Навь совсем озверела. Наслал Чернобог на племя волкодлаков, что охраняли северные земли от нежити, двенадцать сестер-трясавиц. Те же принесли с собой лихорадку с чахоткой, да еще десяток неизлечимых болячек. Извели они большую часть смертных, а кому удалось уцелеть, те ринулись куда подальше от этого гиблого места, только пятки сверкали. Вот и Ярун не мог более остаться тут. Все ему напоминало о смерти отца и матери, о суженой Гордее, умершей от страшного озноба. Думал он и о потере малых братьев-близнецов, которые еще не достигли брачного возраста. Оборвались их жизни так скоротечно и внезапно, что до сих пор не верилось. Лишь погост с каменными погребальными дольменами мозолил Яруну глаза, терзал сердце, больно жалил душу. Оставаться на зараженных родных землях было опасно. В любой момент могла объявиться какая-нибудь из трясавиц. Впрочем, смерти Ярун вовсе не боялся. Его вырастили и научили быть не только мудрым волхвом, но и отважным воином. Правда, этого не хватило, чтобы спасти родных и близких, от этих дум Яруну горько становилось. Свежа была рана потери. И между тем он видел в своих видениях страшные вещи и девицу, которая звала его на помощь. Ей молодой волкодлак должен чем-то помочь, только пока еще не ведал чем именно. Его гнали эти тревожные видения куда-то на восток с тех самых пор, как померли все родные. Конечно, в голове Яруна проскальзывали мысли о самообмане и на самом деле его никто не звал. Это лишь плод его воображения, чтобы заглушить душевную боль и одиночество. А ежели и так, то все одно: в родных местах жизни больше нет.

Ярун крепко держал в руке длинное копье-алебарду, служившее ему еще и посохом, да глядел по всем четырем сторонам. Назад ему пути не было. Вперед идти сомневался. На запад мог, но не хотел. Оставалось двигаться на восток. Именно туда несли его ноги. Он поднял глаза на хмурое небо, висевшее над его головой тяжелыми серыми тучами, а затем прикрыл веки и стал взывать к богу Велесу, чтобы тот благословил и подсказал волкодлаку верную дорогу. В очередной раз видения показывали ему юную девицу, что подобна белому лебедю, хрупкую да невинную. Лица, правда, ее он ни разу не видел, лишь изящное девичье очертание то появлялось, то исчезало в сознании боевого волхва. А вот мелодичный голос он ни с чьим другим не спутает. Звала его дева, будь он трижды проклят — звала! Открыл очи Ярун и увидел путь, вдруг засветившийся серебром. На восток идти все же надобно, в неизведанные им еще земли, авось придется свидеться с незнакомкой, которой так нужна была его помощь.

Уверенно зашагал Ярун по узкой тропинке, ведущей через дремучий лес, и к разным звукам прислушивался. Его звериный слух улавливал шуршание весенней листвы, что неспешно теребил ветерок, трель птиц и потрескивание сушняка, по которому пробегал лесной зверь. Тут-то хищное зрение волкодлака усилилось. Видел он, как чуть поодаль черный большущий паук загнал в свои сети стрекозу и вил вокруг нее свой паучий кокон. Еще узрел почти у самой макушки векового ясеня дупло, а в нем белку с бельчатами. На соседней ели навязчиво стучал дятел, клювом вытаскивая из коры насекомых. Еще видел, как серая маленькая лягушка сидела на широком листе репейника и попивала скопившуюся на нем утреннюю росу. Жила в этих местах природа, да ароматными травами и соцветиями баловала. Только вот надолго ли? Темная Навь, как тот паук, все живое в свои сети захватывала, и не было этому бедствию ни конца, ни края.

Как бы ни хотелось Яруну покидать место, где родился и вырос, но он все дальше отдалялся от дома по зову видений. За свои почти девятнадцать лет волкодлак еще никогда не был так далеко от северных гор, как теперь. И все новое, неизведанное вызывало в нем небывалое любопытство, от чего захотелось волхву обернуться темным огромным волком и промчаться по древнему лесу. Да так, что бы ветер трепал его густую шерсть, сердце бешено колотилось, а в глазах горел огонь свободы. Только вот свобода была делом мимолетным, почти как видения с той девушкой. Вроде бы есть она, а будто бы и нет никакой воли. Оставался ощутимым лишь всеобщий страх перед темной Навью. Его-то молодой волкодлак чувствовал всем своим нутром везде, куда бы ни пошел.

Ярун наморщил нос и принюхался. Снова этот ни с чем не сравнимый запах сгоревшего кострища и гнилья витал в воздухе, перебивая ароматы древнего леса. Именно так воняло, когда в поселение волкодлаков пришла самая настоящая смерть. Горестно сделалось на душе молодого волхва от вспоминания о том, как он потерял всех своих родных и близких. Перед глазами в очередной раз возникли погребальные дольмены. Ярун тряхнул головой в надежде, что эти больно терзающие душу картинки, наконец, исчезнут из его головы, но не выходило. Тогда молодой волхв сжал рукой свое волшебное копье-алебарду с такой силой, что натянулась добела кожа на костяшках его пальцев. Стукнул он древком по земле три раза, и алебарда тут же превратилась в небольшой топорик с тупым обухом. Быстро убрал его в походную суму Ярун и низко присел, будто готовясь к нападению. Вмиг высоко подпрыгнул волкодлак, а на твердую почву опустился уже грозно рычащим огромным черным хищником. Волк, не раздумывая, рванул с места в самую чащобу древнего леса. Он мчался быстрее ветра, рассекая воздух мощным телом, перепрыгивая валежник и колючие кустарники. А там, где пробегал, оставались на поверхности когтистые большущие следы. Мчался волкодлак туда, куда глаза глядели, лишь бы подальше от скорбных воспоминаний. Конечно, Ярун прекрасно осознавал, что беги не беги, а от себя и своего горя далеко не уйдешь. Нужно было ему пережить боль потери. Как-то постараться начать жить заново, да найти ту девицу из видений, авось тогда и покинут волхва душевные терзания.

Сколько верст отмахал по лесу Ярун, то было неведомо, но много. Остановился волкодлак лишь тогда, когда учуял смертных, работающих в поле. Крепкие мужики вручную засеивали некогда плодородную почву в надежде, что в эту весну взойдут на ней зеленые колосья пшеницы. Молодой волкодлак притаился за высокими елями и острым хищным взором глядел вдаль на небольшое поселение, расположившееся рядом с быстротечной глубокой рекой.

— Маклай, закругляться надобно. — Мужик средних лет, крепкий, будто какой богатырь, поправил красный пояс под животом, а затем смахнул со лба испарину. — В жаркий полдень сама полудница в поля выходит хороводы водить. Того и гляди заведет нас туда, откуда назад не возвращаются!

— А ты, поди, испугался, Кузей? — расхохотался Маклай, такой же огромный, что скала, селянин. Видать, главный из пяти работяг. — Негоже нам нежити бояться, когда жрать по зиме нечего будет! Али душа к Прасковье рвется? По молодой супружнице поди истосковался!

Раздался тут мужской гогот. Смешно мужикам было. Смеялись они и продолжали сеять, а Кузей почесывал затылок и глядел на своих соплеменников с некой обидой. А когда вспомнил свою красу ненаглядную, то тоже усмехнулся, хороша была молодуха, глаз не оторвать.

— И вправду истосковался, братцы, — прогудел Кузей. — Как представлю женские прелести, так и вовсе обо всем на свете забываю. — Упоминая о супружнице, Кузей не забыл и на себе показать, какими пышными достоинствами обладала его Прасковья, от этого мужики и вовсе смехом закатились. Ярун же наблюдал за ними и чуял — беда близко. — Так-то оно так, братцы, — успокоившись, продолжил Кузей. — Однако полудница не любит, когда в самый полдень в поле работают. Если увидит нас, то не обрадуется.

— Чуток осталось, — отмахнулся Маклай. — Вот дойдем до границы с лесом, а там и домой скоро воротимся!

Хотел было Ярун выскочить к мужикам, да сказать, чтоб убирались с поля подобру-поздорову, но не успел. Сгустились над ними темные тучи. Грянул гром. Рассекла небо пополам яркая молния, а ветер поднялся такой, что закружил в воздухе прошлогодним сеном, пылью и опалыми ветками из леса. Это вышла она — полудница — хозяйка полей, что станом лебедушку напоминала, а ликом была ужасна, будто сама смерть. Бледная, посеревшая кожа мало напоминала человеческую. На голове венок из полевых колосьев, а во впадинах-очах — навья бездна. Узкие уста искажались злобой, а острые зубы, будто наконечники копий, клацали в такт ее игривому танцу. В полдень не должно быть в поле смертных, поскольку этот час – час полудницы.

«Эх, зря вы, мужики, Кузея не послушали», — подумал про себя Ярун, обернувшись смертным. Достал свое оружие из сумы и бросился на помощь.

Мужики от буйства природы окончательно ослепли. Колючая пыль больно впивалась в их лица и очи. Они сильно жмурились и пытались устоять на ногах. А полудница ликовала. Она крутила вокруг селян свой смертельный хоровод одной рукой взмахивая по воздуху серпом, тем самым еще больше закручивая воронку из пыли и веток, а второй держала подол длинного красного сарафана, расшитого сакральными руническими знаками. Белая сорочка на рукавах свисала рваными тряпками, открывая сморщенную кожу плеч. Страшна была полудница не только ликом, но и темной сущностью. Она явно решила позабавиться с мужиками, а заодно полакомиться свечением их душ. Пришлось Яруну снова в волчий облик оборачиваться, чтобы спасти безумцев от страшной погибели. Рванул волкодлак в самую гущу событий, тут же встретившись с самой разбушевавшейся нежитью. Бросился волхв в атаку и получил удар серпом. Больно полоснула его полудница по хищной плоти, оставив глубокую кровоточащую рану. Взвыл волкодлак от боли, но сдаваться не собирался. В мгновенье обернулся человеком и ловко достал волшебный топорик, уворачиваясь от очередной атаки полудницы. Стукнул три раза о землю и в его крепких руках оказалось длинное копье. Ярун взмахнул им несколько раз и нанес теперь раны самой нежити. Та завопила так, что уши заложило, а вскоре она и вовсе исчезла в кружившемся вихре.

— Я боевой волхв Ярун! Оставь этих смертных, полудница! Иначе я истреблю тебя! — угрожал волкодлак. — Как с вашим братом сражаться — научен с самого малу!

— Да ты никак угрожать мне вздумал, волкодлак? — прошипела нежить. — А коли так не терпится спасти этих смертных, значит, придется и плоды пожинать! Вскоре ты узнаешь, каково их гостеприимство! Аха-ха! — разразилась громким хохотом полудница и через миг исчезла, как и не было ее вовсе. Вместе с ней утихомирилась буря. Разошлись темные тучи, открывая ясное солнце. Ярун потер темные очи кулаками, а когда огляделся, то понял, что стоит окруженный пятью крепкими мужиками. Те на него так грозно пялились, будто не нежить их погубить хотела, а сам волкодлак.

— Эй, вы чего, братцы, так уставились, словно я злыдень какой? — ухмыльнулся Ярун, нападать на смертных ему вовсе не хотелось, ведь он только спас их никчемные жизни от прислужницы темной Нави.

— Схватить волкодлака! — громко приказал Маклай и взмахнул рукой. — Это он нас извести хотел, нежить проклятущая!

— Нет, я… — не успел Ярун и слова молвить, как получил удар ногой сзади.

Повалили его на землю пятеро громил, да связали заговоренными веревками. Кляп в рот засунули и даже слушать не стали никаких оправданий. Дернулся молодой волхв и понял, что пленен. Сила его чародейская потеряла свою магию, а значит, превратиться в волка теперь не получится.

— Веди его, Кузей, в поселение, — скомандовал главарь. — Пусть с ним старейшины разбираются, да допросят его хорошенько. Вдруг этот навий сын не один пришел, а с полчищем волкодлаков.

— Может, мы его того… туточки?.. — Кузей провел большим пальцем по своему толстому горлу, мол, порешим в поле и дело с концом. — Зачем смерть в поселение тащить?

— Тебе лишь бы всех неугодных порешить! — отмахнулся Маклай. — Поведем к старейшинам, сказал! Это уже не наше дело!

— Дык как же не наше, когда вон в соседних селениях малые чада прямо из-под носа мамок исчезают? А может, их волкодлаки и жрут! — Сильно дернул за веревку Кузей и рванул на себя пленника так резко, что тот еле на ногах устоял.

— Сказано было, что кикиморы лютуют. Волкодлаки тут не при чем, — вмешался в разговор еще один из работников поля.

— Вот я и говорю, — молвил Маклай. — Старейшины мудрее нас, пусть и разбираются!

Спорить долго не стали и повели плененного волхва в поселение на суд к старожилам. Ярун сопротивляться не стал и решил следовать за мужиками, а заодно и узнать, кто детей малых похищал, да смертным жизни не давал. А еще можно было время потянуть, чтобы выждать определенного момента и сбежать.

***

Перед Яруном медленно открывались тяжелые высокие дубовые ворота. Под напором нескольких молодцев, что упирались ногами в сырую землю, а руками в деревянные перекладины, воротины с большим трудом двигались в разные стороны.

«Такие ворота даже хороший таран выдержат!» — подумалось волхву.

И это он верно подметил, ведь что ворота, что сам частокол были сделаны на совесть и уберегали поселение от непрошеных гостей, коих развелось в лесных чащобах очень много. Того и гляди собьются в кучи, да нападут, а еще и нежить совсем озверела, в темную Навь все новые души утаскивала. Так что хорошая оборона и защита — это уцелевшие жизни родных и близких. На Яруна в очередной раз нахлынули скорбные воспоминания, ведь от сестер-трясавиц ни один забор с воротами не спасет, какими бы прочными они ни были. Молодой волхв про себя усмехнулся — ловко обхитрила полудница мужиков-работяг, внушив в их бестолковые головы то, что якобы не она настоящее зло, а Ярун. Покуда они все вместе шли в поселение, речи велись об ужасных, злющих, жаждущих кровушки волкодлаках. Особенно тогда они были опасны, когда хищниками оборачивались. Единственное, чего эти бедолаги никак не могли понять: как им удалось пленить чародея-колдуна, еще и самим не пострадать от такой опасной встречи?

«Ай да, молодцы! Хорошо, что веревки заговоренные взяли!» — загордился про себя Маклай.

«Ну мы даем! Самого волкодлака пленили!» — не верилось Кузею.

Однако про полудницу никто и словом не обмолвился, будто этой нежити ни то что в поле, а даже поблизости не было. Хотел бы Ярун все объяснить, так ему не дали. Да и не послушали бы, ведь про род волкодлаков свои страшные легенды ходили, мол, больно эти чародеи кровожадны, а в особенности до детей и юных красавиц. Но это была неправда. Волкодлаки оберегали северные горы от темной Нави, а та очернила их сущность, распространив разные страшилки и небылицы. Так и потерял род волков былое уважение. Про то, как боевые волхвы насмерть сражались с нежитью, давным-давно позабыли. Теперь же волкодлаки сами стали той самой нежитью, от которой спасения никому нет. Приходилось им скрывать свою настоящую сущность, особенно теперь, когда оставшиеся выжившие разбрелись поодиночке и по миру кто-куда.

— Не стоило его все же в селение вести, — с опаской молвил Кузей, когда его очи заметили в толпе пышногрудую девицу в синем сарафане, которая руками теребила толстую косу. — Ну-ка, нежить проклятая, на землю смотри, — пробубнил он и со всей дури залепил Яруну звонкую оплеуху. — А на наших девок даже зыркать не смей, ясно?

Волхв не ответил, он и не мог.

— Будет тебе, Кузей! — осек Маклай. — Пусть старейшины с ним речи ведут! Наказанья придумывают. Нам же его в темнице закрыть надобно, подальше от людских глаз!

Ощутил Ярун сильный толчок в спину, отчего ринулся вперед, споткнувшись о булыжник. Волхв устоял на ногах и двинулся вглубь поселения под громкие проклятия селян, что спешно собирались поглядеть на самого настоящего волкодлака. Мужики с вилами и топорами повыскакивали, детей и женщин за спины задвинули. Видел Ярун в глазах смертных самый настоящий страх, да всем своим хищным нутром ощущал ужас и тревогу. Стал народ заложником этих чувств, поэтому ничегошеньки хорошего тут волкодлаку не светило.