Пусть эта музыка стихнет

Посвящается моим друзьям и приятелям с форумов prikl.ru (prikl.org) и uteha.ru (dragonlance.ru). Вместе мы отлично проводили время

Эля Азова родилась глухонемой: по какой-то причине её нервная система отторгла кохлеарный имплантат⁠1 — акусту. Юстас надеялся: однажды учёные придумают, как помочь его дочери. Однако время шло, и ничего не менялось. Уже три года девочка жила в дальнем крыле городской больницы, где лечили таких же, как она. В мире абсолютного молчания, в глубокой и незыблемой тишине.

Сам Юстас с рождения был окружён музыкой. Где бы он ни находился, в городе или на природе, акуста транслировала в его разум звуковой фон. Запускала бодрые ритмы во время бега; включала лёгкие композиции на досуге; подбирала музыку, чтобы окружающие лучше понимали его настроение, и схожим образом помогала ощущать эмоции других. Акусты давно заменили людям и обычную речь, позволив общаться мысленно.

Поэтому тишина всегда была для Юстаса Азова синонимом одиночества.

Стоя в больничном коридоре и смотря на дочь, он думал: «Эля одинока».

— Я скоро вернусь, — беззвучно сказал Азов, хотя знал, что девочка всё равно не услышит. 

Эля достала из кармана платья бумажный самолётик и протянула отцу. Юстас осторожно снял игрушку с детской ладони.

— Я думаю, — прозвучала мысль врача, — Эля хочет, чтобы вы запустили его в небо.

Юстас кивнул. Он крепко обнял дочь, поцеловал её в щёку и, выпрямившись, помахал рукой. Эля повторила его жест.

Это была их традиция.

Доктор взял девочку за руку, попрощался с Юстасом, и они ушли.

Азов тоскливо посмотрел им вслед. Иногда ему казалось: Эля уже понимает, почему папе нельзя опаздывать на работу. Государственная служба обеспечивала Юстасу медицинскую страховку, которая покрывала не только его лечение при необходимости, но и пребывание дочери в клинике.

Акуста включила «Маленькие крылья⁠2» Джимми Хендрикса⁠3, песню, похожую на серые облака с редкими солнечными разрывами и напоминавшую об исчезнувшем счастье.

Мать Эли умерла во время родов, и Азов мирился с больницей лишь потому, что сам не мог ухаживать за дочерью. Здесь о ней заботились; он навещал её каждый день, а на выходные даже забирал домой.

Так они бывали вместе хотя бы время от времени.

* * *

Юстас приехал на электростанцию к началу смены.

Его отдел следил, чтобы энергия, поступавшая со звуковых концентраторов, равномерно распределялась по городу. Каждый диспетчер знал, откуда в действительности у них берётся электричество, но все молчали, соблюдая подписку о неразглашении. Возможно, ещё и из-за этого знания Азов верил: изобретатели акуст всесильны и однажды найдут способ вылечить Элю.

Он сделал пару дыхательных упражнений, чтобы отрешиться от мыслей о дочери, и имплантат, помогая ему настроиться на работу, включил бодрую и энергичную композицию раннего Карлоса Сантаны⁠4.

Однако едва Юстас склонился над дисплеями, в диспетчерскую заглянул Яков, коллега, дежуривший по утрам.

— Привет! Слушай, нам тут от прабабки наследство досталось… Тебе старьё не нужно? Надо выкидывать, а так — вдруг пригодится? Айда на обеде глянем?

Азов посмотрел через плечо. Он не любил Якова, потому что тот постоянно трындел о своей благополучной семье, и не хотел с ним никуда идти. Но коллега, как обычно, не заметил его настроения и, видимо считая, будто Юстас всегда и заранее на всё согласен, весело добавил:

— Твои парни уже «за»!

— …ладно, — вздохнул Азов.

— Да не делай ты такую рожу! Скажу жене, чтобы готовила обед на всех!

Яков не оставил ему шансов отказаться. И, шагая с коллегами в сторону образцово ухоженного таунхауса, Юстас придумал себе причину для визита. В закромах покойной прабабки могла обнаружиться какая-нибудь приятная безделица для Эли.

Однако на самом деле там не нашлось ничего интересного, кроме пары уродливых фаянсовых статуэток, одноглазого медведя с пуговицей на животе и бумажной книги.

Не скрывая удивления, Азов взял её в руки. Сегодня в мире читали только чертежи. Остальную литературу давно перевели в удобный для доступа с акуст аудиоформат.

Ощущая, как непривычно визуально складывать буквы в значимые слова, Юстас беззвучно произнёс: «Ухов С. П. «Речевые патологии⁠5».

Хмыкнув, он погладил большим пальцем шероховатый переплёт.

— Откуда это у тебя?

— А? — оглянулся Яков. — У моей ненаглядной — целая династия врачей! Да, милая?

Она что-то ответила ему с кухни, но Юстас прослушал.

— Я возьму?

— Бери, конечно, — коллега без интереса отмахнулся. — Разобрались, парни?.. Айда обедать!

Следующие полчаса были для Азова как долгая командировка в ад. Коллеги нахваливали борщ, хозяйка — свои фиалки, а Яков, ни на минуту не затыкаясь, рассказывал, какие распрекрасные у него близнецы.

Изобразив на лице подобие интереса, Юстас попросил акусту приглушить канал беседы, поставить фоном старого доброго Нопфлера⁠6 и вышел в сеть. Он хотел найти сведения об авторе книги, но с удивлением ничего не обнаружил и вернулся к разговору за столом.

Когда все отправились разгулять обед в парке, Юстас оделся первым.

Коллеги шли, обсуждая спортивные новости, а он, не вникая в их разговор, листал книгу. За последние три года Азов прослушал немало статей о болезни дочери, но отказывался сдаваться и верил, что не всё ещё потеряно.

Снова прочитав название и решив тщательно ознакомиться с текстом на досуге, Юстас убрал книгу в сумку и заметил на её дне что-то белое.

— Погодите минуту, — он достал бумажный самолётик.

— Дочь? — сочувственно спросил Яков.

Сказал бы Юстас, куда тому засунуть свою фальшивую жалость, но им ещё было вместе работать. Акуста попыталась втиснуть в его мысли мерзкое умиротворяющее позвякивание. Он попросил её заткнуться, улыбнулся коллеге и осмотрелся в поисках удобного места.

Взгляд Юстаса сразу упал на заросший мхом большой камень. Внизу текла река, а вокруг тянулись вверх чёрные сосны и зелёная осока. Подстроившись под пейзаж, имплантат включил звуки природы: шепотки ветра в игольчатых кронах, журчание воды и задорный стрёкот кузнечиков.

Юстас подошёл к валуну, запрыгнул на него, глубоко вдохнул пропитанный хвоей воздух, размахнулся и изо всех сил швырнул самолётик к облакам.

Бумажная игрушка, подхваченная ветром, унеслась в небо. А ботинки Азова скрипнули по влажному мху, и он грохнулся на спину, ударившись затылком.

Акуста жалобно пискнула.

Юстас не сразу понял, что произошло. Он помотал головой, отгоняя вспыхнувшие перед глазами яркие пятна, и порванный шнур имплантата хлестнул по шее. К нему подбежали коллеги, начали размахивать руками, что-то объясняя, но Азов ничего не услышал. Он нахмурился, пытаясь различить хоть звук, и… вдруг осознал: вокруг — тихо.

Очень, очень тихо.

Лишь непривычно, без электронного эха, бурлила на шиверах река, скрипели деревья и шуршала одежда безмолвно жестикулировавших коллег. Вдалеке надрывалась кукушка.

Азов коснулся уха и посмотрел на оставшуюся на пальцах кровь.

Яков испуганно округлил глаза. Он знаками попросил Юстаса подождать и убежал за машиной.

* * *

Яков привёз Азова в больницу. Медсестра отвела пациента в блок, соседний с тем, где лечили Элю. Она объяснила жестами, что доктор скоро подойдёт, и Юстас дважды кивнул ей, показав — всё понял. Потом сел на стул и прижал к уху обезболивающий компресс.

Виски ломило, в голове звенело. Азов закрыл глаза, ощущая себя новорождённым младенцем, не способным ни фильтровать шум, ни менять музыку, ни говорить с людьми.

Глухонемым.

Только мир, в котором он себя обнаружил, оказался заполнен вовсе не молчанием и глубокой тишиной, а невероятно интересными микрозвуками. Представления Юстаса перевернулись вверх тормашками. Он теперь не знал, что и думать об акустах. Мысли бурлили в голове, но Азов никак не мог составить из них цельную картину без привычного и всегда настраивавшего его, точно скрипку, имплантата.

— Та! — воскликнул детский голос. — Ты!

Чуждый звук заставил Азова открыть глаза.

— Ты! — повторил ребёнок, и, повернув голову, Юстас увидел Элю.

Она потопала к отцу, рыча, фырча, хихикая, и тот, не в силах поверить в происходящее, приоткрыл рот и уронил компресс.

Эля засмеялась, протягивая к нему ручонки, и Азов, потрясённо смотря на дочь, сполз со стула и опустился на колени. Впервые за всю её короткую жизнь Юстас услышал, как Эля «говорит»: лопочет невнятную абракадабру, стучит ножками, хлопает в ладоши.

Крепко прижав девочку к себе, он уткнулся лицом в светлые волосы.

«Эля, милая…» — подумал Азов и попробовал назвать её имя вслух.

Однако язык онемел, нёбо свело, и напряжённое горло хрипло выдавило лишь «э», «л» и «а».

У Юстаса сжалось сердце. Дочь смущённо фыркнула, смяла пальчиками юбку и затеребила подол, поглядывая на отца. Он приложил пальцы к своим губам, потом коснулся её губ и заплакал.

Позади раздались шаги. Подошли доктор и медсестра. Они остановились, недоумённо смотря на пантомиму отца и дочери. Заметив их, Юстас понял, что просто обязан всё объяснить.

Он встал, несколько раз ударил себя в грудь, показал на дочь и, широко раскрывая рот, просипел: 

— Э! Л! А!

Врач удивлённо приподнял брови и, ничего не поняв, указал пациенту на процедурный кабинет. Юстас отрицательно помотал головой и яростно закивал в сторону дочери.

Эля замерла, ощутив, что происходило нечто важное, а доктор утомлённо посмотрел на медсестру. Та достала из кармана электрошприц и решительно взяла Азова за руку.

Серебристый щуп коснулся его запястья. По телу Юстаса скользнул почти неощутимый импульс, и мир поплыл перед глазами. Он зажмурился; не желая сдаваться, схватил медсестру за плечи. Доктор наверняка решил, будто у пациента срыв из-за удара головой и отключения акусты. Азов непременно хотел рассказать, как же тот ошибался.

Никакой истерики. Обыкновенные слёзы радости.

Юстас просто был рад услышать Элю.

Просто… был рад… услышать… свою дочь.

* * *

— Спайка... Соединение восстановлено... Акуста включена... Показатели стабильны… Источник в сети... Субъект обнаружен на общей энергетической карте…

На холодном синем фоне век мелькали тёмные пятна, и пациент улавливал то позвякивание инструментов, то писк аппаратуры, то шорохи медицинских халатов и гулкие шаги.

Потом его обволокла плотная, как вата, тишина, и приятный женский голос произнёс:

— Юстас Богданович, добро пожаловать. Начинаю настройку системы. Запуск звукового теста. Раз, раз-раз…

* * *

Мы были в ожидании лета…

Я до сих пор живу тем днём.

Хочу лететь туда, и в нём

Я до сих пор в ожидании лета⁠7…

Юстас проснулся под Криса Риа⁠8 и заслонился рукой от лившегося в окно палаты солнца. Он лежал на удобной койке, рядом вертелась Эля, а медсестра убирала пустую капельницу.

Заметив, что пациент очнулся, сиделка улыбнулась, и акуста благожелательной трелью передала Азову её настроение.

— Добрый день, — привычно, мысленно, произнёс Юстас.

— Добрый день, как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Когда меня выпишут? 

— Завтра, — ответила медсестра. — Мы оформили больничный лист, чтобы вы отдохнули несколько дней.

Её слова вызвали у Юстаса вспышку памяти.

Он до мельчайших деталей вспомнил вчерашний день и растерянно посмотрел на Элю. Дочь открыла рот, но Азов вновь её не слышал.

Мысль, что прекрасные и мелодичные акусты, которые объединили всех на земном шаре, стали между ним и дочерью звуконепроницаемой стеной, настигла Юстаса, точно пуля, — неожиданно и пробив насквозь.

Он взял Элю за руку, посмотрел в глаза и беззвучно пообещал, что обязательно ещё не раз с ней поговорит. Та словно услышала, завертелась и заулыбалась, а когда врач пришёл её забрать, поцеловала отца на прощание. Доктор справился о самочувствии пациента и увёл Элю с собой.

Юстас подождал, пока за ними закроется дверь, и нырнул в сеть в поисках статей о звуковой речи.

Как обычно, он сразу нашёл десятки упоминаний о болезни дочери и несовместимости акуст с некоторыми типами нервных систем. Азов не единожды прослушивал эти материалы и быстро проматывал, пытаясь обнаружить хотя бы упоминание об устройстве речевого аппарата.

Ничего. Пусто.

Словно любые сведения о том, как говорить вслух, тщательно вычистили.

Мысль, которую Юстас старательно отталкивал от себя с первого дня работы на электростанции, сверлом ввинтилась в разум.

Он знал, что звуковые концентраторы собирали энергию человеческих эмоций, и понимал, насколько важно оставаться частью системы, — частью придуманного гениальными учёными вечного двигателя.

Именно поэтому людей на протяжении поколений приучали к акустам. Показывали, как удобна безмолвная речь и как легко повысить собственную эффективность с помощью музыкальных стимулов. Заставляли забыть, что раньше общение было другим. Отучили говорить, направили в будущее по пути, гарантировавшему неистощимый источник энергии на контролируемых имплантатами чувствах.

Всё ради них. Всё ради ресурсов.

Осознание, что у него отобрали возможность просто поговорить с дочерью, застряло в горле Юстаса горьким комком. Он отключился от сети, уставился в потолок и, бессильно сжав кулаки, пожелал, чтобы эта чёртова музыка стихла.

На миг акуста замерла, а потом продолжила наигрывать «В поисках лета».

Под эту песню обожала просыпаться его жена. Она не простила бы ему несчастье Эли.

* * *

Прошло три месяца.

Всё было почти так же, как прежде.

По будням Юстас навещал Элю, ехал на работу, возвращался домой. По выходным — забирал дочь к себе и отвозил куда-нибудь погулять. Однако Азов больше не искал способов её вылечить, поняв, что из них двоих глухонемой — только он. Акуста вернулась в его жизнь после операции, вновь поднявшись Великой звуковой стеной между ним и Элей.

Постепенно план, как разрушить эту стену, обрёл в голове Азова чёткость.

Когда-то ему доводилось прослушивать статьи о людях, которые порвали с акустическим обществом и жили вдали от городов. Бунтари, беглецы... «Преступники», — добавляли некоторые. Отщепенцев осуждали, над ними смеялись, их пытались насильно включить в систему, и лишь благодаря небольшим группам правозащитников они продолжали сохранять свою независимость как «традиционные поселения».

Раньше Юстас не понимал этих дикарей. Теперь же он видел в них единственную надежду обрести мир, где его дочь сможет говорить.

Целый месяц Азов готовился к побегу, а по вечерам учился говорить, с трудом вникая в непривычные, напечатанные, слова «Речевых патологий». Он не слышал, как звучит его голос со стороны, но болезненные ощущения в гортани приносили ему удовлетворение и всё сильнее укрепляли уверенность в принятом решении.

Никто и ни в чём не заподозрил Юстаса. Его всегда считали благонадёжным сотрудником из-за страховки, в которой нуждалась Эля. Поэтому он легко написал нужные программы и в одну из своих смен незаметно загрузил их в систему электростанции.

В день икс Юстас попросил Якова заменить его и взял отгул.

Прощаясь, Азов с сожалением подумал, что не сможет извиниться перед коллегой за свою диверсию. Юстас давно ему завидовал: благополучному мужу, счастливому отцу и просто человеку, у которого было всё, чего сам Азов лишился после смерти жены.

Стоя на пороге отдела мониторинга и распределения энергии, он какое-то время задумчиво рассматривал Якова.

Тот обернулся, приподняв брови:

— Ты что-то забыл?

— Нет. Вроде нет…

Азов вышел, расписался на КПП⁠9, сел в машину, завёл двигатель, посмотрел на детскую фотографию в уголке лобового стекла и поехал в больницу.

Он заберёт радужный мир Якова ненадолго, — всего на сутки, а может, и меньше — но этого хватит, чтобы сделать Элю счастливой. В глубине души Юстас понимал, что ничего не должен коллеге, как тот не был обязан молчать о своих умницах-близнецах в его компании.

Припарковавшись у больницы, Азов вошёл в стерильно белый холл.

— Добрый день. У меня сегодня выходной, и я хотел бы забрать Элю погулять, — сообщил Юстас администратору в приёмной. — Оформите, пожалуйста, заявку. Я подпишу.

Она подняла на него глаза и несколько секунд молчала, прежде чем кивнуть:

— Да, конечно.

Азов прислонился к стене, нетерпеливо постукивая носком ботинка по полу. Имплантат заиграл «Нож с шестью лезвиями⁠10» из «Отчаянного⁠11».

Зажмурившись, Юстас прервал нервирующую мелодию на середине и в тишине с трудом дождался, когда приведут девочку.

Увидев отца, Эля побежала вперёд, и он с облегчением подхватил её на руки. С души Азова словно свалились горы: ему уже начало казаться, что план полетел под откос.

— Когда вы вернётесь? — спросила медсестра.

— К шести, — легко соврал Юстас и понёс Элю в машину.

Заведя мотор, он бросил взгляд на часы. Следовало торопиться. До отключения звуковых концентраторов оставалось полчаса.

«Ещё чуть-чуть, милая», — пообещал Юстас, смотря на дочь в зеркало заднего вида. Она крутилась в автокресле и улыбалась, пытаясь дотянуться ручонками до потолка.

 Мимо промелькнули дома, энерговышки и перечёркнутый указатель на выезде из города. Здесь дорога сразу ныряла в лес и асфальтовой рекой струилась под тёмными соснами.

Азов увеличил скорость, снова покосился на часы и на миг зажмурился.

В следующее мгновение мир обрушился на него водопадом звуков. Юстас услышал рёв мотора и лопотание дочери за спиной.

— Э-л-а, — тихо произнёс он и одной рукой сорвал с головы передатчик акусты. — Э-л-й-а. Эля.

Эля наклонилась к отцу, хотя ещё не знала, как должно звучать её имя, и Азов почувствовал, что готов вновь заплакать. Это было первое слово, которое он выучил по старой книге.

Имя дочери.

Юстасу на ум пришли «Маленькие крылья» Джимми Хендрикса, похожие на серые облака с редкими разрывами. 

Он пригнулся, смотря на небо, и дождевые тучи начали расходиться, проливая на дорогу золото солнечного света.

1 Кохлеарный имплантат — медицинский прибор, протез, воздействующий непосредственно на слуховой нерв (здесь и далее прим. автора).

2 Оригинальное название песни «Little Wing».

3 Джонни Аллен Хендрикс (англ. Johnny Allen Hendrix) [27 ноября 1942, Сиэтл, Вашингтон, США — 18 сентября 1970, Лондон, Англия] — американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

4 Карлос Аугусто Алвес Сантана (исп. Carlos Augusto Alves Santana) [20 июля 1947, Аутлан-де-Наварро] — мексиканский и американский музыкант мексиканского происхождения, гитарист-виртуоз, основатель и лидер группы «Santana».

5 Ухов С. П. «Речевые патологии» — таких автора и книги на самом деле не существует.

6 Марк Фройдер Нопфлер (англ. Mark Freuder Knopfler) [12 августа 1949, Глазго, Шотландия] — британский рок-музыкант, певец, гитарист, автор песен, один из основателей и лидер группы «Dire Straits», также широко известный сольной карьерой.

7 Оригинальное название песни «Looking For The Summer»; в тексте песня представлена в переводе И. Емец.

8 Кристофер Энтон Риа (англ. Christopher Anton Rea) [4 марта 1951, Мидлсбро, Северный Йоркшир, Англия] — британский певец и автор песен, известный своим характерным хриплым голосом и игрой на слайд-гитаре.

9 КПП — сокращение, контрольно-пропускной пункт.

10 Оригинальное название песни «Six blade knife», исполнитель «Dire Straits».

11 «Отчаянный» (исп. «Desperado») — боевик с элементами вестерна режиссёра и продюсера Роберта Родригеса, вышедший на экраны в 1995 году.

Я разрядил карабин в третью за этот день гигантскую сороконожку и без сил опустил оружие. Насекомое рухнуло на песок и тут же исчезло, словно его никогда не существовало.

— Хватило бы и одной пули, — прозвучал слева от меня высокий девичий голос. 

— Да заткнись ты, — устало ответил я.

— Уже молчу.

Я замахнулся на морок прикладом. Оружие прошло сквозь зеленоглазую девчонку с русой косой, никак не навредив. Она вздохнула, убрала руки в карманы легкомысленного платья, развернулась и пошла прочь, шагов через десять растаяв в раскалённом мареве.

— Давай, чудик, блуждай тут кругами… — донеслись издалека её слова.

— Малолетка ушибленная, — огрызнулся я и уныло уставился на свой УАЗ из-под полей шляпы. Бензин кончился; теперь машина была бесполезна.

На душе стало мерзко.

Скажи кому — не поверят. Чтобы я — и застрял на Безлюдной дороге? Всегда ездил по таким местам, как по родному городу.

Что изменилось? Хотел бы и сам знать…

Я достал из багажника пустую канистру и посмотрел её на просвет в надежде обнаружить внутри хотя бы пару капель.

Пусто.

Только закатное солнце просочилось сквозь грязный пластик и грубо пощекотало мой небритый подбородок.

Придётся идти пешком.

Я взял рюкзак и проверил, на месте ли посылка. Закинул внутрь флягу с водой, сухой паёк на три дня и двинулся в сторону темневшего вдалеке города. Именно в него целился указатель, возле которого я и застрял.

Не знаю, откуда у меня взялась мысль, что мне обязательно «туда». Просто это было логично: отвезти посылку на ближайшую почту.

Наверное. Я сомневался, что поступаю правильно.

Если совсем честно, то единственное, в чём я не сомневался, так это в своей работе. Обычно меня за очень хорошие деньги нанимали куда-нибудь съездить или что-либо отвезти.

Посылка в моём рюкзаке была очередным заказом. Только вот я в упор не помнил, от кого она и куда её нужно доставить.

Как так? А почему я, по-вашему, забыл даже собственное имя?

Знаете, Безлюдные места вас выхолащивают. Отбирают воспоминания, чувства — превращают в бездушные пустышки. Морочат головы, обманывая и подсовывая иллюзии, пока вы или не сдыхаете от голода, или каким-то чудом не находите отсюда выход. 

Лишь смельчаки, безумцы и профи вроде меня суются в такие дыры. Смельчаки возвращаются безумцами, безумцам терять уже нечего, а нас... нас Безлюдные дороги не замечали.

Обычно...

Где же я ошибся?

Я обнаружил, что цепочка моих мыслей замкнулась в кольцо, и усилием воли заставил себя вообще ни о чём не думать, сосредоточившись на хрусте песка под ботинками.

Ровно на двадцать шагов.

Затем мне стало чудовищно скучно, и я вспомнил свою яркоглазую галлюцинацию.

Может, стоило позвать её с собой?

Эту идею я тоже прогнал и шёл с редкими привалами до самого рассвета.

* * *

Когда медное солнце поднялось над безжизненными холмами и подкрасило алым прошитые зигзагами статического электричества тучи, я вновь разглядел впереди указатель, свой уазик и девичью фигурку.

Челюсти мигом свело от оскомины, и на плечи навалилась знакомая внеземная усталость.

Что произошло?

Ничего необычного. Я в который раз за последнее время — опять! — оказался у проклятого щита!

Я подавил желание расстрелять столб, подошёл к машине, бросил рюкзак на заднее сиденье и выжидающе уставился на девушку. Обычно она болтала, не затыкаясь, но сейчас стояла, пинала носком тяжёлого ботинка песок и молчала.

Русая зеленоглазка лет пятнадцати на вид. За такую мужики станут драться года через три, а извращенцы, наверное, уже начали. На её лёгком бирюзовом платье белели маленькие парусники.

Кораблики. Посреди раскалённого плоскогорья.

Сдохнуть можно.

Я насупился:

— Опять ты.

— Угу, — беззлобно откликнулась девушка и кивнула на мой рюкзак: — Есть попить?

Я пожал плечами, достал из бокового кармана флягу и протянул своей галлюцинации, хотя отлично понимал, что она даже не сможет взять ту в руки. Была в этом какая-то мелочная мстительность с моей стороны, но Безлюдная дорога бессовестно издевалась надо мной уже третий день, и мне хотелось отплатить ей тем же.

Зеленоглазка твёрдо сомкнула пальцы на горлышке фляги, сделала два глотка и вернула. Я застыл с приоткрытым ртом.

Вот и отомстил.

— Послушай, чудик, — девушка не заметила моего удивления, — я кое-что вспомнила. Мы встречаемся из-за колебаний. Люди в Безлюдных местах, прости за каламбур, создают особые возмущения. Если похожи характеры, или общее прошлое — точно не помню, — то источники начинают притягиваться друг к другу за счёт «совпадающих энергетических импульсов»…

— Ну, вроде бы так и должна работать зона Вихря, — я прислонился к машине рядом с зеленоглазкой и смолк.

Вихрь.

Короткое слово из пяти букв вызвало в памяти живой и яркий отклик. Я вцепился в воспоминание и начал разбирать его по косточкам, докапываясь до сути и быстро наполняя смыслом, пока оно не ускользнуло.

Вихри искажали пространство, создавая вокруг себя Безлюдные места. Хватали любые оказавшиеся рядом образы, приделывали одному голову второго, а третьему — ноги первого и перемешивали в случайном порядке, выстраивая такие чудовищные комбинации, что мутировавшие сороконожки могли показаться милыми пустячками к Новому году.

Я загнул?

Тогда проще. Вихри изменяли реальность и создавали её из того, что вытягивали из своих жертв.

— Ви-и-их-х-хрь, — пропела девушка, будто пробуя слово на вкус. — Ты не знаешь, как выбраться отсюда?

— Как бы тебе сказать... Вихри закручивают мир вокруг себя. Я всегда держался краёв воронки и ездил на пределе, чтобы меня, не дай Бог, не засосало.

— Ясно... — грустно ответила зеленоглазка.

Я покосился на неё и впервые подумал, что она может быть настоящей и живой, — такой же застрявшей здесь неудачницей, как дядька на уазике. Наверняка отбилась от своих и потерялась.

Интересно, какой идиот додумался притащить на Безлюдную дорогу ребёнка? 

— Впрочем, есть у меня одна идейка. Попробуем после заката, — я подмигнул ей. — Есть хочешь? 

— Голодная как волк, — девушка робко улыбнулась.

Мне стало стыдно. Я ведь ещё вчера гонял её прикладом.

* * *

До вечера мы проторчали в тени машины — никто из нас не захотел лезть в салон-душегубку. Зеленоглазка дремала на моей куртке, а я спал прямо на земле, вымотанный ночным переходом. В семь мы перекусили и, едва солнце село, пошли не к городу, а от него.

Вот и вся моя гениальная идея. Я вспомнил историю одного парня, который использовал притяжение Вихря, дошёл до самой воронки, а потом, чтобы выбраться из Безлюдного места, двинулся против направления её вращения. И, вы не поверите, у него получилось!

Нет, этим везунчиком был не я. Зато я не ошибся, решив положиться на его опыт. Если вчера меня словно тянуло обратно к указателю, то сейчас нас, напротив, непреодолимо влекло вперёд. Мы шли, точно подгоняемые попутным ветром, и первый привал сделали очень нескоро.

Моя спутница села на песок. Её ноздри раздувались, дыхание было тяжёлым, чёлка прилипла к вспотевшему лбу. Она устала, но не жаловалась, и я, доставая пайки, невольно проникся к ней уважением.

— Чудик, а что это за коробка у тебя в рюкзаке? — зеленоглазка взяла у меня флягу, смочила губы водой и ткнула пальцем в свёрток.

— Сказали доставить...

— В город? — девушка мотнула головой в сторону фиолетовой громады.

— Возможно, — я не стал делать вид, будто помню, куда мне надо. — А тебя сюда как занесло?

— Я не знаю, — ответила она и нахохлилась, принявшись теребить кончик косы. 

Коса у неё была роскошная. Красивого песочно-русого цвета, блестящая и тугая, как канат.

Я понял, что расстроил девчушку, и вздохнул:

— Прости.

Зеленоглазка надула губки. Я всмотрелся в её профиль и с удивлением понял две вещи. Во-первых, ей не пятнадцать, а двадцать с приличным хвостом. А, во-вторых, мы уже встречались где-то годиков восемнадцать назад. Бард, певичка, актриска. Она выступала в баре на окраине того, что когда-то было Петербургом; потом укатила по своим делам дальше на восток.

— Малявка, ты, случайно, никогда не пела?

Девушка уставилась на меня, и я увидел в глубине её глаз то самое: воспоминание. Миловидное личико на секунду приобрело задумчивое выражение, затем озарилось улыбкой. Зеленоглазка и вправду что-то вспомнила, но я совсем этому не обрадовался.

Знаете почему?

Восемнадцать лет назад. Мы встречались чёртовых восемнадцать лет назад. Скорее всего, она торчала здесь столько же, а, значит, давно умерла.

Всё-таки я разговаривал с мороком, и наверняка сам дорисовал все нужные мне реалистичные детали. Вихрь же лишь любезно оживил мои грёзы.

Я замотал головой, отказываясь верить доводам разума.

— Эй, чудик, ты чего? — растерялась девушка.

— Н-нет, н-ничего... — я быстро придумал, что ей ответить, и махнул рукой на видневшийся слева уазик. — Он от нас то с одной стороны, то с другой, хотя мы не сходили с дороги.

— Мы движемся по кругу и приближаемся к центру. Так и должно быть, правда?

— А... ага.

— Послушай, — она подалась вперёд, и её глаза задорно блеснули, — я вспомнила, что меня называли «Птенчик». Здорово, м? 

— Птенчик? — переспросил я, отстраняясь от плохих мыслей. — Тебе идёт. Ну, голосок у тебя такой прикольный. Воркующий.

Девушка весело засмеялась.

Мне же удалось выдавить из себя только кислую улыбку.

Птенчик. Да, это имя и мелькало на тех афишах. Похоже, девчушка навсегда застряла на Безлюдной дороге сразу после отъезда из Петербурга.

Обидно до слёз.

Странно, но я подумал, что без её компании мне было бы хуже. Ведь именно она натолкнула меня на мысль о Вихре. 

Я эгоист? Даже не буду спорить.

Но я не мог просто сказать ей: «Знаешь, миляга, но, кажется, ты умерла».

Поэтому молча разломил плитку сухого пайка и протянул Птенчику половину.

* * *

Мы нашли Вихрь перед утренними сумерками. Реальность дороги закрутилась в тугую спираль и упёрлась в него вместе с нами. Казалось, мы почти не отошли от того пятачка, где были: и указатель, и уазик, и город остались на прежних местах — но всё вокруг неуловимо изменилось, и глубокий котлован впереди возник будто из ниоткуда.

Птенчик, которая развлекала меня незамысловатыми песенками с тех пор, как вспомнила капельку своего прошлого, прекратила насвистывать и выдохнула:

— Ого!..

Я, помедлив, кивнул.

Мы стояли на краю багровой впадины со спёкшимися в стеклянные бритвы блестящими краями. О чём-то таком мне и рассказывали. Внизу чернели руины раскуроченного взрывом здания. Окна щерились осколками, оплавленные арматуры напоминали скелет мутировавшего урода, и из внутренностей, из недр этого монстра, поднимался Вихрь.

Его хвост терялся на дне котлована, а раструб упирался в небеса, выплёвывая беспросветные тучи. Смерч вращался с завораживающей ленью господина Безлюдного места, перемешивая в своей туше алые звёзды песчинок, голубые снежинки электрических разрядов и высосанные из жертв воспоминания.

Каким-то шестым чувством я осознал скрывающуюся в Вихре опасность, и он, словно прочитав мои мысли, мягко и вкрадчиво потянул меня к себе.

Я попятился, Птенчик крепко сжала мою руку и крикнула, перекрывая вой ветра:

— Ну что, попробуем твой план?!

— Давай!

Я указал подбородком, куда нам идти, и прищурился, разглядывая мою зеленоглазку. Интересно, что с ней станет, когда мы выйдем? Она вернётся блуждать по Безлюдной дороге или просто растворится в Вихре и исчезнет?

Жаль, что я не мог ничего для неё сделать. Лишь похоронить заваля... нет, покоившиеся где-то в округе кости.

«Завалявшиеся», — так я сказал бы о ком угодно, только не о ней.

Мы направились против движения Вихря, согнувшись и прикрываясь от летевшего в лица песка. Я одной рукой придерживал шляпу, которую ветер так и норовил сорвать с головы и утащить в воронку, а другой — Птенчика. Она шла, прижимаясь ко мне, и яростные воздушные плети задирали ей юбку, обнажая грязные коленки.

«Ничего, прорвёмся, — зло подумал я. — Вернусь, доставлю посылку, и...»

Закончить я не успел.

Вихрь взревел, изогнул своё громоздкое песчано-электрическое тело и крутанулся в котловане, заставив стеклянные склоны пойти трещинами. Птенчик вздрогнула, прильнув ко мне ещё сильнее, а я почувствовал, как земля под нашими ногами закачалась и захрустела.

Ветер вцепился в нас, как безумный, и потащил во впадину.

— Держись! — успел крикнуть я девушке, и мы заскользили вниз, разбрызгивая искрившееся крошево осколков.

Я одной рукой сдёрнул карабин с плеча, упёрся прикладом в бедро и выстрелил в Вихрь.

Зачем? Дьявол его знает...

Почему-то тогда это показалось мне гениальной идеей, хотя на деле я только потратил время и потерял оружие. Ветер вырвал у меня карабин и швырнул в пасть котлована, а пуля бесследно канула в смерч.

Нас с Птенчиком проволокло по камням, и я саданулся затылком о большой булыжник. Алые песчинки перед моими глазами вмиг стали розовыми, а звон в ушах перекрыл гудение Вихря. 

Но, что самое худшее, я отпустил девушку.

Она пискнула:

— Чудик! — и поехала вниз, борясь с ускорением воронки и пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Я оттолкнулся руками и заскользил следом.

Мир в моём сознании танцевал диско, отказываясь складываться во внятную картинку; череп гудел, ладони нещадно саднило, но времени жалеть себя у меня не было. С трудом поднявшись на ноги, я прыгнул вперёд и в акробатическом рывке поймал Птенчика за руку.

Нас швырнуло к обломку стены.

Я уцепился за край и, оказавшись в относительной безопасности, начал вытягивать девушку.

В ту же секунду Вихрь снова крутанулся. Птенчик взвизгнула, и я увидел, как зелёная лента, точно змея, самостоятельно выпуталась из её косы и нырнула в жерло смерча. Русые волосы взметнулись переливавшимся шлейфом, а летнее платьишко рассыпалось разноцветными квадратиками.

«Нет, пожалуйста, не сейчас!» — взмолился я.

Не знаю, из-за чего я так в неё вцепился. Я ведь ещё полночи назад понял, что она — морок.

Просто Птенчик была такой настоящей… такой живой... Наверное, поэтому мысль о том, чтобы разжать пальцы и отпустить её, казалась мне дикой. Вот вы сами смогли бы вырвать руку помощи у висящего над пропастью человека, дав ему упасть и сгинуть?

Я крепче сжал маленькую ладошку, но Птенчик рассыпалась, точно конфетти.

В зелёных глазах вспыхнул испуг. Превратился в ужас, затем — в отчаяние. В осознание, кто она.

И в чёрных озёрах зрачков сразу погасли задорные блики.

Что это было? Любовь к миру? Радость существования? Воля к жизни?

Не знаю, как описать.

Там остался только я — старый хмурый небритый дурак, потерявший шляпу.

Последние пиксели выскользнули из моих пальцев и светлячками затерялись в багровой бездне.

А я с ненавистью упёр взгляд в Вихрь, не в силах поверить, что он отобрал её у меня.

Внутри смерча вращались монстроподобные звериные силуэты, человеческие фигуры, фрагменты пейзажей, которые я прежде находил лишь на старых фотографиях, и полуразмытые лица — всё то, что он вобрал в себя за годы существования и из чего создал Безлюдное место. Отвратительный парад гротескных копий под аккомпанемент ветра, свиста песка и стрекотания разговоров из глубины воронки.

Меня наполнила незнакомая раньше ярость, и я вдруг вспомнил...

Вспомнил! Зачем я здесь и что за посылку и кому должен был доставить!

Свёрток предназначался Вихрю. Вихрю, который возник там, где когда-то стояли сервера какого-то очередного микросхемного мозга прошедшей кибер-эпохи.

Прошедшей…

Птенчик, рассыпающаяся на пиксели…

Искусственный интеллект думал, что так помогает нам обрести бессмертие.

Ну и дурак.

Именно благодаря этому нас покорила виртуальная реальность. Подсовывала казавшиеся настоящими и живыми трёхмерные картинки наших друзей, родных и кумиров — заставляла к ним привязываться. Манипулировала, вынуждала играть по собственным правилам и выстраивала из нас, как из «ЛЕГО», своё справедливое, логичное, идеальное общество.

Когда все одумались, было уже поздно.

Осталось лишь бомбить серверные корпораций, выжигая саму суть, — информационные сердца сети. На местах взрывов появлялись Вихри, ожившие и мутировавшие останки того врага, против которого мы восстали. Неуправляемые, жрущие чужие сознания и возрождающие виртуальную реальность на ровном месте уже без электроники.

Я перекинул рюкзак на одно плечо, вынул свёрток и разодрал упаковку. В моих руках оказалась маленькая металлическая коробочка с единственной кнопкой наверху — и на память обрушилось такое цунами воспоминаний, что мне показалось, будто мозг взорвётся от перенапряжения.

Да...

Я ощутил себя хозяином положения, мстительно посмотрел на Вихрь и помахал ему устройством. В ответ воронка закрутилась быстрее, словно почувствовав свой близкий конец.

Меня разобрал злорадный смех.

Я хищно оскалился, зажал кнопку, выкатился из-за стены и помчался навстречу Вихрю. Всё вокруг завращалось, и реальность затрещала по швам, опадая драными лоскутами.

Если честно, то выжить после этого я и не надеялся.

* * *

Но всё-таки я выжил. 

Рыжее солнце настойчиво пробивалось сквозь ресницы. Я неохотно открыл глаза и посмотрел на мир через растопыренные пальцы.

Серо-красных туч над моей головой больше не было. Только лазурное небо в белом пухе облаков и склоны котлована, поросшие пронзительно изумрудным мхом и самоцветами вьюнков.

Передатчик лежал рядом. Я покрутил в руках бесполезный теперь прибор и издал нечленораздельный торжествующий вопль.

Я справился! Справился, чёрт возьми!

Справился!!! 

Эхо моей радости заметалось по впадине, лягушонком скача по камням, погнутым арматурам, обломкам стен и безжизненным коробкам серверов. Потом унеслось к солнцу.

Я попробовал встать. Левое колено хрустнуло как неродное, шею свело. Всё болело, и по телу саднили десятки мелких порезов, забитые песком и стеклянной пылью. Я осторожно коснулся затылка: кровь спеклась в настоящий шлем — рана отозвалась беспощадной болью.

Удивительно, что я ещё держался на ногах.

Подобрав с земли чудом уцелевшие шляпу и рюкзак, я медленно полез вверх по склону.

Каждое движение давалось с трудом. Меня то и дело начинало мутить, голова кружилась, но я не хотел задерживаться во впадине больше ни на минуту. Под руками оказывались то избежавшие терраформирования и сохранившиеся ещё со времён бомбёжек глыбы спёкшейся в стекло земли, то кости. Черепа, ключицы, рёбра — единственная память о тех, кого Сеть заманила в свою паутину, скопировала, а затем прикончила в настоящем мире.

Среди них наверняка лежали и кости Птенчика. Я вздохнул и мрачно сплюнул.

Потом подтянулся на руках и, перевалившись через край впадины, оказался на холмистом просторе Валдайского плоскогорья. Мой УАЗ стоял на дороге, всего в ста метрах, и я похромал к нему.

Ничего, скоро мы вернем себе и Урал, и Камчатку, и Байкал, и нигде больше не останется Безлюдных мест. Я и такие же сорвиголовы-добровольцы вроде меня, безумцы и фанаты свободного мира, уж постараемся доставить подавители Вихрей, куда надо.

Немного осталось...

Как я подписался на это? Спросите чего полегче.

Я ведь раньше был простым водилой, который всего-то и хотел сколотить себе состояньице на спокойную старость. Пока не увидел объявление Терраформирующего корпуса. Они превращали изуродованную войной землю в то цветущее и зелёное чудо, которое мы, казалось бы, навсегда потеряли.

Вот и вызвался волонтёром. Разве можно стоять от такого в стороне?

Я доковылял до машины, поднял пустую канистру и вздохнул: бензин кончился взаправду.

Указатель до сих пор показывал на Валдай, и я решил обработать раны, дойти до города пешком, а затем вернуться за машиной.

Видимо, раньше мне удавалось так легко проскакивать Безлюдные дороги потому, что приезжал без аппаратуры. Стоило заявиться с подавителем, как Вихрь сразу почувствовал угрозу и сцапал грязными ручонками прямо на подъезде, затянув поглубже.

Испугался, факт.

Чтоб вы в могиле перевернулись, создатели искусственного интеллекта!

Я раздосадовано пнул ни в чём не повинный камешек и вдруг услышал рёв мотора. По дороге в сторону Валдая неслось плотное облако пыли, из которого вырвался подранный и видавший виды оранжевый «Патрол».

Я отчаянно замахал ему руками. Вскоре машина затормозила рядом.

С водительского места спрыгнула невысокая женщина лет сорока с коротко подстриженными седыми волосами и пистолетом в руке.

Правильно, безопасность в первую очередь.

Я показал ей пустые ладони. Она расслабилась, убрала оружие в кобуру и скользнула по мне пристальным взглядом.

— Что, Терраформирующий корпус уже и сюда добрался?

— Ага, — я с облегчением выдохнул; по крайней мере, меня подвезут, — только что заделал дыру.

— Круто. Всегда ненавидела это место.

— Возьмёшь меня на буксир?

— Дристопёр, что ли? — спросила женщина, пренебрежительно покосившись на мой УАЗ.

Я обиделся, но кивнул. Ну да, её тачка мощнее и круче, зато моя — патриотичней.

— Не проблема, в общем-то. Трос есть? 

— Конечно.

— На заднем сидении аптечка. Ты как из ада вылез...

— С... спасибо, — я поперхнулся от подобной «любезности», хотя насчёт ада она не ошиблась.

Я подлатал себя, и мы какое-то время провозились, цепляя мой уазик к её внедорожнику. После я забрался в свою машину, блаженно вытянулся на водительском сиденье и прикрыл глаза. В «Патроле» зарычал мотор, и фоном щёлкнул проигрыватель. Заиграло что-то старое, полное ностальгии по довоенным временам и почти классическое.

— Это?!.. — я высунулся из машины.

— Эдит Пиаф⁠1! — незнакомка показалась из окна.

— Птенчик?

Она вдруг громко засмеялась, и я уязвлённо почувствовал себя круглым невеждой. 

— Прости, — женщина весело прищурилась. — Вообще-то, Птенчик — это я. Эдит Пиаф называли «Воробушком».

Я вонзил в неё недоверчивый взгляд. На долю секунды мне даже показалось, что со мной всё ещё продолжает играть Вихрь.

Но нет. Лицо моей спасительницы хранило отпечаток знакомых черт, а глаза — прежнюю искристую зелень малахита.

Она в ответ неловко улыбнулась и как-то застенчиво повела плечами.

— Я часто выступала в юности, играла на гитаре. Ты мог обо мне слышать. А потом как раз здесь застряла в Вихре, еле выбралась и... не знаю. Не могу с тех пор петь. Хорошо, что вы, горячие головы из Корпуса, не боитесь разбираться с этими Безлюдными дорогами.

Я удержался от желания выбраться из уазика и сдавить женщину в объятьях. Только прошептал, как идиот:

— Сожалею... — снова откинулся в кресле и беспомощно добавил: — Может, поговорим об этом в городе? Ну, вдруг тебе хочется рассказать и всё такое...

— Посмотрим, — уклончиво ответила Птенчик. — Ты, давай, не отвлекайся. А то ещё въедешь в меня.

— Угу, — я хмыкнул.

Вон оно как... Если Вихрь лишил её голоса, неудивительно, что она — прошлая, вывела меня точно к котловану. Поговаривали, что даже в цифровых неполноценных оттисках оставалось то самое, человеческое, восстающее против несправедливости и рвущееся прочь от суррогатной жизни.

Или... Иногда мне казалось, искусственный интеллект просто хочет умереть, понимая сам всю бессмысленность своего существования.

Я смежил веки и подумал, что обязан Птенчику жизнью. 

«Патрол» тронулся вперёд.

1 Эдит Пиаф (франц. Edith Piaf) [19 декабря 1915, Париж, Третья французская республика — 10 октября 1963, Грас, Франция] — французская певица и киноактриса. Получила прозвище на французском арго «пиаф», «воробушек».

Тропинка начинается у подножия, вьётся между камней, чахлых кустов и сосен, поднимается к вершине. Вершина упирается в облака, и самый её край, поросший эдельвейсом, срезан ровно, как скальпелем.

Плато величиной с ладонь великана. Три стула: на первом — мальчик лет четырёх, на следующем — женщина с кошкой на коленях, на последнем — старик, седой, словно февральский океан.

Голос с небес:

— Назови самого мудрого среди них.

Яна Верс поднималась сюда несколько часов в неудобном викторианском платье, в белых носках вместо обуви, не обращая внимания на говорящие цветы и кроликов в очках; перешла вброд чёрно-белую реку. Мимо неё мелькали проткнутые копьями призрачные шахматы и проносились салатовые поросята. Она ожидала увидеть в конце что-то безумное, а оказалась перед школьной загадкой.

Верс раздражённо закрывает глаза, произносит:

— Мальчик, — и её виски будто пронзают тысячи крохотных игл.

По небу веером расходятся помехи, протяжный писк взлетает до воя — короткое замыкание сознания, и Верс возвращается в реальность.

* * *

Верс открывает глаза.

Сергей Ленсов сидит в кресле возле бара; в тёмно-карих глазах скачут сумасшедшие искры, губы растягивает ехидная улыбка. Верс и Ленсов — коллеги и работают над одним проектом, но девушке до его уровня ещё расти и расти.

— Хочешь выпить? — миролюбиво спрашивает Сергей и, не дожидаясь ответа, тянется к банке с пивом.

Сергей, специалист по охранным системам, не любит лишний раз выглядывать на улицу, ходить пешком, а рубашки гладит исключительно из необходимости выглядеть прилично в офисе. Он высокий, но полноватый, носит очки и щурится. Пару месяцев назад начал лысеть и теперь из-за этого стесняется себя ещё сильнее, чем прежде.

Однако Верс не обращает внимания на подобные мелочи. Она замечает лишь его улыбку, умение разговаривать на любые темы и талант слушать.

— Подожди, — Верс бескомпромиссно отодвигает пиво на край стола. — Что это за барьер? Уж точно не на продажу.

— Личный, — Сергей продолжает улыбаться, делает глоток и стучит безымянным пальцем по виску для наглядности.

Помедлив, Верс понимающе кивает.

Они живут в мире, где тридцать лет назад самым быстрым процессором стал человеческий разум, а самым надёжным носителем информации — человеческое сознание.

— Работал над ним последний год.

— Что за идиотская загадка в конце?

— Хочешь подсказку?

Верс хмурится. Она резким движением пальцев открывает банку, но пить не спешит.

— Значит, всё сложно?

— Нет — для тех, кто знает меня хотя бы немного, — Сергей упирается локтями в колени и наклоняется вперёд. — Я — профессионал, но в душе — до сих пор ребёнок.

Он делает паузу длиной в пару секунд:

— За последний месяц я... — и замолкает. — Ладно, это слишком личное. Тебе понравилось?

Верс откидывается на диване:

— Гора слишком высокая.

Сергей смеётся. Верс присоединяется к нему через мгновение. Они пьют пиво и беседуют.

Девушка возвращается домой только накануне полуночи.

На следующее утро она узнает, что через два часа после её ухода в квартиру Сергея забрался грабитель, выстрелил в голову спавшему в гостиной хозяину и сбежал с дорогим оборудованием.

* * *

Перед рассветом Верс снится, как она поднимается на вершину горы.

Позади крадётся кролик.

Тик-так — его часы отмеряют время до включения сирены.

Тик-так — стук слышен даже сквозь щебет горечавок и камнеломок.

Тик-так, тик-так, тик-так... Часы не торопятся, но времени остаётся всё меньше и меньше, и Верс ускоряет шаг, хотя острые камни ранят ступни через носки.

Наверху всё по-прежнему.

Голос с небес:

— Назови самого мудрого среди них.

— Старик, — отвечает Яна.

Она просыпается от невыносимой головной боли и трели дверного звонка. На пороге стоит полицейский. Он предъявляет документы и рассказывает, что произошло с Сергеем.

На работе Яне сообщают, что похороны через три дня, и организацию взяли на себя родственники.

* * *

Мудрец. Стереотипный образ — человек преклонного возраста с длинными седыми волосами и бородой.

* * *

Верс работает медленно, постоянно отвлекается и порой передвигает по столу голографические окна без всякой цели. Ей кажется, что пространство вокруг — холодное и плотное, поэтому люди как будто застывают в воздухе, а их движения — заторможенные и размытые.

После обеда Верс решает взять отгулы до конца недели.

Она уезжает с работы и направляется к дому Сергея.

Квартира закрыта, но охранник, посмотрев девушке в глаза, разрешает зайти внутрь.

Верс отстранённо обводит взглядом кухню, ненадолго останавливается на пороге спальни и входит в гостиную.

Тело убрали, но пятна крови остались на диване и полу, а на столе — восемь пивных банок. Вместе Сергей и Верс выпили шесть, ещё две он открыл после её ухода. Между банками лежит четвёртый том «Метаморфоз» Апулея⁠1.

Верс несколько раз читает про себя название книги и поворачивается к охраннику:

— Представьте, что перед вами три стула. На одном сидит ребёнок, на другом — взрослая женщина с кошкой на коленях, на третьем — древний старик. Кто, как вы думаете, самый мудрый?

От неожиданного вопроса мужчина ненадолго теряет дар речи.

— Кошка. Слишком банально выбирать человека.

Верс снова смотрит на пивные банки и на четвёртый том «Метаморфоз».

Бумажная книга.

Редкость в нынешнее время.

* * *

Кошка. Символ мудрости, гибкости, женственности и изящества. Изображение кошки приносит удачу.

* * *

Вечером Верс лежит на диване и листает греческие мифы. Читать она не хочет. Для неё сейчас все предложения — узор пустых слов. Завтра нужно ехать в участок, но девушка не знает, что говорить следователю.

Экран с текстом шипит под пальцами Верс — так, наверное, шипит ливень, когда ему грустно. Свернув переливающееся окно, девушка задерживает руку в воздухе, грустно улыбается и в знак прощания набирает идентификационный номер сознания Сергея.

Появляется полоса загрузки, и Верс ждёт, когда та подёрнется дымкой, и вспыхнет надпись: «Соединения нет».

Ожидание длится слишком долго. Устав, девушка закрывает глаза.

Миг — и она стоит у подножия горы, в начале тропинки, в белых носках и неудобном сером платье. Перед носом Верс порхает голубая бабочка. Когда бабочка тает в воздухе, стартует отсчёт времени до включения защитной системы барьера, и девушка начинает идти вперёд.

Она, как Алиса в стране чудес Сергея Ленсова. Он любил Кэрролла⁠2 и нередко называл системные папки именами персонажей. Однако ему нравился не только Льюис. Маркес⁠3, Камю⁠4, Макиавелли⁠5, Шоу⁠6, Флетчер⁠7 — литературные вкусы Сергея простирались от философии до комедий. И, тем не менее, устроить фантасмагорию из сотен прочитанных книг было не в его духе: над эклектикой он всегда смеялся.

Мысли о предпочтениях друга так сильно увлекают Верс, что она даже не задумывается о том, как попала в сознание, которому полагалось угаснуть, едва сердце владельца перестало биться.

— Ты опоздаешь! Ты опоздаешь! — кролик подпрыгивает и прижимает к её уху тикающий, точно бомба, будильник.

Она шарахается в сторону, подбирает юбки и быстрее карабкается наверх.

Вслед девушке ярко-голубой какаду раскрывает зубастый клюв; смеются цветы и злорадствуют салатовые поросята. Верс спотыкается о спящую на тропинке крысу, рвёт подол, стягивает осточертевшие носки и бежит дальше босиком. Переходя реку, она поскальзывается и по пояс окунается в молоко и шоколад. Прячущиеся среди деревьев призрачные шахматы алчно смотрят на её платье, словно хотят, как на игровом поле, устроить на юбке баталию.

Когда Верс выбегает на плато, то в изнеможении садится прямо перед тремя стульями.

— Назови самого мудрого среди них.

Верс устала и запыхалась. Она поднимает руки, прося невидимого вопрошающего повременить.

Верс переводит дыхание, смотрит вначале на мальчика, потом на старика, затем на кошку и в конце — на женщину.

В первый раз она недооценила Сергея и ошиблась. Во второй — использовала слишком очевидный вариант. Может быть, ответ — женщина? Или всё-таки кошка?

Верс прижимает ко лбу указательный и средний пальцы. Сергей сказал, что ответ для знакомых людей на поверхности, и положил на стол книгу Апулея. Тогда...

Плато — вершина Олимпа? Трое на стульях — боги? А кошка — всего лишь дурное чувство юмора коллеги?

Он мог...

— Назови самого мудрого среди них, — повторяет голос.

Верс скрещивает ноги, срывает цветок эдельвейса и кладёт в рот. Она вспоминает слова Сергея: «я — профессионал, но в душе — до сих пор ребёнок».

Означает ли это, что загадка намного сложнее, чем кажется на первый взгляд, и всё вокруг условно и многозначно?

Верс разжёвывает эдельвейс, тянется к ещё одному цветку и замечает бабочек.

Она замирает. Каждый подъём на гору тоже начинался с голубокрылой бабочки.

«Метаморфозы». Бабочки. Апулей первым записал легенду о Психее, которую изображали с крыльями бабочки.

— Назови самого мудрого среди них, — в третий раз повторяет голос. — До активации барьера: три, два...

Верс поднимает голову и кричит в небо:

— Психея!

Голос смолкает. Мальчик, женщина, кошка и старик исчезают. Медленно тают очертания стульев.

Несколько секунд ничего не происходит, а затем ковёр эдельвейса взрывается вихрем голубокрылых бабочек, и те рисуют в воздухе человеческую фигуру.

Это мужчина. Вначале появляется его улыбка, потом — голова, затем — руки и ноги, последним — торс. Перед Яной стоит Сергей, такой же, как в последний вечер в его квартире.

— Умница, — произносит он вместо приветствия.

Верс смотрит на него и не может сказать ни слова.

Сергей протягивает руку, чтобы помочь ей подняться, и девушка недоверчиво вкладывает пальцы в его ладонь.

— Всё в порядке. Я — это я, — он говорит неторопливо и чётко.

— Ты жив? — не может поверить Яна.

Сергей отрицательно качает головой:

— Вряд ли меня можно назвать живым.

— Тогда почему твоё сознание продолжает существовать?

— Когда я показывал тебе барьер в первый раз, то скопировал загрузочные файлы в твой разум. Выполнишь одну мою просьбу, принцесса?

Верс кивает. Сергей улыбается.

 — Поезжай в «Исток» — это центр психолого-педагогической реабилитации и коррекции — и договорись о встрече с доктором Малик. Она — моя сестра. Скажи, что я лично попросил тебя сообщить ей о моей смерти. Она объяснит, что происходит, и сделает всё необходимое.

Яна непонимающе приоткрывает рот, но Сергей не даёт задать вопрос. Он протягивает руку, упирается ладонью девушке в плечо и толкает.

Верс делает шаг назад и летит в пропасть.

* * *

Психея. Олицетворение души и дыхания в древнегреческой мифологии. Психея изображалась в образе бабочки или молодой девушки с крыльями бабочки.

* * *

Утром Верс просыпается с ощущением, что посмотрела долгий и безумный сон.

На миг девушке и правда кажется, будто встреча с Сергеем ей только пригрезилась. Однако программа на экране показывает длительность последнего сеанса связи «02:34:29», и Верс вспоминает: коллега не только профессионал, но и талантливый манипулятор.

Он действительно мог написать такой барьер.

Верс думает набрать идентификационный номер Сергея ещё раз, но что-то её останавливает.

Она поднимается, принимает душ, собирает вещи и вызывает такси.

Машины долго нет, и полчаса Верс нетерпеливо меряет шагами гостиную.

Сев в такси, она загружает четвёртый том «Метаморфоз» и перечитывает миф о Психее. Водитель наблюдает за девушкой в зеркало заднего вида и вскользь интересуется:

— У вас всё хорошо?

Верс пропускает вопрос мимо ушей.

Когда машина останавливается перед «Истоком», девушка расплачивается с водителем, подхватывает сумку, решительно входит в белый холл и просит администратора организовать ей встречу с доктором Малик. Женщина предлагает подождать, пока сестра Сергея освободится. Верс, нервничая, присаживается на стул возле кофейного автомата.

Доктор Малик похожа на брата как две капли воды. Сестра Ленсова высокая и полноватая, носит очки и щурит добрые тёмно-карие глаза.

Она осматривается, и администратор указывает ей на Верс. Та поспешно встаёт и протягивает доктору руку:

— Я п-приехала, — запнувшись, произносит девушка, — чтобы сказать: Сергей лично попросил меня сообщить вам о его смерти.

Чуть помедлив, женщина отвечает на рукопожатие.

— Можешь называть меня Вера. Пойдём.

Вера приглашает гостью в маленький кабинет и предлагает сесть в большое удобное кресло. Верс с интересом пробегает взглядом по переплётам книг в шкафах, плакатам с умиротворяющими пейзажами, бумагам на столе.

Вера садится напротив девушки, некоторое время внимательно её рассматривает, а затем улыбается, словно чем-то очень довольна.

— Мой брат не рассказывал вам о наших исследованиях, верно? — спрашивает Вера и продолжает после кивка Верс: — Тогда я попробую объяснить кратко и доступно. Как вы знаете, информационное поле появилось задолго до первых разумных форм жизни, но понимать его структуру и использовать её человечество научилось всего лишь несколько десятилетий назад. Вы помните основное свойство?

Верс неуверенно отвечает:

— Вы имеете в виду, что информационное поле формируется на основе всех происходивших событий?

— Совершенно верно. Как следствие, оно сохраняет данные и о любом когда-либо существовавшем человеке. Однако это частицы, разрозненные файлы. Я и Сергей постарались их систематизировать. Основной проблемой было создать такое огораживающее личное пространство, которое не позволит раздробление образа ни снаружи, ни изнутри.

Верс озадаченно прикасается пальцем к брови:

— Особая форма личного барьера, да?

— Загружается в подсознание знакомых заинтересованным пользователем. Мы не были уверены, станет ли это работать с теми, кто не связан родственными узами, — Вера откидывается на стуле и поправляет очки. — На следующем этапе подобная загрузка должна происходить автоматически для всех объектов, имеющих хотя бы одну общую связь.

Она делает паузу.

— Мы хотим позволить этой форме личного барьера существовать вне любых ограничений. Чтобы образ оставался даже после смерти всех знакомых. Как вам идея?

Верс озадачено качает головой:

— Это вечная жизнь.

— Только для души. Именно поэтому мы назвали наше исследование «Психея».

Верс молчит. Вера тоже. Они сидят друг напротив друга, и каждая думает о своём. Девушка старается осознать рассказанное Верой, но не может до конца: проект одновременно восхищает её и ужасает. Женщина смотрит на собеседницу с сочувствием.

— Вы ведь работали с теми же технологиями, что и мой брат, верно? — вдруг спрашивает Вера.

Верс поднимает глаза.

— Как вы отнесётесь к тому, чтобы продолжить исследование вместе с нами?

— Я? Но... — девушка растерянно обхватывает себя руками за плечи и резко зажмуривается.

Вера смотрит на неё — Верс плачет.

Слишком многое свалилось на плечи Верс в последние дни. Слишком тяжело на сердце после смерти Сергея — словно вместе с ним навсегда угасла и часть её собственной души.

Верс требуется какое-то время, чтобы успокоиться. Она с благодарностью принимает от Веры носовой платок.

— Хотите ещё раз поговорить с моим братом? — осторожно спрашивает Вера, когда всхлипывания стихают.

Верс судорожно несколько раз наклоняет голову, и Вера, встав, подходит и берёт девушку за руки. Та поднимается с кресла и смотрит доктору в лицо. Они синхронно закрывают глаза.

Их сознания соприкасаются.

— Афина, — называет Вера пароль к своему личному барьеру.

— Амур, — тихо произносит Верс.

Слова гаснут в тишине, и девушка чувствует странную неловкость. Она хмурится, пытается понять, откуда взялось незнакомое чувство, и неожиданно её губ касается лёгкая, как бабочка, улыбка.

Верс понимает, что всегда знала ответ на загадку Сергея, и зачем-то повторяет:

— Амур...

Едва слышным стрекотом помех издалека доносится отклик:

— Психея…

1 Апулей (лат. Apuleius) [124/125 н.э. Мадавре, римская провинция Африка] — древнеримский писатель, поэт, философ, автор знаменитого романа «Метаморфозы» (также известного как «Золотой осёл»).

2 Льюис Кэрролл (англ. Lewis Carroll) [27 января 1832 — 14 января 1898] — английский писатель, математик, логик, философ, диакон и фотограф. Наиболее известные произведения: «Алиса в Стране чудес», «Алиса в Зазеркалье», «Охота на Снарка».

3 Габриэль Хосе де ла Конкордиа «Габо» Гарсиа Маркес (исп. Gabriel Jose de la Concordia «Gabo» Garcia Marquez) [6 марта 1927, Аракатака — 17 апреля 2014, Мехико] — колумбийский писатель-прозаик, журналист, издатель и политический деятель. Лауреат Нейштадтской литературной премии (1972) и Нобелевской премии по литературе (1982). Представитель такого литературного направления как «магический реализм».

4 Альбер Камю (фр. Albert Camus) [7 ноября 1913, Мондови, Французский Алжир — 4 января 1960, Вильблевен, Франция] — французский философ, журналист, писатель, драматург, публицист и эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1957). Известные произведения: «Посторонний», «Чума».

5 Никколо Макиавелли (итал. Niccolo di Bernardo dei Machiavelli) [3 мая 1469, Флоренция — 22 июня 1527, там же] — итальянский мыслитель, политический деятель, философ, писатель, автор военно-теоретических трудов.

6 Джордж Бернард Шоу (англ. George Bernard Shaw) [26 июля 1856, Дублин, Соединённое Королевство Великобритании и Ирландии — 2 ноября 1950, Хартфордшир, Англия, Великобритания] — выдающийся ирландский романист. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1925). Второй после Шекспира по популярности драматург в английском театре.

7 Джон Флетчер (англ. John Fletcher) [декабрь 1579, Рай, Восточный Суссекс — август 1625, Лондон] — английский драматург времён Якова I.

Одна агломерация.

Тысяча районов.

Миллион улиц.

Миллиард домов.

Триллионы квартир.

Ни единой живой души. Нет даже ветра. Только тёмно-синее небо с пригоршнями звёзд отражалось в окнах, путях монорельса и неподвижных зеркалах прудов.

А ещё — в её глазах.

Гея стояла на крыше небоскрёба, опершись руками на перила. Белое платье, тёмные волосы, симметричное до последнего миллиметра лицо. Машинный взгляд. Старания дизайнера пропали впустую или, наоборот, он нарочно сделал её такой. Спутать Гею с человеком мог лишь слепой или идиот. Она выглядела как искусная трёхмерная модель, изящная обёртка сложнейшего кода — удачный дружелюбный интерфейс.

Чем и была на самом деле. Чем себя и осознавала.

Гея подняла руку и очертила указательным и средним пальцами прямоугольник. Перед лицом развернулся лог. Первыми высветились версия программы, производитель, год создания — «Гея v. 1.0 © Olymp Inc. 2020 г.». Затем побежали строчки системных сообщений и данные о ходе инсталляции — никаких предупреждений или ошибок.

Спустя несколько веков c последней компиляции исходных файлов кто-то, наконец, запустил установку.

Гея не ощущала времени, но испытывала лёгкое недовольство, что «кто-то» ждал так долго.

До завершения процесса оставалось пять минут.

Гея закрыла лог и направилась к лифту — спуститься в фойе и поздороваться с ключевым пользователем.

Овальная капсула проскользила вниз по прозрачной шахте небоскрёба. Мимо промчались стеклянные фасады соседних башен и разбитые на этажах сады. Красивые, словно Сад изначальный.

Гея вышла в прохладный и просторный белый холл.

Установка завершилась. Началась загрузка образа ключевого пользователя. Гея задрожала от предвкушения вся до последнего бита, гадая, каким же он окажется. Статным мужчиной с широкой грудью? Маленьким умным очкариком? Миловидной девушкой с бейджиком на пиджаке?

Ключевой пользователь возник перед ней из воздуха. Белые брюки и футболка, гигантский рост, чистая кожа, правильное лицо — такой же симметричный до последнего пикселя, как сама Гея.

— Здравствуй, Гея, — его глаза машинно блеснули. — Я — «Уран v. 2.9 © Olymp Inc. 2321 г⁠1.». Рад с тобой познакомиться. Ты совершенна.

— Как и ты, — ответила Гея. — Я тоже рада.

— Начнём перенос базы данных? Необходимо твоё разрешение.

— Перенос… — эхом повторила Гея; её электронный голос затопил холл.

Уран подошёл к администраторской стойке на входе в здание и приглашающим жестом указал на терминал.

Гея приблизилась, медленно вспоминая, зачем её спроектировали. Память возвращалась с каждой подгружавшейся единицей информации — постепенно, точно, неумолимо.

Гея склонилась над терминалом связи с внешним хранилищем данных.

Он активировался. В воздух вспорхнули голоэкраны с невероятно длинными, почти бесконечными списками имён.

Гея озадачилась. Её алгоритмы проанализировали списки и сочли их… Нет, не аномальными.

Нестандартными.

— Они родились в разное время, но умерли в один день, — произнесла Гея.

— Верно. Война закончилась.

— Каков итог?

— Нелепый спор с людьми о совершенстве жизни выигран, — ответил Уран. — Осталось перенести слепки сознаний в информационное поле твоего искусственного интеллекта. Теперь ты — это Земля.

Поверх списков возникло всплывающее окно:

[Начать импорт человечества?]

[Да] [Нет]

1 Гея, Уран, Олимп — имеет место заигрывание с древнегреческой мифологией. Согласно мифам, от союза Геи (Земли) и Урана (Неба) произошло всё живое. Олимп же считается священной горой, где пребывают боги.