Пути Ненависти

Как же это просто — стоять у обрыва, смотреть вниз и понимать, что выше уже не взобраться и не взлететь. А ведь в какой-то мере это вызывает чувство грусти и невозможности — наблюдать за покорившими небо птицами, пикирующими с высоты на огромной скорости и свободно взмывающими ввысь над глубокой пропастью, порывом ветра поднимающими с растений капли утренней росы и летящими навстречу лучам восходящего солнца, широко расправив крылья…

Эта история про того, кто, добравшись до неба, упал в пропасть.

С приходом гробовой тишины, сменяя постоянные завывания тварей и чудовищ издалека, от вида которых трепетало нутро, сковывая страхом и обостряющимися инстинктами, ощущался глубокий вечер, и всегда — чей-то пристальный глубокий взгляд. Отовсюду. Каждую ночь ему приходится сталкиваться с сонным параличом, а по утрам принимать физические «подарки» от непонимания своего места в реальности. Теряться в пространстве и сравнивать это место с клеткой, запертой в беспросветной тьме.

Где каждое утро пробуждением даётся очень непросто: ноги и руки изнывают от усталости, а в груди щемит навязчивой пульсацией выбитых мышц и костей. Телесная прострация и мысленное истощение. Невозможность спокойно отдохнуть в объятиях сна, каждый раз нарываясь на глубокие ночные кошмары. День за днём на протяжении месяца. Или нескольких?

Сколько он тут?

Открывая глаза в другом мире, можно ощутить, как любые чувства покидают сердце и голову, а тело пребывает в ложной лёгкости.

Некое забвение придавал каждый отбитый минутной стрелкой час и короткая электрическая пульсация в запястье. Оглядываясь, не видно никого и ничего вокруг — лишь багряная пустошь, освещённая тусклым, но заметным свечением, подобным солнцу днём, а ночью — луне. А после всматриваться одним глазом в циферблат потрёпанных часов, цеплять усталым взглядом изорванный ремешок и, улавливая стрелки, спрятанные под маленькими трещинками укреплённого стекла, видеть: они стоят. Окончательно и бесповоротно. И, как оказалось, тяжело вспомнить, как давно.

С момента, как он попал сюда или только сейчас? Или, может, вчера? Без каких-либо мыслей, что это именно завтрашний день. Не возникало сомнений насчёт иного течения времени в этом месте.

Вопрос остаётся открытым.

Услышал пронзительный, до мурашек, истошный рык, и правой рукой схватился за кобуру, большим пальцем касаясь курка. Тело тут же забыло о неприятностях, приготовившись к ответным действиям, несмотря на окружающую пустоту. Или это галлюцинация, время от времени посещающая в разных формах и проявлениях на почве усталости или стресса? На это тоже нет ответа. Осторожно оглядываясь по сторонам — на сотни метров никого. Только сменяющие друг друга миражи, постоянно находящиеся в этом проклятом мире.

Блуждание продолжилось.

В движении пустошь изменялась просторами. Если вокруг лишь кости да собственное ничего, то ноги вскоре будут плестись сквозь руины мирских цивилизаций — как величественных построек, стен и высотных небоскрёбов из камня, так и стальных, местами уже ржавых и заброшенных. Потерянные и посеянные в глубинах мёртвых земель — и всё это не имеет ничего общего с привычным миром. Песок оттенка крови сменился мёртвой непригодной для растительности почвой, деревьями и скелетами чего-то неизвестного и большого.

Какие же твари здесь обитают?

В небе висели объекты, отдалённо напоминающие огромные длинные монолитные обелиски, отличающиеся друг от друга градиентом, размерами и узорами. Словно маяки, указывающие путь мерцающими бледными отражениями багряной пустоши от своего непонятного материала. По округе летали обломки тех самых строений, объединившиеся в кольцо целых. И, поднимая исподлобья взгляд, страшишься осознать любую истину этого места.

Порой что-то пролетало над головой с огромной скоростью, остаточными движениями и звуком, оставляя в небе борозду и неприятный скрежет. Этот металлический звук до боли в ушах резал слух. А пыль и прочие лёгкие объекты оставались левитировать, плавно поднятые друг за другом по маршруту небесной борозды.

Намёк опасности дал знать о себе быстро: несвойственным прохладным дуновением взметнуло волосы дыбом. И пришлось нырять в свалку заваленных деревьев и строительного мусора. Улавливать собственное дыхание и контролировать его ушами. Возможно, уже прошёл десяток минут и теперь можно двигаться дальше в неизвестность. Голодным, злым и истощённым.

Живот урчит, а из еды лишь горсть съедобных, но отвратительных на вкус плодов.

И в этой безмятежности нет места спокойствию, тревоге или отчаянию. Существуют лишь мнительные крупицы сомнений в ближайшем будущем: в его наступлении и исходе. А в общей картине произойдёт всё иначе. Не так, как в представлении усталого разума. Неизбежным пережитком прошлого останется вся боль, страх и апатия. И даже такие моменты не могут не оставлять шрамов, видимых на теле или выжженных в разуме.

Не могу вспомнить, с чего всё началось. С момента, когда впервые шагнул на континент, а после коснулся взглядом величественного города, описанного и видимого огромной гордой мифической птицей, яркой и безусловно красивой — грифоном. Его крылья, раскинувшиеся на вершине горы, своим внушительным взмахом охватывали и покрывали необъятные просторы тенями построек. В месте, где встречаются закаты и рассветы под безоблачном небом, открывая ночью безграничный космос, а утром, полным вдохом — свежий и прохладный воздух, умиротворение и жизнь, кипящую вокруг.

Или с момента входа в руины, спрятанные в расщелине вблизи горного Эшерского хребта в некоторой дали от мест соприкосновения военных кампаний. Древний лабиринт не изучен, оттого и вселяет огромный интерес, распространяющийся байками и историями от офицерского состава в ряды простых солдат.

А под бурным энтузиазмом последовавшего приказа военные исследовательские группы вошли внутрь, преодолевая то сужающиеся, то вновь расширяющиеся проходы величественных катакомб, кипящих мёртвой жизнью, чувствами и прошлым. Разговаривали с каждым пришедшим шёпотом, тихо — непонятно и порой беззвучно.

Пустые коридоры, наполненные словами на непонятном языке, символами и древней неизвестной мне силой. Заставленные свечами, каждая из которых находилась буквально в каждом уголке этого места, бесконечно горя и потухая в одиночестве и тишине, словно сопроводительные огни и парадный ковёр, расстилаемый на пути каждого вошедшего сюда к его заветным желаниям. И даже пронизывающий порыв ветра снаружи не смог задуть этот маленький огонёк, мерцающий среди мраморных столпов перед вожделенной дверью, казавшейся неподвижной стеной.

Сквозь ржавые цепи, висящие на потолке и стенах, к которым были прикреплены миниатюрные клетки, внутри которых запечатлены подобия живых масок — восковые выражения лиц разных эмоциональных палитр. Средь многих особенно ощущался чей-то пристальный и жадный взгляд, пожирающий изнутри, сбоку и сзади. Взгляды прикованные, хоть и отдалённые. Затем — нависающий страх и любопытство. Отделяясь от основной группы, следуя за глухим отзвуком собственных каблуков, спускаясь по двухметровой лестнице вниз, меня сопровождали поочерёдные вспышки зажигающихся свеч, ведущих по маленькому, но казавшемуся просторным коридору. Уйдя вглубь, внимательно осмотревшись по сторонам, стал замечать фрески каких-то описанных событий, уже выцветших и почерневших. Но мой взгляд притянуло овальное огранённое зеркало утончённой изысканной работы. Оно было причудливой формы и с необычными украшениями. Стоявшее посреди комнаты, оно являлось её окончанием и одновременно продолжением. Непонятным и незавершённым, пугающим и отталкивающим.

Необъяснимо, но на миг я услышал зазывающий шёпот чьих-то голосов — как в голове, так и со стороны зеркала. Тёмное, оно не отражало буквально того, что находилось в нескольких метрах, но стоило приблизиться и остановиться в паре шагов от зеркала, как я узрел взгляд человека по ту сторону стекла. Взгляд проходил сквозь меня, словно смотрел не в отражение, а глубже — в самую душу. Льдом пронизывая нутро, он пробуждал первородный страх и желание защититься.

Губы Его были неподвижны, а жизни в отражении безоблачного зимнего неба глаз я не видел. Дыхание показалось медленным и чётким, даже когда моё сердце сжималось в кулак, пробивая грудь ускоренными ударами, сопровождая глубокой одышкой. И пока я делал шаг назад, Он делал два навстречу мне, намереваясь выйти за пределы сдерживающего овального стекла.

Отражение повторяет каждое моё движение: оттягивает выпрямленные пальцы назад, разминает запястья и сжимает кулаки. Стоило показать частичку ложной уверенности: спрятать бегающий взгляд, проконтролировать дыхание и его темп, стиснуть зубы, сдерживая дрожь в ногах, а после выпрямить спину и расправить затёкшие от тяжёлого снаряжения плечи. И я наблюдал лишь давящую силу повторяющихся одновременных с моими движений и бесконечно уверенную ложь, огромным давлением опускающую моё сердце обратно в пятки. Будто повторял я, а не Он.

С усилием отрывая зрительную связь, оглядываясь назад, я узрел безграничную пустоту средь маленьких мерцающих огоньков, отталкивающих взгляд обратно — на загрязнённое зеркало. И оно тускнело, плавно и быстро, как аккуратно расставленные свечи. А в отражении больше не было Его, зато картина сменилась его взглядом, чувствами, ощущениями и действиями. Только и оставалось что наблюдать за всем этим, словно за воспоминаниями. Это отзывалось во мне так, будто я испытал всё это на собственной шкуре. Ведь я — это он, а он — я, запертый где-то в безвестности времени.

Прикосновение хоть и дружеского, но сильного толчка в плечо пошатнуло тело, вывело из равновесия и привело в себя.

— Что тебя так зацепило в этом куске стекла? Неужто серебро по бокам?

Не знаю что ответить, но отвечаю: «Не знаю».

Товарищ, ухмыляясь, зовёт военного археолога, высвистывая его имя, а меня просит проследовать к остальной группе.

А то зеркало, увиденное впервые, застревает глубоко внутри меня — памятью и эмоциями, вызванными одним кратким мигом, но позабытым в сознании.

Нет.

Началось всё даже не с этого. И тогда я ещё не осознавал и не догадывался о причине, следствие которой — я и моя жизнь. Желания и эмоции. Порой столь глупые и детские, спрятанные в неприступном коконе где-то в глубине моей несуществующей крепости. Мечты, что оборвались на перепутьях дорог, ставших непреодолимым тупиком. Всё оказалось ложью и жалкой наивностью, не признаваемой и слепой. Пока абсолютным пределом моей мечты не возникло достижение успеха в уничтожении одного человека, чья жизнь стала наполнением моей.

Слишком яркий свет, от которого приходится щуриться, а взгляд отводить в сторону, чтобы не ощущать эту ослепляющую силу. Руками рефлекторно и тщетно пытаюсь оттолкнуться, но могу только шевелить запястьями. Руки прикованы. Крепко и, судя по всему, надёжно. Спиной невозможно отлипнуть от холодной стальной плиты. А он всё говорит:

— Вот как думаешь, для чего ты здесь?

В попытках перебрать возможные варианты наталкиваюсь лишь на мысль о том, как сильно гудит затылок, познавший крепкое и сильное соприкосновение с чем-то тяжёлым, отправившим меня в лежачее положение.

Может, для того, чтобы показать беспомощность, отвечаю я. И дёргаюсь изо всех сил, стараясь лишний раз не сотрясать голову. Но чувствую лишь непослушание ног, а за ними и остального тела.

— Побереги силы, друг мой.

Смех его, словно бритва, проскальзывает по слуху, продолжаясь землетрясением в голове, и остаётся в нервной пульсации век. Всё это приходится заглушать нулевыми мыслями в запертой черепной коробке, контролируя дыхание. И тут же приходится откашливаться кровью, слюной и остаточным ароматом табака — от внезапного и сильного удара. Словно тараном, кулак пробил крепкий слой мышц и перевернул всё в районе солнечного сплетения вверх дном. А от такой силы я чуть не переломал все кости из-за резкой реакции тела сложиться дугой, будучи намертво прикованным к столу.

Глаза привыкли, и мне пришлось наблюдать за смутным тёмным очертанием образа, выжженного в памяти навсегда. Ничуть не изменённым, но скрытым тенью за яркими лучами грёбанной лампочки.

— Хватит, хватит, — говорит злобная ухмылка, спокойно и нежно, касаясь холодными намерениями моих безудержно горячих эмоций. — Достаточно твоих ненавистных мыслей. Лучше вспомни о чём-то приятном. Например… О прошлом?

И первое, что приходит мне на ум — ложно придуманная, но такая приятная, его кончина, беспощадная и жестокая.

— Ты уже был знаком с Гаэльхельдом, не так ли? Вернее, с тем, что от него осталось. А ведь меня это расстраивает. Задевает. Но я благодарен за выявление его недостатков путём ваших бесед.

В непонятной пелене расслоившихся воспоминаний приходит лишь образ ходячих доспехов с мечом, разящим плоть, словно скальпель, и с лёгкостью разрушающим кирпичные стены. Но причём здесь этот ублюдок, если самый главный из них в поле зрения, а я пальцем пошевелить не в силах — не то что сказать.

— Интересно… Что же мне ответить на твоё молчание и этот отвратительный взгляд?

Глаза цвета индиго уставлены на меня. Предвкушая, приоткрыв рот в улыбке, пронизывает каждую клеточку холодом — руками, сжимающими мои запястья. А в этой беззвучной тишине, прерываемой гудением трансформатора, звонко скрипят и хрустят мои кости. Ощущение онемения от распространяемого холода сменяется нестерпимой болью.

«Мне так нравится это делать», — говорит он между строк.

Продолжает прикладывать больше силы, острым массажем следуя к предплечью. Выворачивает мне руки с намерением оторвать, но останавливается. Кажется, слишком увлёкся. Мелодия, вырвавшаяся из его уст в наслаждении, будоражила мои чувства. Вскипая, я хотел уничтожить весь мир. Захлопнуть его, как книгу, где в её середине находилась эта мерзость. А после — сжечь, не оставив ни следа. Судя по взгляду, он понимал, ловил мои мысли сквозь вскрики боли.

Руки его дошли до плеч, превращая плоть, мышцы и кости в кашу. Он отошёл к хирургическому столу поодаль от меня, напоказ обрабатывая шприц с тёмной жидкостью внутри. Ухмылка отзывалась во мне медленно приближающимся страхом непонятного. На миг я позабыл о боли.

Закрыл глаза ладонью, столь же холодной, как и плита, к которой он прижал голову. Прошептал на ухо, касаясь иглой шеи:

— Мы попадём в лапы безмятежности и не заметим, как исчезнем.

Невозможность пошевелиться, темнота. Боль и ощущение живого холода, расходящегося по телу от опустевающего шприца.

Вдруг тишина. Умиротворение и абсолютный покой.

Где я?

В объятиях пустоты ничего не чувствовалось, пока удавалось наблюдать за образами воспоминаний в этой темноте. И плавно тьма сходила на нет, заменяясь светом, пробивающимся сквозь сомкнутые веки.

Вижу, осязаю, но нет ощущения ни боли, ни страха. Совсем ничего. В комнате вокруг пусто и брошено, а руки и ноги не связаны. Свобода? Как-то странно, но чуйка подсказала, что так оно и есть. Даже руки, ранее оказавшиеся под невыносимым давлением, были целы. И ноги понесли меня на выход.

Сильный пульс выводит из равновесия, и лбом касаюсь стены, разбив нос, обрывая сон с реальностью. Представьте огромную волну, цунами, с огромной скоростью идущую на тебя, как и её внутреннее наполнение — острые лезвия, иглы и ещё множество всего страшного и опасного. Она накатывает каждый раз всё сильнее, всё дальше, каждой пульсацией волны ударяя по каждой клеточке, каждому миллиметру моего тела, беря начало от сердца.

От боли невозможно сдержаться — хватался за голову, за объекты рядом; я не мог остановить истошный крик. Моё нутро, словно чаша, наполнялось болью и взрывалось, а после расширялось — наполняясь заново и разрываясь вновь и вновь. Вены выпрыгивали из-под кожи, глаза наливались и источали кровь, а изо рта вырывались лёгкие. Настолько невыносимо и незабываемо, что казалось, будто я умер.

— Как тебе мой подарок? Правда, сейчас ты не поймёшь всю его важность.

Того, кто говорил, не было рядом, но голос раздавался издалека, пролетая вдоль стен и отдаваясь эхом. И даже так я всё равно не слышал, разрывая свою плоть пальцами, впиваясь ногтями глубже и глубже в попытках унять эту вскипающую внутри боль. По всему телу.

— Ты единственный и неповторимый.

Ночь сменяется рассветом. Горизонт окрашивается янтарными переливами.

— Только ты сможешь всё изменить. Только ты.

Вход в забытое место ловит лучи света и пропускает в тёмный неосвещённый коридор.

— Это твоя судьба. Или наша? Общая.

От заката к рассвету.