Путь отпетого. Миссия для богини

Все персонажи, события, организации и локации, представленные в данном литературном произведении, являются плодом воображения автора и носят исключительно художественный характер. Любые совпадения с реальными людьми, ныне живущими или умершими, с историческими событиями, коммерческими предприятиями или географическими названиями являются случайными и непреднамеренными.

Данная книга — художественный вымысел. Автор не преследует цели отразить, комментировать или интерпретировать реальные события прошлого, настоящего или будущего. Все мнения, выражаемые персонажами, принадлежат исключительно им и не отражают взгляды автора. Произведение не содержит скрытых посланий. Его цель — развлечь и погрузить в атмосферу истории, а не повлиять на ваше  восприятие действительности.

Глава 1

Каин

Первый глоток «Джек Дэниелс» всегда самый важный. Он не просто обжигает горло – он смывает шелуху будней, оставляя только суть. А суть сегодня была проста: я сидел в уютном полумраке «Эдема», потягивал виски, и в кармане моей кожанки лежал билет на рейс SU-1450. До вылета оставалось шесть часов. Меня искали все, кому не лень, а я пил виски и смотрел, как за окном дождь размазывает огни ночного города в грязные акварельные пятна.

Искали, конечно, за «Солнце». Так прозвали в наших кругах ту самую, очень ценную вещь. Алмаз «Утренняя Заря» весом в двести карат. Безупречный, как слеза ангела. Я его не просто украл. Я его забрал. У стального сейфа Григория, человека, чье имя произносят шепотом, даже когда он в другом городе. Все думали, его «Крепость» неприступна. Все ошибались. Я просто нашел трещинку в его броне. Звали эту трещинку Алиса, его новая молодая жена. Немного обаяния, немного обещаний, и вот ты уже не вор, а освободитель прекрасной дамы из позолоченной клетки. Правда, даму я, конечно, кинул. Бизнес есть бизнес.

Мой телефон вибрировал, танцуя по стеклянной столешнице. Я посмотрел на экран – «Неизвестный номер». Пятый за вечер. Я отправил вызов в бездну и сделал еще один глоток. Теплая волна растекалась по жилам, убаюкивая внутреннюю тревогу. Меня уважали, меня ценили. Григорий, тот самый, до ограбления, как-то сказал за столом, кивая в мою сторону: «Каин? У этого парня светлая голова и темные руки. Цена ему – целое состояние». Теперь эти «темные руки» сжимали стакан с виски, а «целое состояние» лежало в сейфе аэропорта, аккуратно упакованное в дипломат с двойным дном.

Я крал всегда. Сначала конфеты из киоска, потом кошельки из карманов, потом сердца и секреты. А потом пришло понимание, что воровать идеи, планы, чужие иллюзии – куда выгоднее. «Солнце» было моей лебединой песней. Итоговым аккордом. После этого – только шум прибоя, жаркое солнце на коже и холодная выпивка в руке. Никаких Григориев, никаких «авторитетов», снующих как тараканы по ночному городу.

Дверь в кафе открылась, впустив порцию влажного холодного воздуха и двух коренастых парней в спортивных костюмах. Мои пальцы инстинктивно сжали стакан. Они окинули зал взглядами сканеров, остановились на мне на секунду. Прошли к стойке, заказали по пиву. Мои мышцы расслабились. Свои. Вернее, не мои уже. Бывшие. Они меня не тронут. У них свои дела.

Ко мне подошел бармен, Леха. Старый знакомый.
— Каин, все тихо? — спросил он, протирая бокал.
— Тише воды, ниже травы, Алексей, – улыбнулся я. – Просто жду свой рейс.
Он кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, читая невысказанное. — Слышал, Гриша бешеный. Говорит, тому, кто найдет… ну, ты понял, пол-состояния отвалит.
— Пусть ищет, – я отпил еще виски. – Мир велик.
— Ага, – хмыкнул Леха. – Только Гриша его весь своим считает.

Он отошел, а я закрыл глаза и представил. Не Гришу с его перекошенным от ярости лицом, не ментов, которые уже, наверное, прочесывают все вокзалы. Я представил белый песок, который обжигает пятки, шум волн и девушку с напитком в руках, подходящую ко мне. Никаких имен, никаких прошлых жизней. Только солнце. То самое, настоящее, которое греет, а не лежит в сейфе мертвым грузом.

Я достал из кармана телефон и билет. Бангкок, через Стамбул. Одна фамилия, одно имя. Не мое, конечно. Но отныне – мое. Я положил билет обратно, поймав себя на мысли, что постоянно его проверяю. Словно боялся, что он испарится.

Еще одна вибрация. На этот раз смс. Я открыл его.
— Бортовой номер Т-787. Вас встретят. Все чисто. Деньги получены.
Я стер сообщение. Купленные менты в аэропорту – моя страховка. Часть от «Солнца» уже работала на меня, обеспечивая зеленый коридор до трапа.

Я допил виски, поставил стакан на столик, оставил под ним крупную купюру. Пора было двигаться к машине. Вставая, я поймал на себе взгляд тех двух ребят у стойки. Один из них, со шрамом на щеке, едва заметно кивнул мне. Мол, счастливо, братан. Я так же едва заметно кивнул в ответ. Отдавал честь миру, который оставался за моей спиной.

Вышел на улицу. Дождь тут же принялся стучать по коже кожаной куртки. Я застегнул ее, поднял воротник и шагнул в сторону огней машин, оставляя за спиной «Эдем»,

Я втиснулся в кресло своего старого, но верного «Ягуара», рычаг — на драйв, и машина плавно тронулась с места. Город встретил меня мокрым асфальтом, в котором пульсировали отражения фонарей. Я взял курс на аэропорт, но уже через пару поворотов это самое чувство, шестое, собачье, зашевелилось на затылке.

В зеркале — фары. Ничего особенного. Такие же, как у сотен других машин. Но эта — серая «Тойота» — появилась сразу, как я выехал из-за угла, и висела на одной дистанции. Слишком ровно. Слишком настойчиво.

— Ну что, ребята, — пробормотал я, — решили проводить?

Я свернул с прямого пути, сделал крюк через спальный район. «Тойота» — за мной. Я прибавил газу, проскочил на желтый. Она лихо просочилась следом, уже не маскируясь.

В животе похолодело. Время поджимало в прямом смысле слова. Я взглянул на часы. Светящиеся цифры безжалостно отсчитывали минуты до моего рейса. До свободы. До солнца.

— Ладно, — выдохнул я, сжимая руль. — Где наша не пропадала. Сыграем.

План родился мгновенно. Впереди — кольцевая развязка. Хаос, несколько съездов. Я знал этот район как свои пять пальцев. Сейчас я рвану на кольцо, сделаю полтора круга, сброшу скорость, будто съезжаю на одно из шоссе, а в последний момент — резко вправо, в узкий, неосвещенный переулок за заправкой. Они проскочат, а я буду уже далеко.

— Держись, старик, — похлопал я по рулю. — Вывезешь еще раз.

Я прибавил газу. «Ягуар» рыкнул и рванул вперед, как хищник. Влетел на кольцо, подрезав фуру, отчего тот оглушительно просигналил. В зеркале — серая «Тойота» металась в потоке, отставая. Адреналин ударил в голову, сладкий и пьянящий. Я почти что сделал это!

Вот он, мой переулок, темный и узкий, как спасительная щель. Я резко дернул руль вправо, чтобы нырнуть в него, уже чувствуя вкус победы.

И тут — ослепительный белый свет. Прямо по курсу. Встречная машина, выскочившая из ниоткуда. Чужой, пронзительный, панический сигнал. Он пронзил мозг, слился с визгом моих же собственных тормозов.

Я успел только подумать: «Нет...»

Удар. Не грохот, а глухой, костный хруст, наполняющий весь мир. Голова дернулась, ударилась о боковую стойку. Звезды взорвались в глазах. И все... Звуки пропали. Движение прекратилось.

Я лежал, пристегнутый ремнем, в смятом железе. А перед глазами, сквозь треснувшее лобовое стекло, все еще плясал тот самый ослепительный белый свет от фар встречной машины. Он был последним, что я видел. Не солнце. Не пляж. Только холодный, безразличный свет фар.

Каин

Адская кузня в висках. Каждый удар пульса – будто молотом по наковальне черепа. Я застонал, заставил себя открыть глаза.

Мир был мутным, плыл. Я тряхнул головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, уперся взглядом в лобовое стекло и обомлел.

Впереди моей машины не было ничего. Ни обломков, ни встречной иномарки, в которую я, черт побери, должен был врезаться. Ни клочка железа на асфальте. Только ровная, заснеженная дорога, уходящая в темноту.

— Померещилось? – прошептал я, и голос мой прозвучал хрипло и непривычно громко в давящей тишине.

Я схватился за голову. Сколько я тут уже торчу? Где скорая? Где эти козлы на «Тойоте»? Я резко взглянул в зеркало заднего вида, ожидая увидеть разбитое лицо.

Но нет. Лицо было целым. Совершенно целым, если не считать небольшого, свежего шрама, который рассекал кожу под левым глазом. Я провел по нему пальцем. Ни крови, ни боли. Просто тонкая белая линия, которой еще полчаса назад не было.

— Че за глюк? – уже громко пробормотал я и дернул ручку двери.

Дверь со скрипом открылась. Я вывалился наружу и замер в полном ступоре. Моя машина... она была цела. Ни царапины, ни вмятины. Словно я не на всей скорости врезался во встречку, а просто неаккуратно припарковался.

И тут меня обжег ледяной ветер. Он продул насквозь, заставив содрогнуться. Я запахнул кожанку и, наконец, осмотрелся по-настоящему.

Кругом была зима. Глубокая, снежная. Зима твою мать! Хлопья снега медленно падали с черного неба, ложась на крыши домов и голые ветви деревьев. На витринах магазинов горели гирлянды, в окнах квартир мигали разноцветные огоньки, стояли нарядные елки. Весь город был украшен к Новому году. Прямо как в тех дурацких открытках. Новый год? Серьезно? Сейчас же осень!

Но людей не было. Ни души!

Ни машин на дороге. Ни смеха за окнами. Ни единого звука, кроме завывания ветра и хруста снега под моими ботинками.

— Эй! – крикнул я, и мой голос одиноко прокатился по заснеженной улице. – Люди! Кто-нибудь!

Ответом была только тишина. Глухая, абсолютная. Даже эхо не отозвалось.

Я прошелся к ближайшей витрине с гирляндами и Дедом Морозом. Внутри было темно и пусто. Ни продавцов, ни покупателей.

Паника, холодная и липкая, подползла к горлу.

— Че за глюки-то? – уже почти закричал я, обращаясь к безразличным елкам и гирляндам. – Где я, блять?

Мне никто не ответил. Только снег продолжал падать, засыпая мой целый, невредимый «Ягуар» и меня самого – единственного человека в этом праздничном, мертвом городе.

Я стоял посреди заснеженной улицы, и паника медленно, как ледяная вода, поднималась по позвоночнику. Этот праздничный город-призрак был страшнее любой погони. Там, в реальном мире, был хоть враг, был вызов. А здесь — ничего. Только я, ветер и мигающие гирлянды.

— Ладно, Каин, не теряй голову, — пробормотал я сам себе, возвращаясь к машине. — Надо двигаться.

Дверь «Ягуара» снова скрипнула, словно жалуясь на холод. Я рухнул на сиденье, повернул ключ. Двигатель завелся с первого раза, его ровное урчание стало крошечным островком нормальности в этом безумии. Я включил фары, и два ярких луча пронзили снежную пелену, высветив пустую дорогу.

— Куда? — спросил я вслух. — А черт его знает. Просто едем.

Я тронулся и медленно покатил по знакомым улицам. Город, в котором я вырос, который знал как свои пять пальцев, был неузнаваем. Не из-за снега или украшений. Из-за мертвой тишины. Ни одного другого двигателя. Ни одного смеха из пабов. Ни одного огонька в окнах многоэтажек, кроме тех, что горели впустую, для призраков.

Я автоматически потянулся к магнитоле. Нажал кнопку. Шипение тишины. Прокрутил волну. Снова шипение. Еще раз. Тишина. Все частоты были мертвы. Ни одной песни, ни одного голоса диджея, ни даже помех.

— Что за хуйня? — я ударил ладонью по рулю. — Это что, розыгрыш? Гриша, это ты? Ты хочешь меня с ума свести?

Мой голос прозвучал громко и глупо в салоне. Ответа не последовало. Только ветер завывал за стеклом.

Я достал телефон. Яркий экран ослепил меня. Полоска сигнала была перечеркнута. «Нет сети». Я лихорадочно стал набирать первый номер, что пришел в голову — Леху, из «Эдема». Нажал вызов. Прошла секунда, другая, и на экране всплыло холодное сообщение: «Вызов не выполнен».

— Не может быть! — я прошептал и швырнул телефон на пассажирское сиденье.

Ехал дальше, уже быстрее, сворачивая на центральные проспекты. Тот же вид: нарядные витрины, гирлянды, сверкающая елка на главной площади. И абсолютно пусто. Ни полиции, ни гуляк, ни бомжей. Словно кто-то взял и выдернул вилку из всего человечества, оставив включенными только огни.

И тут меня осенило. Ледяная мысль, от которой кровь застыла в жилах.

Я резко затормозил, заставляя «Ягуар» скользить по снегу.

— Я че, помер? — тихо спросил я у своего отражения в зеркале заднего вида. Тот парень с испуганными глазами и свежим шрамом смотрел на меня. — И это... это мой ад?

Ведь ад — это не обязательно котлы и черти. Ад — это вечное одиночество. Это тюрьма из воспоминаний, где ты навеки заперт в городе, который ты знал, который ты обкрадывал, который был полон жизни, а теперь мертв. И только для тебя одного горят эти проклятые, вечно праздничные огни.

Я снова нажал на газ, уже с отчаянием. Я мчался по пустынным улицам, сверкал фарами, сигналил, кричал в закрытые окна.

— Люди! Да отзовитесь же кто-нибудь!

Но город молчал. Он был прекрасен, праздничен и абсолютно пуст. И самым ужасным было понимание, что, возможно, я останусь здесь один. Навсегда.

Каин

Бессмысленность давила на педаль газа. Я просто ехал, куда глядят фары, уже не надеясь ни на что. Мозг отказывался обрабатывать эту реальность, впадая в оцепенение, в своеобразный шок, где единственным якорем был руль в моих руках и призрачный свет гирлянд за стеклом.

И вдруг фары выхватили из снежной мглы тонкую, почти невесомую фигуру.

Я резко, до упора, вдавил тормоз. «Ягуар» занесло, и он развернулся боком, прежде чем встал. Сердце колотилось где-то в горле. Я впился взглядом в ту точку.

Девушка! Блондинка. В легком летнем платье, цвета увядшей сирени. Босая. Ее белые ступни утопали в свежем снегу, но, казалось, не оставляли следов. Она медленно шла, изучая витрины пустых магазинов, словно выбирала, куда бы зайти.

— Девушка! – крикнул я, выскакивая из машины. Холод мгновенно обжег легкие. – Вы меня видите?

Она обернулась. Лицо было бледным, почти прозрачным, с огромными спокойными глазами.
— Даже слышу, – ответил ее тихий, чистый голос. Он был похож на звон хрусталя.

О, Боже! Облегчение, горячее и пьянящее, хлынуло на меня. Я, вероятно, засмеялся, истерично и счастливо.
— Слава Богу! Я тут не один! Я не спятил!

Я не сдержался, подбежал и схватил ее в объятия, чтобы убедиться, что она настоящая и отшатнулся. Она была ледяной. Холод исходил от нее, как от мраморной статуи, пронизывая мою кожанку до костей. Не холод живого человека, замерзшего на улице, а иной, глубинный, вечный холод.

— Вы... вы замерзли, – пробормотал я, сбившись. – Пойдемте в машину. Там тепло. Почему вы тут? Где мы?

Она без возражений последовала за мной и села на пассажирское сиденье, оставляя на обивке мелкие кристаллики снега, которые не таяли. Она не стала тереть замерзшие руки и не потянулась к печке. Она просто сидела и смотрела по сторонам большими, задумчивыми глазами.

— А где мы? – переспросила она меня своим хрустальным голоском.

Я уставился на нее. В ее взгляде не было ни паники, ни страха, лишь легкая, отстраненная любознательность.
— В городе, – неуверенно сказал я. – В нашем городе. Только... он пустой.

— Пустой, – повторила она, кивая, как будто это было вполне разумное объяснение. – Да, пустой.

И тут до меня дошло. Она не знала. Она не понимала, что тут что-то не так. Возможно, она была такой же сумасшедшей, как и я. Или... что-то похуже. Но она была здесь. И пока она была здесь, я был не совсем один. И это крошечное, хрупкое утешение было лучше, чем абсолютная пустота.

Тишина в салоне была густой и ледяной, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах настойчивее любого крика. Мои пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом нашли пластиковую ручку климат-контроля. Я выкрутил ее до упора, в положение с красной полоской. Из дефлекторов с сухим шепотом хлынул поток горячего, почти обжигающего воздуха, пахнущего пылью и раскаленным металлом. Гул вентилятора наполнил салон, став саундтреком к моему безумию.

Я рискнул взглянуть на попутчицу. Она сидела все в той же позе – спокойная, прямая, руки сложены на коленях. Ее взгляд блуждал по гирляндам, мерцающим синим, красным и желтым в ночи. В ее огромных, словно бы не от мира сего, глазах читалось не страх и не недоумение, а тихое, детское любопытство. Казалось, она впервые видела эти огни.

— Вам холодно? – выдохнул я, и собственный голос показался мне хриплым и чужим. Внутренняя дрожь, поднимавшаяся из самого нутра, заставляла сжиматься каждую мышцу.

Она медленно, очень медленно повернула ко мне голову. Ее движения были плавными, почти неестественными.
— Мне? Нет, – ее голос был тихим и чистым, как звон хрустального бокала. – А вам?

В ее интонации не было ни капли участия или насмешки. Просто вопрос.
— Прохладно, – честно признался я, потирая ладони, пытаясь разогнать лед в крови. – Меня Каин зовут. А вас?

— Юми, – ответила она, и это имя прозвучало как странная, незнакомая мелодия. Оно висело в воздухе, не желая растворяться.

— Странное имя, – заметил я, отчаянно пытаясь зацепиться за нить нормального диалога, вернуть хоть крупицу здравого смысла. – Необычное. Вы давно в городе?

— Нет, недавно, – сказала она, глядя куда-то мимо меня. – Буквально пару часов.

В ее голосе не было и тени лжи. Глупая, наивная надежда зашевелилась у меня в груди. Может, она просто туристка? Заблудилась? Но тогда где ее вещи? Где хоть какое-то пальто в этот лютый холод? Это легкое платье…

— На самолете прилетели? – не унимался я, чувствуя, как этот допрос делает меня все более идиотом. – Или поездом?

Она посмотрела на меня. Не так, как смотрят на сумасшедшего, а с легким удивлением, будто я спросил, почему небо синее, а вода мокрая. В тот момент я и сам не мог решить, кто из нас двоих больше оторван от реальности.

— Порталом, – просто сказала она.

Мой мозг с грохотом остановился. Порталом. Слово из детских сказок или дешевых фантастических романов. Я сглотнул ком в горле, чувствуя, как почва уходит из-под ног окончательно.

— И… зачем вы сюда пришли? – выдавил я, уже всерьез размышляя, не сбежала ли она из закрытого заведения с очень мягкими стенами.

Она не ответила сразу. Ее взгляд, скользнув по моему лицу, устремился вперед, на темное лобовое стекло. Она подняла руку – тонкую, бледную, почти фарфоровую – и указала изящным пальцем прямо перед нами.

— Из-за них.

Я повернул голову, и мир перевернулся.

По центру заснеженной улицы, прямо по нашей колее, двигались трое. Их походка была ужасной пародией на человеческую – шаркающая, волочащаяся, с разболтанными в суставах конечностями. Лохмотья одежды болтались на иссохших телах. Кожа, тускло подсвеченная фарами, отливала мертвенным, землисто-серым цветом. Один волочил за собой ногу, оставляя в снегу грязную борозду. Другой шел, нелепо вывернув голову почти на 90 градусов, и пустые глазницы были направлены прямо на нас. Они шли. Медленно, неумолимо, прямо на свет. Не ускоряясь и не замедляясь.

Не люди. Ходячие мертвецы. Кадры из самых отвратительных фильмов ужасов, ожившие в леденящей душу реальности. От этого зрелища, от их немой, неотвратимой поступи кровь буквально застыла в жилах, превратившись в ледяную жижу.

— ТВОЮ МАТЬ! – заорал я, и крик вырвался из самого горла, рожденный чистым животным инстинктом самосохранения.

Я рванул ключ в замке зажигания. «Ягуар» взревел, будто и сам испугался происходящего. В последний момент я бросил взгляд на Юми. Она сидела все так же безучастно, наблюдая за приближающимися фигурами с тем же безмятежным, научным интересом, с которым до этого разглядывала новогодние украшения.

Я вдавил педаль газа в пол. Шины взвыли, отчаянно цепляясь за снежную кашу, и машина рванула с места, подпрыгивая на кочках, несясь прямо навстречу этому воплощенному кошмару.

Каин

Я вдавил педаль газа до упора, пока «Ягуар» не взревел от натуги, разрывая колеями рыхлый снег. Город проносился за окном сюрреалистичным бульваром призраков — гирлянды мигали на мертвых елках, витрины сияли пустотой, и только мой страх был здесь единственной живой субстанцией. В зеркале заднего вида — чисто, но паранойя, острая и цепкая, впивалась в затылок ледяными когтями. Они могли быть везде. За любым поворотом. В тени арочного проезда. В зияющей пасти метро.

Рядом Юми сидела, откинувшись на кожаном сиденье, и смотрела на этот апокалипсис с видом туристки, созерцающей диковинный памятник. Ее спокойствие было оглушительнее любых взрывов.

— Откуда они, черт возьми, взялись? — хрипло вырвалось у меня, и я сам услышал, как голос срывается на фальцет. — Эти твари? Откуда?

Она медленно, будто сквозь воду, перевела на меня свой хрустальный взгляд. В ее зрачках плясали отражения неоновых вывесок.
— Я… я не помню, — прошептала она, и в этой тишине ее слова прозвучали как признание в немыслимом преступлении. На миг в ее глазах мелькнуло нечто хрупкое и потерянное — тень растерянности.

Я издал короткий, сухой звук, похожий на лай.
— Замечательно! Просто великолепно! Ты не помнишь, а я понятия не имею, что происходит. Идеальный тандем! И куда, скажи на милость, нам теперь ехать? В аэропорт? — я язвительно фыркнул, — Уверен, там сейчас гостеприимно встречают такими же мертвецами.

И тут взгляд зацепился за знакомый силуэт, проступивший сквозь снежную пелену — массивное здание из темного кирпича с облупленной вывеской «Полицейский участок № 7». Мысль ударила, как током. Единственный луч в этом царстве безумия.

— Ладно, — резко бросил я, сворачивая к тротуару и замирая с визгом шин. — Будем играть по правилам обстоятельств.

Заглушил двигатель. Рычащая тишина навалилась мгновенно. Распахнул дверь — и меня ударил в лицо колючий, пронизывающий холод.

— Ты куда? — ее голос, звонкий и четкий, настиг меня, и я услышал, как скрипнула другая дверь.

— Я сейчас. Сиди в машине.

Но за спиной послышался легкий, едва уловимый шорох шагов по снегу. Обернулся. Она шла за мной, босая, оставляя на идеальной белизне странные, почти невесомые следы. Смотрела прямо на меня, и в ее взгляде читалось тихое, непоколебимое упрямство. Ладно, черт с тобой. Умирать вместе веселее.

Дверь в участок зияла, как провал в иной мир. Внутри царил разгром апокалиптического масштаба. Стеллажи были опрокинуты, их содержимое — кипы бумаг, папки, сломанные стулья — устилало пол причудливым коллажем паники. На стене зияла зияющая дыра, из которой торчали оборванные провода — след вырванного телефона. Пахло пылью, страхом и остывшим металлом. Словно все, кто был здесь, испарились в одно мгновение, успев перед этим перевернуть все вверх дном.

— Вот это я понимаю — обстоятельства, — пробормотал я, и эхо жутко отозвалось в пустом холле.

Я двинулся вперед, пиная ногой обломки дерева и стекла. Юми следовала за мной по пятам, беззвучная, как призрак. Дверь в оружейку висела на одной-единственной петле, изогнутой и скрипящей. Мое сердце заколотилось в предвкушении.

Внутри пахло оружейной смазкой и надеждой. На полу валялись разбитые ящики, а на стеллажах, словно дары забытых богов, лежало то, что могло дать нам шанс. Я схватил первый попавшийся помповый дробовик — холодная сталь приятно отдавала в ладонь. Проверил затвор, отдернув его на себя — металлический лязг прозвучал, как музыка. Сунул в кобуру у пояса пару «Глоков», тяжелых и надежных. Карманы кожанки набил тугими обоймами, оттягивая подкладку. И тут мой взгляд упал на неприметный зеленый ящик в углу, заваленный обломками шкафа. Сердце замерло. Приподнял крышку. Две ручные гранаты, матовые и ухватистые, лежали на поролоне, как спелые, смертоносные плоды.

— Бинго, — выдохнул я, сжимая в ладони прохладный корпус. — Большой куш.

С этой охапкой железа, гарантирующей если не спасение, то хотя бы достойные проводы, я двинулся назад. Юми, проходя мимо, с детским любопытством потянулась к рукоятке пистолета у меня за поясом.

— Не трогай, — рявкнул я, отшатываясь. — Это не игрушки.

Распахнул багажник машины. С грохотом, нарушающим гробовую тишину, сбросил туда свой арсенал. Дробовик, пистолеты, патроны. Гранаты аккуратно, с почти религиозным трепетом, поставил в угол, подальше от края. Хлопнул крышкой. Звук замка прозвучал громче любого выстрела.

Теперь у нас были шансы.

Я обернулся к Юми. Она стояла, прижимая руки к груди, и снег медленно укрывал ее волосы серебристым покрывалом. Я наконец позволил себе разглядеть ее как следует. В свете одинокого уличного фонаря она казалась призраком – тонкая фигура в летнем платье, босые ноги, утопающие в снегу. Но самое жуткое было не в этом. Ее кожа не была покрыта мурашками, губы не синели от холода. Она просто стояла, абсолютно невозмутимая, в то время как ледяной ветер рвал полы моей кожанки и обжигал лицо.

— Ладно, смотрины окончены, – буркнул я, снова чувствуя тот же странный укол беспокойства. – Но тебя все равно нужно переодеть.

Она молча посмотрела на меня, и в ее глазах не было ни протеста, ни понимания.

Я повел ее к ближайшему магазину – дорогому бутику, чья стеклянная дверь зияла пустотой. Внутри царил тот же хаос, что и везде: манекены повалены, шелковые блузы и кашемировые свитера валялись на полу, присыпанные осколками витрины. Будто здесь пронесся ураган безумия.

— Выбирай, – развел я руками, – Весь гардероб в твоем распоряжении.

Она медленно прошлась между стеллажами, ее пальцы скользнули по груде теплых вещей. Она не лихорадочно искала что-то потеплее, а просто изучала текстуры, цвета. Наконец, она выбрала пару плотных черных брюк, тонкий свитер из серой шерсти и длинную дубленку песочного цвета. Ее движения были плавными, точными. Она сняла свое легкое платье, и на миг я увидел ее плечи – такие же бледные и холодные, как мрамор.

Она натянула брюки, застегнула свитер. Все это она делала с непривычки, но без суеты. Потом накинула дубленку, и ее хрупкая фигура сразу утонула в объемном меху и мягкой ткани.

— Теперь обувь, – сказал я, указывая на полку, где в беспорядке лежали зимние ботинки.

Она выбрала пару практичных уггов, села на перевернутый ящик и стала их натягивать на свои босые, абсолютно чистые ноги. Ни шерстяных носков, ничего. Просто кожа и мех.

Я смотрел на это, и по спине бежали мурашки – но уже не от холода. Она не просто не боялась мороза. Она его не чувствовала. Вообще.

Когда она поднялась, полностью одетая, я не удержался от комментария.
— Ну вот. Теперь ты похожа на Снежную Королеву, которая собралась в поход.

Она повернула ко мне голову, и в ее глазах мелькнула тень чего-то похожего на интерес.
— Снежная Королева? – переспросила она.

— Забудь, – махнул я рукой. – Сказка такая.

Она посмотрела на разгром вокруг, на вещи, разбросанные по полу, и ее брови слегка сдвинулись.
— А это все... можно брать? – ее голос, чистый и звонкий, резал тишину, словно лезвие.

Я горько усмехнулся.
— Можно. Тут, вообще-то, ваще никого нет. Так что считай, это трофеи. Наш законный военный трофей с Апокалипсиса.

Она кивнула, как будто это было вполне разумное объяснение, и направилась к выходу, ее шаги были уверенными в новой, неудобной обуви.

Я погрузил ее в машину, сел сам, завел мотор. Перед тем как тронуться, бросил на нее взгляд. Сидит, закутанная в дорогую дубленку, и смотрит в окно на заснеженную пустоту. Она была одета как человек, но ее нечувствительность к холоду кричала о чем-то ином. Хоть какая-то видимость нормальности в этом абсолютно ебнувшемся мире. И почему-то от этого на душе стало не спокойнее, а только тревожнее.

Каин

Мы пробирались по застывшим артериям города-призрака, и с каждым новым поворотом тишина внутри машины сгущалась, становясь плотнее и страшнее воя вьюги за стеклом. Пустынные проспекты, слепые окна многоэтажек, и лишь изредка — тени в переулках. Те самые. Медленные, шаркающие, с пустыми глазницами, в которых застыло нечто невыразимое. Первоначальный ужас постепенно сменился тягучим, фоновым отчаянием, въедающимся в кости, становящимся новой нормой.

И тогда замигал предательский огонек на панели — бензин на исходе. Я свернул на первую попавшуюся заправку. Призрачное место: ни машин, ни людей, лишь ветер гонял по бетону снежную пыль. Я заправил «Ягуар» до полного бака.

— Сиди тут, — бросил я Юми, даже не глядя в ее сторону, и направился в круглосуточный магазин.

Дверь, предсказуемо, была распахнута настежь. Внутри — знакомый по участку хаос: опрокинутые стеллажи, рассыпанные по липкому полу чипсы, лужи застывших сладких напитков, хрустящие под ногами осколки витринного стекла. Пахло пылью, сладостью и тлением. Я взял пластиковую корзину и начал методично, почти механически, сметать в нее все, что могло пригодиться: консервы, шоколад, пачки с орехами, воду в бутылках.

Набрав полную сумку, я вернулся к машине и стал укладывать припасы в багажник, аккуратно расставляя банки и пачки рядом с нашим смертоносным арсеналом. Консервированная фасоль, тушенка, зеленый горошек. И вот, когда я взял в руки последнюю банку — свинину в томатном соусе, — мир остановился. Мой взгляд зацепился за мелкий, но отчетливый шрифт на донышке.

«Годен до: 12.12.2224»

Я замер, не веря своим глазам. Схватил другую банку — ту самую тушенку. «Годен до: 08.2225». Бутылку с водой — «Срок годности не ограничен». А эта… Я снова уставился на нее, впиваясь взглядом в цифры. Две тысячи двести двадцать четвертый год. Это не могла быть опечатка. Штамп стоял четко, ясно, не оставляя места для сомнений.

По спине пробежала ледяная волна, не имеющая ничего общего с уличным холодом. Я резко обернулся, распахнул дверь машины. Юми сидела все так же безучастно, укутанная в свою дубленку, ее лицо было спокойным полотном.

— Юми, — голос предательски сорвался на полуслове, и я сглотнул ком в горле. — Скажи, какой сейчас год?

Она медленно повернула ко мне голову. Ее чистые, бездонные глаза отражали мое перекошенное маской ужаса лицо.
— Год? Год Огненного Дракона.

От этого поэтичного и абсолютно бессмысленного ответа что-то взыграло во мне. Гнев, отчаяние, страх — все сразу.

— В ЦИФРАХ, Юми! — рявкнул я, и мой голос прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. — В цифрах! Ну, не знаю, 2005-й? 2015-й?

Она лишь покачала головой, и прядь ее белых как снег волн выбилась из-под капюшона.
— Не знаю.

— Да откуда ты такая вообще взялась?! — проревел я, с силой шлепнув ладонью по холодному металлу крыши. Машина вздрогнула, а Юми лишь моргнула, словно от скуки.

Я отпрянул, схватившись за голову. Пальцы впились в волосы. Кровь стучала в висках. Земля уходила из-под ног.

—Этого не может быть, — прошипел я, глядя на зловещую банку в багажнике, словно она была оракулом, предрекшим мне погибель. — Сейчас должен быть 2024-й. Но не… не 2224-й. Бред! Это какой-то бред!

Я уперся руками в холодный край багажника, пытаясь отдышаться, поймать ритм. Это открытие было страшнее зомби, страшнее пустого города. Это была неправильная, чудовищная цифра, безжалостно перечеркивающая все, что я знал, все, кем я был, всю мою жизнь, оставляя за собой лишь хронологическую пропасть в двести лет.

— Где я? — прошептал я в ледяной, безразличный воздух, и мое дыхание превратилось в короткое облачко пара, которое ветер тут же разорвал и унес в темноту. Ответа не было. Только снег, безмолвие и дата на банке, холодным приговором отстающая на два столетия от всего моего мира.

Стоял, опершись о багажник, и смотрел, как пар от моего дыхания растворяется в ледяном воздухе. Паника, липкая и тошная, подкатывала к горлу. Двести лет. Целых два столетия. Мозг отказывался это принимать.

— Так, ладно, Каин, — прошипел я сам себе, сжимая виски. — Впадать в панику — самое последнее дело. Самое последнее. Ты всегда выпутывался. И сейчас выпутаешься. Все будет хорошо. Я разберусь. Просто надо понять... где я. И как тут оказался.

Горькая усмешка сама вырвалась наружу. «Вот и слетал на юга отдохнул. Черт! Прямо в будущее. Без обратного билета.

Я глубоко выдохнул, втянув в себя колючий холод. Он прочистил голову. Открыл дверь, грузно упал на водительское сиденье, повернул ключ зажигания. «Ягуар» послушно заурчал.

— Все будет хорошо! — повторил я уже вслух, больше для себя, и тронулся с места.

Мы ехали по безжизненному проспекту, и я пытался собрать хоть какие-то зацепки.

— Слушай, Юми... ты в городе, кроме меня, других людей видела? Нормальных, живых?

Она покачала головой, не отрывая взгляда от окна.
— Только тебя.

— А ты помнишь, как ты попала в этот... портал? И зачем?

Она нахмурилась, в ее глазах промелькнуло напряжение.
— Я пытаюсь вспомнить... но в голове какая-то каша. Только обрывки.

— Жаль, — вздохнул я. — А где ты училась? Как зовут твоих друзей? Родителей? Сколько тебе лет? Хоть что-нибудь?

— Нет, — ее голос прозвучал тихо и растерянно. — И я не понимаю почему. Пусто.

В ее голосе не было лжи, только искреннее недоумение. И от этого становилось еще жутче.

— Жаль, — повторил я. — Ладно, сидишь тут, в городе-призраке, без памяти и без понятия, что происходит. Зашибись. Значит, в этом городе нам делать нечего. Поехали в соседний. Все равно я не знаю, что еще делать.

Я вырулил на заснеженную трассу. Она была пустынна и мертва. Ни фур, ни легковушек. Лишь белая пелена да скелеты обледеневших деревьев по обочинам. Мы ехали сквозь молчание, и это молчание было оглушительным.

Вдруг Юми повернулась ко мне.

— А ты сказал... Снежная Королева. Это кто? Расскажи.

Я посмотрел на нее. Она смотрела на меня с тем же любопытством, с которым раньше разглядывала витрины. В ее глазах не было страха, только жажда узнать хоть что-то в этом мире, лишенном смысла.

Я  стал рассказывать. Голос мой поначалу был хриплым, но постепенно я входил во вкус.

— Ну, смотри... Жила-была Снежная Королева. Холодная, прекрасная, и сердце у нее было изо льда. Жила она в огромном ледяном дворце, где никогда не было солнца. И была у нее привычка — собирать себе слуг. Она летала по миру в санях, запряженных белыми волками, и те, кто ей приглянулся... или кто попадался на пути... она их... замораживала. Лишала памяти, чувств. Превращала в ледяные статуи, чтобы они украшали ее дворец и никогда не уходили.

Я сделал паузу, смотря на заснеженный лес за окном. Слишком уж знакомо.

— А еще у нее было ледяное зеркало. Если в него посмотреть, то видишь только холод и пустоту. И все хорошее забываешь.

Юми слушала, не проронив ни слова. Потом тихо спросила.

— И что с ней стало?

— Ее растаяло сердце. Вернее, его растопили. Но это уже совсем другая история, — сказал я, давя на газ.

Мы мчались по белой пустоте, а в голове у меня звенело: «Ледяной дворец. Замороженные слуги. Потеря памяти». Слишком много совпадений. Слишком много. Я снова посмотрел на Юми. На ее бледное, прекрасное лицо. И впервые подумал: а не везу ли я прямо сейчас в своей машине ту самую Королеву, которая даже не подозревает, кто она на самом деле?

Каин

Пятьдесят часов этого бесконечного, заснеженного кошмара, растянувшихся в вечность. Мы спали урывками, сидя в «Ягуаре», согреваясь лишь ворчанием двигателя на холостых и скудным теплом собственных тел. Ели эти проклятые консервы, и я каждый раз с отвращением вглядывался в даты, пытаясь найти хоть одну без этой чертовой двойки впереди. И разговаривали. Бесконечно говорили, потому что молчать было невыносимо, а говорить по-настоящему — не о чем. У нее не было прошлого, у меня — будущего.

Я пытался вести допрос с пристрастием, как бывалый следователь.

— Ну, давай, копни глубже. Цвет. Первый, что приходит в голову.
Она закрывала глаза, и на ее лице появлялось сосредоточенное выражение.

— Белый, — выдыхала она. — Как снег за окном. И… холод. Я помню холод. И еще… звон. Тонкий, как колокольчик.

В ее глазах стояла такая искренняя, детская растерянность, что вся моя злость таяла, оставляя лишь горькую жалость.

В ответ я рассказывал ей о своем мире, как старик-сказочник. О палящем, почти белом солнце юга, о шепоте теплого моря, накатывающего на песок, об оглушительном, сумасшедшем гуле мегаполиса, о сладковато-едком запахе бензина, смешанном с ароматом жареных каштанов с уличного лотка. Она слушала, затаив дыхание, широко раскрыв свои бездонные глаза, словно я описываю не реальность, а волшебную страну.

— А люди… — переспрашивала она тихо, — они всегда такие… шумные?

— Да, черт возьми, — хрипел я, глядя на безупречно чистый, безлюдный асфальт перед нами. — Чертовски шумные, суетливые и надоедливые. И, поверь, я бы отдал все, чтобы услышать этот шум сейчас.

Мы играли в ассоциации. Я тыкал пальцем в предмет, а она описывала его так, будто видела впервые. Ее описания были странными, поэтичными и от этого — леденящими душу. Замерзший ручей у дороги она назвала «серебряной нитью, что шепчет спящей земле». Мой пистолет, лежащий на панели, — «громом, что дремлет в ладони, ожидая своего часа». От таких слов по коже бежали мурашки.

И вот, наконец, на горизонте показались первые высотки нового города. Сердце на мгновение ёкнуло, в груди вспыхнул крошечный огонек надежды. Может, здесь? Может, здесь жизнь пробилась сквозь этот ледяной саван?
Но нет. Тот же самый сюрреалистичный спектакль, та же декорация к пьесе под названием «Конец Света». Те же яркие, мигающие гирлянды на пустых улицах, та же огромная, нарядная елка на центральной площади, убранная в полном одиночестве, словно для призраков. Ни души. Абсолютно. Лишь ветер, словно злой дух, раскачивал пустые качели на детской площадке, и они издавали жуткий, скрипучий, безнадежный звук.

— Может… может, была какая-то эпидемия? — предположил я вслух, уже сам не веря в эту гипотезу. — Какая-нибудь молниеносная чума, которая выкосила всех за одну ночь?

Юми молчала. Она уже привыкла к моим риторическим вопросам, не требующим ответа.

Мы медленно проехали по нескольким безжизненным улицам, и я, наконец, припарковался у подъезда большой, на вид респектабельной гостиницы из красного кирпича. Выключил зажигание. Рев мотора сменился оглушительной, давящей тишиной, в которой звенело в ушах.

— Куда мы? — спросила Юми, очнувшись от своего привычного созерцания.

— Отдыхать, — выдохнул я, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от усталости и напряжения. — Я устал. Идем.

Мы вошли в холл. Он был роскошным и мертвым: мраморный пол, покрытый слоем пыли, огромная хрустальная люстра, в которой застыли осколки былого величия, кожаные кресла. На стойке администратора висели ключи. Я взял первый попавшийся, с бляшкой «207», и повел ее по тихому, запыленному коридору на второй этаж.

Номер был просторным, даже богатым, с огромной кроватью под балдахином из темного дерева. Я переступил порог, бросил сумку с припасами на ковер со сложным узором и без сил рухнул на одеяло.

— Класс, — прохрипел я, уткнувшись лицом в прохладную шелковую наволочку. — Надо отдохнуть. Я просто чертовски устал.

Потом, собрав волю в кулак, заставил себя подняться и побрел в ванную. К моему удивлению, когда я повернул кран, из него хлынула вода. Холодная, кристально чистая, без запаха хлора. Я умылся, смывая с лица дорожную грязь, пот и часть свинцовой усталости. Вернулся в номер, вытирая лицо полотенцем.

— Иди мойся, — сказал я Юми, кивая в сторону ванной. — Вода есть.

Она посмотрела на меня своим ясным, чистым взглядом, потом, не говоря ни слова, принялась раздеваться. Сначала сняла дубленку, затем свитер, потом штаны и нижнее белье… и осталась стоять передо мной во всей своей обнаженной красоте, освещенная тусклым серебристым светом, лившимся из окна. Я замер, как вкопанный. Ее кожа была идеально белой, фарфоровой, без единой родинки или веснушки, словно выточенной из цельного куска мрамора. Фигура — тонкая, изящная, с плавными, почти невесомыми линиями. Она была совершенной. И от этого совершенства веяло ледяной, нечеловеческой безжизненностью, как от прекрасной статуи. В ее движениях не было ни капли стыда, ни кокетства, лишь простая, животная, пугающая своей откровенностью непосредственность.

Она развернулась и так же спокойно, голой, ушла в ванную. Через мгновение я услышал ровный шум льющейся воды.

Я медленно опустился на край кровати, провел обеими руками по лицу, слыша, как щетина с шелестом трется о ладони.

—  Черт, — пробормотал я сам себе, глядя в пустоту запыленного номера. — А она… ничего так. Очень даже… красивая.

И от этой простой, почти бытовой мысли, стало на душе одновременно тепло и бесконечно, до боли одиноко. Я сидел в гостиничном номере где-то в будущем, в мертвом городе, а в соседней комнате мылась голая девушка без памяти и прошлого. И этот абсурдный момент был самой нормальной, почти уютной точкой за все эти бесконечные двое суток.

Я повалился на свою половину кровати, и пружины с тихим стоном приняли мою изможденную тяжесть. Шелковистая прохлада простыни казалась невероятной роскошью после двух дней, проведенных в душном салоне «Ягуара».

— Вторая кровать свободна, — кивнул я в сторону соседней постели.

Но Юми, не говоря ни слова, легла рядом. Банное полотенце прикрывало ее стыдливо и неуверенно, темные влажные пряди волн растекались по подушке. Ее глаза — огромные, глубокие — смотрели на меня с бездонным, почти детским любопытством.

— Не хочешь одеться? — голос прозвучал непривычно хрипло.

— А зачем? — ее ответ был прост и неоспорим, как закон природы.

— Действительно, — выдохнул я, поворачиваясь на бок спиной к ней.

Я пытался заснуть, но ее присутствие ощущалось каждым нервом — легкое, почти невесомое, но навязчивое. Когда усталость наконец поглотила меня, я провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Меня разбудил пронизывающий холод. Дрожь била так, что зубы выбивали дробь. Я открыл глаза. Юми спала рядом, полотенце сползло, открывая мраморную гладь спины. Странно, но ее кожа, холодная на ощупь, не была покрыта мурашками.

— Черт... — прошипел я, натягивая одеяло на нас обоих.

Она прижалась ко мне, и это прикосновение стало последней каплей. Два дня страха, одиночества, непонимания — все это требовало выхода.

Я не был каменным. Мои пальцы скользнули по изгибу ее талии, ощущая под шелковистой холодностью кожи скрытое тепло жизни.

— Прости, — прошептал я, но это было обращено скорее к самому себе.

Ее губы оказались прохладными, как утренние лепестки. В ее объятиях не было страсти, но было нечто большее — полное доверие, безоговорочное принятие. Когда наши тела соединились, это было похоже не на бурю, а на медленное таяние. Холод отступал, уступая место теплу, которое рождалось в точке нашего соприкосновения и разливалось по жилам.

Она не закрывала глаза. Смотрела на меня тем чистым, ясным взглядом. Ее пальцы мягко впились в мои плечи — не в страсти, а словно пытаясь обрести опору в этом безумном мире.

Когда волна накрыла меня, я зарылся лицом в ее шею, вдыхая чистый запах снега и чего-то неуловимого, вечного.

Она не произнесла ни слова. Просто обвила меня руками, и мы лежали так, слушая, как бьются наши сердца — сначала вразнобой, потом все синхроннее. Впервые за эти двое суток холод внутри отступил, уступив место странному, хрупкому покою. Я чувствовал не только свое тело, но и ее — живую, настоящую.

Каин

Я проснулся от того, что сквозь веки бил яркий, отраженный от снега свет. Он заливал комнату, делая воздух звенящим и чистым. Первое, что я осознал — это тепло. Не сухое тепло печки, а живое, дышащее тепло другого тела. Юми спала, прижавшись спиной к моей груди, а моя рука лежала на ее талии, чувствуя под пальцами ритм ее спокойного дыхания. Ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, пахли снежной свежестью и чем-то неуловимо сладким, как первый весенний цветок.

Я не шевелился, боясь разрушить это хрупкое, невероятное умиротворение. В моей прошлой жизни, в том мире, что остался за гранью сна, я бы уже встал, быстро оделся и ушел, оставив на подушке лишь вмятину и смутное воспоминание. Но здесь... Здесь не куда было уходить. От нее — особенно. Мысль о том, что она, возможно, единственное живое существо в этом безумном мире, перестала быть параноидальной фантазией. Она стала фундаментом, на котором теперь стояло все мое существование.

Она пошевелилась, потянулась с тихим, сонным вздохом и медленно перевернулась ко мне. Ее глаза были чистыми, ясными озерами, в которых не плавало ни одной мушки усталости.

— Привет, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал для меня непривычно — тихим, обтёсанным от всей шелухи цинизма, почти нежным.

И тогда она улыбнулась. Не той отстраненной, загадочной улыбкой, что я видел раньше, а настоящей, теплой, которая добралась до самых глаз. Уголки ее губ поднялись, глаза чуть прищурились, и на щеках проступили легкие, очаровательные ямочки.
— Привет.

 — Голодная? — спросил я, наконец, не удержавшись и проведя ладонью по ее волосам. Они были нежными и прохладными.

— Немного, — кивнула она, и ее улыбка стала еще лучезарнее.

— Щас будем есть.

Мы поднялись с кровати. Я принялся за привычный ритуал: консервный нож, щелчок открывашки, аромат тушенки, кусок шоколада. Она же, словно ребенок, только что узнавший о свободе, ходила по комнате совершенно нагая. Утреннее солнце, падающее из окна, окутывало ее тело золотистым сиянием, подчеркивая каждую линию, каждую гладкую поверхность. Она с любопытством трогала пальцем бархатный узор на ковре, проводила рукой по пыльной позолоте рамы на стене, подошла к окну и замерла, глядя на безмолвный, заснеженный город. Ее движения были лишены даже намека на стыд — лишь плавная, животная грация и полное слияние с моментом.

Я сидел на краю кровати, медленно пережевывая безвкусную тушенку, и пытался заставить мозг работать. Куда ехать? Что искать? Есть ли в этом вообще смысл? Но планы рассыпались в прах, едва успев сложиться. Я не мог сосредоточиться. Она постоянно маячила в поле зрения, отвлекая меня не нарочитой кокетливостью, а самой своей сутью — этой дикой, первозданной красотой, которая в нашем вымершем мире стала единственной несомненной ценностью.

В очередной раз, когда она проходила мимо, я поймал ее за запястье. Ее кожа была прохладной и шелковистой. Она остановилась и вопросительно посмотрела на меня большими, ясными глазами. Я не произнес ни слова. Просто притянул ее к себе, и она легко, словно пушинка, упала на кровать рядом, и ее волосы веером раскинулись на подушке.

На этот раз все было иначе. Не было той отчаянной, яростной потребности, что владела мной ночью. Не было и горечи. Было медленное, осознанное, почти благоговейное исследование. Мои губы скользили по ее коже, находя едва заметную родинку на плече, след от ремешка на ключице, впадинку у основания горла. Она отвечала мне робкими, но уверенными прикосновениями, ее пальцы вплетались в мои волосы, а ровное дыхание начало сбиваться, становясь чуть более частым и глубоким.

Солнечный свет, как жидкое золото, заливал комнату, очерчивая ее тело сияющим контуром. В этот раз она закрыла глаза, полностью отдавшись ощущениям, и на ее лице застыло выражение безмятежного, почти блаженного сосредоточения. Это было не бегство от кошмара за стенами. Это было тихое, ликующее празднование самой жизни. Здесь и сейчас. Пока за окном лежал мертвый, безмолвный мир, в этой комнате, в тепле наших переплетенных тел, мы были живы, и этот простой, животный факт звучал громче любых слов и значительнее любых философий.

Я погрузился в роскошное кресло, уставившись на экран телевизора. Пульт в моей руке был холодным, пластмасса липла к влажным от напряжения пальцам. Я монотонно щелкал кнопкой переключения каналов, и на каждом делении — одна и та же картина: мертвая, серая рябь, словно статический дождь, и монотонное, шипящее «шшшшш», будто весь мир превратился в испорченную кассету, которую кто-то закольцевал на вечность. Этот звук стал саундтреком нашего личного апокалипсиса.

Юми сидела на краю широкой кровати, подобрав под себя босые ноги. Она наблюдала за моими бессмысленными манипуляциями с пультом с тем же неподдельным, почти детским интересом, с которым разглядывала когда-то витрины брошенных магазинов. Ее абсолютное, невозмутимое спокойствие в этот момент действовало на нервы куда сильнее, чем мог бы действовать любой хаос или паника.

— И что дальше, Юми? — спросил я, с трудом отрывая взгляд от мерцающего, гипнотизирующего экрана. Собственный голос прозвучал глухо, выдохнуто, как из пустой емкости.

Она лишь молча пожала тонкими, почти прозрачными плечиками.
— Не знаю.

— И я не знаю, — честно признался я, снова утыкаясь в телевизор. Чувство полной, абсолютной безнадежности сжимало горло тугой петлей. Мы были в западне. Роскошной, комфортабельной, но от того лишь более жуткой и абсолютно безысходной.

Мой палец уже потянулся к большой красной кнопке выключения, чтобы утопить комнату в гробовой тишине, которую я уже успел возненавидеть всеми фибрами души. И в этот самый миг… экран вздрогнул. Серая рябь на мгновение пошла кругами, затрепетала, и сквозь плотную завесу шипения, словно сквозь толщу ледяной воды, пробился голос. Слабый, прерывающийся на помехах, но на удивление четкий и человеческий — до боли человеческий.

— ...всем, кто меня слышит... кто еще остался в живых... Прием... Всем, кто еще остался в живых, прием...

Я замер, перестав дышать, впившись в экран. Каждая клетка моего тела напряглась. Юми тоже выпрямила спину, ее глаза, обычно такие бездонные и спокойные, расширились, в них вспыхнула искра.

— ...мы находимся под Питером, штаб 719... Если есть кто живой... мы тебя ждем... Дай сигнал... Мы выходим на чистоту 79,6... каждый день ровно в обед... Прием... Всем, кто меня слышит...

И голос, снова прерываясь на треске и помехах, начал заново повторять то же самое сообщение. Я сидел, словно вкопанный, не в силах оторвать взгляд от прыгающих, искаженных строк на экране. В ушах стоял оглушительный звон. Мозг, привыкший уже к самому худшему, отказывался верить в реальность происходящего.

— Под Питером... — прошептал я, и это простое слово застряло комом в пересохшем горле. Это не был бред. Не галлюцинация, порожденная отчаянием. Это был реальный, живой человеческий голос. Голос из другого мира. Из мира, где еще осталась жизнь, порядок, армия, надежда. Штаб. Они назвали даже частоту. 79,6. Обед.

Я медленно, очень медленно повернул голову к Юми. Она смотрела прямо на меня, и в ее глазах я впервые увидел не просто отстраненное любопытство, а нечто гораздо большее — живой, яркий отблеск того же ослепительного, оглушительного понимания, что только что ударило и меня.

— Ты... ты слышала? — выдавил я, все еще не веря ни ушам, ни глазам.

Она кивнула, не произнося ни слова, но в этом кивке была вся гамма чувств, которую я и сам испытывал.

Я снова посмотрел на телевизор, на эту серую, безликую рябь, которая вдруг стала проводником самой главной, самой важной вести в моей жизни. Давящая безнадежность отступила, сменившись чем-то острым, стремительным, пугающим своей интенсивностью и силой. Это была надежда. Самая опасная и самая желанная штука на свете.