Пять лепестков на удачу

Стрелка спидометра прыгала за сто сорок, когда я вылетела на загородную трассу. В ушах гудело от собственного пульса, а перед глазами всё ещё стояла картина того, как первый джип уткнулся мордой в забор, давая мне фору. Один отстал, но второй... этот чёрный, тонированный монстр висел у меня на хвосте мёртвой хваткой.

— Давай, Вика, давай, — шептала я, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. В зеркало заднего вида я видела его фары — два немигающих глаза хищника.

Я знала эти места. Серпантин, потом крутой поворот, а за ним — старая трасса, которая и трассой-то не считается. Один неверный поворот, и ты в кювете. Но выбора у меня не было. Вернуться? Нет! Там, откуда я сбежала, меня ждало не просто "вернуться", меня ждала клетка.

Резко выкрутила руль, сворачивая на ту самую разбитую дорогу. Машину занесло, правым крылом я чиркнула по ограждению, высекая сноп искр. Джип не отставал, он был почти вплотную. Я чувствовала его вес, мощь, чувствовала, как он толкает меня в пустоту.

— Ну давай, сука, — выдохнула я, видя впереди этот треклятый обрыв. Старая смотровая площадка, которая давно обвалилась. Дорога там просто обрывалась в никуда.

Когда до края пропасти оставалось метров двадцать, я изо всех сил вдавила педаль газа в пол, а потом, в последнее мгновение, рванула ручник и выкрутила баранку влево. Машина взвизгнула, встала почти поперёк трассы, подставляя бок под удар джипа, и меня понесло.

Вираж? Это был даже не вираж. Это был прыжок веры.

Удар. Мир перевернулся. Звон стекла, похожий на оглушительный колокольный звон. Скрежет металла, а потом тишина и ощущение полёта. Я вылетела из салона, как кукла, которую швырнул великан. Ледяной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина и пыли.

Земля ушла из-под ног, и я полетела вниз, в эту чёрную, звёздную бездну. Краем глаза, в ускользающем, замедленном мире, я увидела, как джип затормозил у самого обрыва. Из него вышли двое. Они стояли на фоне фар, как чёрные статуи, и смотрели вниз, туда, где моя машина, кувыркаясь, падала в пропасть.

Их лица нельзя было разглядеть, но я знала, что они улыбаются. Спокойно. Удовлетворённо.

Они постояли с минуту, переглянулись, сели обратно в свой тёплый, пахнущий кожей салон и уехали. Фары скрылись за поворотом, и наступила полная, абсолютная темнота.

Сознание возвращалось толчками, вместе с тупой, разлитой болью. Я открыла глаза. Надо мной было небо. Такое чистое, бесконечное, усыпанное крупными, холодными звёздами. Они смотрели на меня равнодушно и строго.

Я попыталась пошевелиться, и тишину разорвал мой собственный стон. Голова... казалось, что по ней проехался тот самый джип. Тяжелая, горячая пульсация застилала глаза мутной пеленой.

Я зажмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу. Я упала. Они уехали. Они думают, что я мертва. Эта мысль почему-то показалось мне забавной. Я хрипло, едва слышно, рассмеялась, и тут же закашлялась.

Матвей

Лето в этом году выдалось душное. Даже в лесу, под пологом сосен, воздух стоял густой и тягучий, как свежий мёд. Я шёл не спеша, переставляя ноги размеренно, смакуя тишину. Ружьё висело на плече стволами вниз — так удобнее. Селки свои я обошёл ещё час назад. В пару из них и правда зайцы попались — ладно хоть не пустые сегодня.

Лаки носился угорелым. Рыжий лабрадор, четыре года, дурак дураком, но сердце золотое. Он вылетал из папоротника, слюнявый язык набок, уши хлопают, и снова нырял в кусты. Радуется жизни, пёс. Я улыбнулся, глядя на него. Хорошо тут. Спокойно.

Я уже развернулся в сторону дороги, где меня ждал старенький, но верный УАЗик, как вдруг Лаки замер. Он стоял в двадцати метрах от меня, уставившись вглубь леса, и смотрел так, будто там черт сидит. А потом как зальётся — гав! гав! — и обратно на меня, и снова в ту сторону.

— Лаки, ты чего? Белку увидел, что ли? — крикнул я.

Но он не унимался. Подбежал ко мне, ткнулся мокрым носом в ногу, схватил зубами штанину и потянул. В глаза заглядывает — а они у него умные, человечьи почти, и прямо говорит: "Идём, хозяин, дело там".

Я вздохнул, поправил ружьё на плече, перекинул ремень, чтоб не болталось, и пошёл за ним.

— Ну веди, раз такой умный. Только чтоб не зря, понял?

Лаки рванул в чащу так, что только пятки сверкали. Я шёл за ним, раздвигая руками папоротник и высокую траву. Минут пять плутали, не меньше. Я уж думал возвращаться, потому что ну на фиг, в самом деле, по бурелому лазить, когда домой пора.

Вдруг Лаки остановился. Сел. И смотрит на меня. Я подошёл ближе, раздвинул последние ветки — и сердце ёкнуло, ухнуло куда-то вниз. На траве лежала девушка.

Блондинка. Волосы светлые, почти белые, разметались по зелёному мху. На этих волосах — кровь. Запёкшаяся уже, тёмная. Лицо белое, как бумага, глаза закрыты. Дышит? Я прислушался. Вроде дышит, но тяжело, с хрипом, прерывисто.

— Твою ж дивизию, — выдохнул я.

Опустился рядом на колени. Руки протянул, но коснуться боялся. Вдруг хуже сделаю?

— Эй, — позвал я тихо. — Девушка. Девушка, вы слышите меня?

Никакого ответа. Я огляделся. Рядом с ней ни сумки, ни телефона, ничего. А трава... Я присмотрелся. Трава была примята, причём сильно, будто она ползла. И след этот тянулся дальше, вглубь леса. Ползла она, значит. Долго ползла, судя по тому, как сильно примята трава.

— Лаки, ты глянь, может, там кто ещё есть, — скомандовал я собаке.

Лаки крутанулся на месте, обнюхал всё вокруг, подбежал ко мне и сел рядом. Взгляд: "Никого, хозяин, только она".

Я ещё раз попытался привести её в чувства. Осторожно похлопал по щеке, позвал громче.

— Эй, очнитесь! Ну же!

Она даже не шелохнулась. Только дыхание стало ещё тяжелее. Плохо дело.

Я выпрямился, огляделся. Лес, глухомань, ни души. До деревни километров пять, если не больше. Фельдшер у нас есть, Люба, но сегодня у неё выходной. Участковый Иваныч в области, две недели его не будет. Связи тут нет, мобильник давно уже "поиск сети" рисует.

— Ладно, — сказал я вслух сам себе. — Выбора нет.

Аккуратно подсунул одну руку ей под спину, другую под колени. Лёгкая, как пушинка, только кости да кожа. Поднял, прижимая к себе. Голова её безвольно мотнулась и уткнулась мне в плечо. От неё пахло лесом, кровью и ещё чем-то сладким, вроде духов. Странный запах для такой ситуации.

— Лаки, домой, — скомандовал я псу. — Веди домой.

Лаки рванул вперёд, показывая дорогу. Я шёл за ним, стараясь не спотыкаться на корнях и кочках, бережно неся эту невесть откуда взявшуюся девушку. Всю дорогу, пока мы петляли по лесу к машине, она ни разу не пришла в себя. Только иногда, когда я делал неловкий шаг, тихо, почти по-щенячьи, постанывала. И от этих стонов у меня внутри всё переворачивалось.

Матвей

До деревни я долетел быстрее, чем думал. Подкатил прямо к дому Любы, фельдшерицы нашей. Постучал — тишина. Ещё раз — никого.

— Люба! — заорал я на всю улицу. — Люба, открывай, дело срочное!

Калитка скрипнула. Вышла соседка, тётя Зина.

— Матвей, нету Любки. Ты чего орёшь?

— Нету, — выдохнул я. — Твою ж...

Я развернулся, сел в машину и погнал к себе. Дом у меня большой, места хватит. Занёс девушку в дом, уложил на кровать в комнате, где сам редко сплю, гостевую. Положил на подушку, поправил волосы, убрал их с лица. И тут — стук в дверь. На пороге стояла Люба. С сумкой в руках, уставшая, но своя.

— Матвей, мне тётя Зина сказала, ты срочно искал. Говорит, орёшь на всю деревню. Что случилось?

— Люба, заходи, — я посторонился. — Девушку в лесу нашёл. Без сознания. Голова разбита.

Люба быстро прошла в комнату, бросила сумку на стул, склонилась над незнакомкой. Пощупала пульс, заглянула в глаза, приподняла веки.

— Дышит. Пульс слабый, но есть. Свет, дай свет сюда, — скомандовала она.

Я принёс настольную лампу, посветил. Люба ловкими, привычными движениями обработала рану на голове, смыла кровь, забинтовала. Всё это время девушка лежала не шевелясь, только дыхание чуть выровнялось.

— Ну что? — спросил я, когда Люба закончила.

— Сотрясение сильное, это точно. Рана неглубокая, кожа головы всегда сильно кровит, но тут просто рассечение. Повезло ей. А так надо в больницу, Матвей. Рентген нужен, обследование.

— В больницу это в область, — сказал я. — Триста километров. Сейчас темнеет уже, не повезу я её по ночи, убьёмся.

Люба вздохнула, собрала бинты в сумку.

— Тогда я тебе оставлю всё. Перевязку завтра сделаешь сам, я покажу. И вот, таблетки, если температурить начнёт. Но слушай, Матвей, — она понизила голос, кивнула на лежащую девушку. — Тут такое дело. Надо бы в полицию сообщить. Документов у неё нет? Вещей?

— Нет ничего, — я развёл руками. — Ни документов, ни телефона. Вообще ничего.

— Откуда она тогда в лесу взялась? Может, случилось что?

— А я знаю? — я потёр переносицу. — Может, туристы. Но Иваныча нет, сама знаешь, две недели его не будет. А с участка связь, сама видишь, ни хрена не ловит.

— Да уж, — Люба покачала головой. — Ладно. Пусть пока в себя приходит. Очнётся — расскажет. А если не очнётся, тогда думать будем.

Она ушла. Я остался стоять в дверях комнаты, глядя на эту странную девушку. Блондинка, в дорогой одежде. И на голове бинт.

Лаки улёгся у порога комнаты, положил морду на лапы и смотрел на неё не отрываясь.

— Что, брат, — сказал я ему тихо. — Чую я, нажили мы с тобой проблем на свою голову.

Пёс вильнул хвостом, но с места не сдвинулся. Стережёт. Я вздохнул, прикрыл дверь и пошёл на кухню ставить чайник. Ночь предстояла длинная.