Пять мужей по акции. Инструкция не прилагается.

Будильник в четыре утра – привычное дело, но все равно в это время мир кажется серым, холодным и абсолютно несправедливым.

Я тянусь в кровати, чувствуя, как привычно ноет поясница. Двадцать шесть лет – возраст расцвета, как говорят в рекламе кремов, но мои ладони с этой рекламой явно не согласны.

Подхожу к мутному зеркалу в прихожей. Из отражения на меня глядит Лида. Бледная, заспанная, с упрямым блеском в глазах.

Расчесываться некогда.

Я привычным жестом собираю светлые волосы в тугой узел и тянусь за старым ситцевым платком. Несколько ловких движений, тугой узел на затылке и рабочий шлем на месте. Теперь ни одна коровья кисточка не вцепится в пряди, и в молоко ничего не попадет.

На улице пахнет сыростью и навозом. На ферме уже вовсю кипит жизнь.

– Опять проспала, Лидка? – Надежда Петровна, доярка со стажем в тридцать лет, весело звякает пустыми бидонами. – Твои девчонки уже заждались, Зорька вон копытом бьет, вымя раздуло.

– Ничего не проспала, Петровна, – отзываюсь я, натягивая резиновые сапоги. – Просто кофейная пауза затянулась до бесконечности. Как там восьмая секция? Опять аппарат барахлит?

– А когда он не барахлил-то? – влезает в разговор молоденькая Ленка, шмыгая носом. – Степаныч вчера крутил-крутил, а толку? Орет как резаный, коровы пугаются. Слушай, Лидусь, ты слышала? Директор вроде премию обещает тем, кто план по жирности перекроет.

– Премию? – я усмехаюсь, входя в душное, наполненное теплым дыханием животных помещение коровника. – Ага, догонит и еще раз пообещает.

Запах силоса, парного молока и влажной шерсти окутывает меня, как привычное одеяло. Я подхожу к своей любимице, огромной, пятнистой Зорьке. Та шумно выдыхает мне в плечо, требуя внимания.

– Ну, привет, красавица, – я похлопываю ее по теплому боку. – Сейчас все сделаем.

Привычно присаживаюсь на низкую скамеечку.

В голове крутятся мысли о неоплаченных счетах, и что надо бы купить новые сапоги, и о том, что жизнь в двадцать шесть лет не должна ограничиваться хвостами и ведрами.

Закончив с дойкой, вывожу Зорьку на пастбище.

Утреннее солнце едва пробивается сквозь туман, а трава еще тяжелая от росы.

Мои резиновые сапоги хлюпают по раскисшей тропинке.

Остальное стадо медленно плетется следом, но Зорька сегодня сама не своя, задирает голову, принюхивается и вдруг резко сворачивает в сторону чертовой плеши.

Так у нас на селе называют странный кусок земли на краю холма, где не растет даже сорняк. Просто ровный круг выжженной пыли, который все обходят за версту.

– Куда тебя понесло, дура рогатая? – ворчу, ускоряя шаг. – Зорька, вернись!

Переступаю невидимую черту этого круга, и начинает твориться что-то странное.

Сначала пропадают звуки. Стрекот кузнечиков, мычание коров, далекий шум трактора… все отрезает, словно я нырнула под воду. Наступает ватная, давящая тишина, в которой слышно только мое собственное тяжелое дыхание.

– Пошли отсюда, – шепчу, хватая Зорьку за ошейник.

Но корова словно прирастает к месту, замирает в самом центре круга.

Под подошвами начинает вибрировать земля. Тонкий слой пыли взлетает вверх, и под сапогами проступают резкие, светящиеся багровым линии.

– Матерь Божья... – я пытаюсь отбежать, но ноги не слушаются.

Внезапно диск под нами становится прозрачным, как мутное стекло.

Глубоко под землей, в бесконечной темноте, вижу огромный зал, сотни зажженных свечей и крошечные фигурки людей в черном, которые стоят вокруг точно такого же круга. Они смотрят вверх прямо... на нас.

Реальность вокруг трескается с сухим, электрическим треском.

Гравитация бьет под дых.

Мертвой хваткой вцепляюсь в ошейник Зорьки, как за единственное привычное, что осталось в этом безумии.

Мы летим вниз, сквозь вихрь фиолетовых искр и чужих криков, а последнее, что я слышу из своего мира – изумленный и обиженный рев Зорьки.

Дальше наступает ослепительная вспышка.

Грохот от нашего падения такой, будто с пятого этажа сбросили рояль.

Я больно ударяюсь копчиком о холодный мрамор, в глазах пляшут искры, а рот забивает вкус какой-то едкой пыли.

– О-о-ох... – пытаюсь нащупать слетевший платок.

Рядом раздается тяжелое «бум» и испуганное мычание. Зорька, слава богу, жива, хоть и распласталась на полу.

Я приоткрываю один глаз и замираю.

Никакого коровника. Никакой Петровны.

Мы находимся в огромном зале с высоченными сводами, где пахнет старой бумагой и какими-то терпкими благовониями.

Вокруг тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием коровы.

А прямо передо мной, в паре метров, застыла шеренга мужчин в длинных черных балахонах. Их лица скрыты глубокими капюшонами, и только в прорезях поблескивают глаза.

Я замираю, боясь шелохнуться.

Один из мужчин, стоящий в центре, делает шаг вперед. Его руки, исчерченные странными татуировками, дрожат.

– Свершилось... – шепчет он, и его голос эхом разлетается под сводами. – Звезды не солгали. Великая явилась.

Остальные «балахоны» синхронно падают на колени, касаясь лбами холодного пола.

– Приветствуем тебя, госпожа! – в унисон выдыхают они. – Та, что повелевает массами и ведет за собой Зверя разрушения!

Я медленно перевожу взгляд на Зорьку.

«Зверь Разрушения» в этот момент как раз пытается подняться, неуклюже перебирая копытами по гладкому мрамору.

На боку у нее красуется свежее пятно навоза, а из пасти свисает клочок клевера, который она не успела прожевать на пастбище.

– Слышь, зверь, – тихо бормочу, поправляя сбившийся на глаза платок. – Кажется, мы не в ту дверь зашли.

Осторожно поднимаюсь на ноги.

Резиновые сапоги на фоне этого мраморного великолепия выглядят как издевательство, но я стараюсь держать спину ровно.

Светлые волосы выбились из-под платка, лицо, наверное, все в пыли, но отступать некуда.

– Послушайте, господа в черном, – я прочищаю горло, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не знаю, какую такую госпожу вы тут ждали, но мне бы обратно. У меня там дойка не закончена и стадо на холме.

Мужчина в центре поднимает голову. В его глазах смесь фанатичного восторга и священного трепета.

– Твои слова полны тайных смыслов, госпожа! – восклицает, не поднимаясь с колен. – Дойка миров... стадо душ... мы внемлем каждому твоему слову!

По спине пробегает ледяная волна.

Упрямство вдруг куда-то испаряется, оставляя только липкий, парализующий страх.

Это не сон…

Горький запах благовоний слишком реален, а холод камня под подошвами сапог пробирает до костей.

– Где я? – голос срывается на шепот, и я крепче вцепляюсь в ошейник Зорьки. Корова чувствует мою дрожь и тревожно переступает копытами. – Что это за место? Как мне вернуться домой?

Мужчина в черном медленно поднимает голову. В полумраке его глаза светятся фанатичным огнем.

– Вернуться? – он издает короткий, сухой смешок, от которого у меня волосы под платком встают дыбом. – Пути назад нет, госпожа. Ты призвана древним ритуалом в мир, который задыхается в собственной агонии. Ты в Элизии.

Он поднимается с колен, но голову держит опущенной. Его голос теперь звучит не восторженно, а пугающе обреченно.

– Наш мир умирает. Женщин рождается все меньше с каждым веком, они – наше благословение и в то же время проклятие. Те немногие, что доживают до зрелости, становятся... другими. Сила и власть выжигают в них все человеческое. Они жестокие хозяйки, для которых жизнь мужчины стоит дешевле гнилого сена под ногами твоего зверя.

Я сглатываю комок в горле. В голове не укладывается.

Какие еще хозяйки? Какая агония? У меня там Ленка, Петровна, план по жирности молока...

– Здесь нет места жалости, госпожа, – продолжает он, делая шаг ко мне. – Сострадание в Элизии –  порок, признак безумия или слабости. Здесь презирают любого, кто посмеет проявить мягкость.

– Вы с ума сошли... – выдыхаю, пятясь назад вместе с Зорькой. – Я просто доярка.

– Теперь это не имеет значения, – мужчина вскидывает руку, указывая на мерцающие знаки на полу. – Ритуал признал тебя. Для этого мира ты – одна из них. Великая госпожа, чье появление было предсказано. Если не хочешь, чтобы тебя растерзали местные леди, придется играть по их правилам. Кнут – единственный язык, который они понимают.

Будто пьяная смотрю на свои руки – мозолистые, привыкшие к честному труду, а не к насилию. Страх сжимает горло так, что больно дышать.

– Вы ошиблись, – шепчу, на глаза наворачиваются слезы. – Призвали не ту.

– Звезды не ошибаются, – отрезает он. – Ты пришла со Зверем, явилась в час нужды. Теперь ты – часть Элизии.
---

Дорогие читатели, книга выходит в рамках литмоба "Мужья для призванной"