Пять ступеней в бездну

Калининград встретил приветливо. В отличие от него, покинутая несколько часов назад Москва хмурилась, холодила шею и уши, сыпала стылым весенним дождём. Погода для середины апреля не то, чтобы исключительная, но нежеланная точно.

Поднимаясь по трапу, всему такому мокрому и железно-чужому, Герман подумал, что самый западный регион России будет именно таким – сырым, холодным и неприветливым. А ещё небо. На Калининградское небо не раз и не два жаловалась Оксана. Мол, оно как свинцовая крышка – мрачное и тяжёлое. И, что особенно выбивает из колеи, непривычно низкое, прижимающее к земле.

Спускаясь по другом трапу, тоже железному, но в отличии от своего московского коллеги сухому и блестящему, Герман вопросом неба озаботился. Вопреки ожиданиям, «свинца» на небесном своде не оказалось. Одно лишь солнце, чинно висящее в приправленной облаками синеве.

Покинув аэропорт, удобный, но какой-то донельзя компактный, мужчина нашёл ожидающее его на стоянке роботизированное такси. Устроившись на заднем сиденье, он наконец сделал то, что по причинам скорее сентиментальным не решился сделать в самолёте, а именно, достал из портфеля доставленную курьером тетрадь. Покрутив её в руках, он вознамерился найти типографические данные. Они имелись. Слегка затёртые цифры на обратной стороне обложки сообщали, что тетрадь отпечатана в мае 1945 года.

«Деду было тогда 32», - посчитал в уме памятливый на даты Герман.

Тем временем вверенная автоматике машина покинула территорию аэропорта. Уверенно вырулив на трассу, такси, быстро набирая скорость, понеслось по хорошо уложенному асфальту. За окнами поползли сельскохозяйственные поля – жухло-жёлтые, нарядно-зелёные и пепельно-серые цвета изнанки бытия.

На то чтобы решиться тетрадь открыть, Герману потребовалось секунд пять или шесть. Это были полновесные секунды. В них нашлось место трепету, сомнению, страху разочарования. И, чего он боялся больше всего, так это не увидеть те странные, не особо понятные четырнадцатилетнему пацану строки.

Да, он уже держал в руках эту тетрадку. Далёкие тридцать девять лет назад. Когда отец ещё был папой, а дед - дедушкой или, как он называл его в моменты внучатого подлизонства, дедой.

Опасения оказались напрасны. Аккуратно выведенные синей ручкой буквы никуда не делись. Они послушно складывались в слова, слова в строки. Дальше возникал смысл. Вполне понятный, но упрямо не вяжущийся с писавшим в тетраде человеком.

Придирчиво разглядывая каждое слово, Герман с волнением прочитал первую запись:

«В грёзах спящего бога реальности больше, чем в жизни бодрствующего человека».

Строки были те, тетрадь тоже. Вопрос, как она оказалась в архиве РКГБ интересовал, но не так чтобы очень. Куда интереснее было то, почему ему её вернули, точнее, предоставили. Но и возврат, если подумать, не бином Ньютона. А вот что выглядело действительно загадочным, так это ситуация в целом.

Тетрадь он получил на руки часов шесть назад. Доставил её вооружённый спец-курьер. Прямо в учреждение, попасть в которое постороннему ой как непросто.

Звонок из Калининградского отделения РКГБ случился часа на два раньше. Незнакомый голос представился полковником Григорием Ивановичем Выготским. Представившись, полковник изъявил желание с ним, Германом, пообщаться.

- Приезжайте, я найду для вас время, - вполне дружелюбно произнёс в трубку казённого аппарата Герман.

- Я думаю, будет лучше, если вы сами приедете в Калининград, - предложили с той стороны. – Не торопитесь с ответом, - понимая вероятно, что он может услышать от большого московского начальника, поспешил добавить РКГБист. – Я отправил вам кое-какие связанные с делом документы. Их скоро доставят. Ознакомитесь, а после и примете решение. Данные для связи будут приложены.

Данные действительно прилагались. А сама тетрадь, такая трепетно знакомая, заставила бросить все дела и, прямо с работы, отправиться в аэропорт.

Вздохнув, мужчина принялся листать пожелтевшие от времени страницы. Строго говоря, в стихах и афоризмах на них содержавшихся не было ничего такого. Обычные в общем-то теософские заметки. Что-то подобное, наверное, могут, а то и должны писать адепты многочисленных мистических учений и школ. Ну или просто люди поэтичные, излишне увлечённые.

Смущало мужчину то, что дед ни к первым, ни ко вторым не относился. Мистическими учениями не увлекался, предпочитая науку и диалектический материализм. Пробравшихся в телевизор предсказателей, экстрасенсов и уфологов называл не иначе как мудозвонами, бредологами и фуфлологами.

Тетрадь, однако, была.

«А какими дед, собственно, был?» - задумался Герман.

В сознании соткался образ эталонного советского человека. Честного, волевого, прямого и бескомпромиссного. День которого начинался с зарядки, а заканчивался чтением толстых книг. Безразличного к табаку и алкоголю.

При всём этом, образ не был рафинированным или идеалистическим. Дед, в общем-то, действительно таким был. В том числе потому, что в те годы в нём уже перегорели страсти молодости. А ещё война, о которой он много рассказывал. А ты слушал и понимал, сколь много в тех рассказах пропущено такого, о чём рассказывать не хочется, да и не стоит, наверно.

Пролистав тетрадь примерно до середины, Герман нашёл и прочёл строки, что когда-то давно отпечатались в его памяти. Но вот понимание их сути пришло относительно недавно. Не в смысле значения, а как некий жизненный базис, что ли.

«Не удручайся несправедливостью. Все грешники неотвратимо наказаны. Все праведники неотвратимо вознаграждены. Ибо наказание каждому – смерть. А награда каждому – жизнь».

«А почему я, собственно, всполошился?» - закрыв тетрадь, задался резонным вопросом Герман.

«Да понятно, почему», - ответил он сам себе.

Три с половиной десятилетия назад, дед рассказал ему одну историю. Он как наяву помнил тот погожий летний день, незаметно перетёкший в звенящий птичьим гомоном вечер. Помнил утопающую в зелени беседку, сельский двор, бабушкин квас и огромное блюдо налитой сладостью черешни. А ещё образы. Страшные, увлекательные и невозможные.

- Ну дед, у тебя не история, а прямо вольфенштей кой-то, - ошарашенно озираясь, выдавил из себя Герман.

Удивительно, но вокруг не оказалось мира серого тумана. Не было эсэсовца в кожаном плаще, что со словами «Прости, если только сможешь, прости», заключал в объятия белокурую женщину с полными тоски блёклыми глазами. Обнимал зная, что спустя секунды станет невесомым чёрным пеплом, что разлетится словно несомый ветром вишнёвый цвет.

Зато был вечер, скрипучий старый дом с мышами и ласточками, уютный сельский двор. Была беседка с замысловатым, вытесанным из огромного пня столом. Был он, Герман - младший и любимый внук, и был дед, рассказавший страшную, невозможную и местами сюрреалистичную историю.

За рассказом, долгим и подробным, вечер наступил незаметно.

- И где ты, скажи на милость, вольфенштейн нашёл? – дед произнёс инородное слово чётко и правильно, словно носитель языка. - И ты учись давай, а не фашистов на мониторе гоняй, - с деланым недовольством проворчал он.

Герман невольно загордился стариком. Тот, несмотря на преклонные годы, не только сохранил исключительную ясность ума, но и освоил большинство технических новинок. И ладно бы просто освоил. Во вторые герои он гонял лихо, а цивилизацию так просто вязал узлом.

- Старый я стал. Девяносто годков почти. Тяжело старому. Вот решил, что помирать пора, - непривычно серьёзно посмотрев на внука, со вздохом произнёс старик.

- И когда это ты, если не секрет, помирать собрался? – насмешливо поинтересовался Герман.

С дедом, в отличии от отца, он был на короткой ноге.

- Сегодня у нас какое? – прищурился старик. – Седьмое, понедельник? Вот ровно через неделю и помру, - хмыкнул он, добавив. – Утром. В пять утра. Сон досмотрю и помру.

«Ну, ну», - не найдя что ответить, состряпал гримасу скепсиса молодой человек.

Ровно через семь дней, в тёплую июньскую ночь четырнадцатого числа в пять часов утра деда, такого привычного и родного, не стало.

***

С представителями тайной полиции Герман общался регулярно. Обсуждать, точнее объяснять, приходилось вещи на его взгляд банальные, но не всегда высокопоставленным мужам понятные. При этом РКГБшники ему попадались почти исключительно одного типа, который он, конечно же про себя, называл «Бессменный, версия 2.0». То-есть молодые, интеллигентные и физическими габаритами не отличающиеся. Зачастую роднили их глаза – добрые, почти детские. По какой-то необъяснимой причине от пристального взгляда тех глаз становилось не по себе.

Полковник Григорий Иванович Выготский на «бессменного» не походил. Он вообще мало на кого походил. В памяти Германа, а память у него была исключительная, всплыла старая карикатура. На карикатуре той был изображён собирательный образ перестроечного бюрократа – этакого массивного «кирпича» с плюгавой квадратной башкой. Созданный художником шарж буквально дышал бюрократической непреодолимостью, одним своим видом обещая загубить любое твоё начинание на корню.

Соответствовал ли извлечённому из памяти образу полковник Выготский - вопрос открытый. Но вот что, а массивность в нём действительно имелась. При этом толстым он ни в коем случае не был, будучи крепким дородным мужчиной лет шестидесяти. Такие обычны среди генералов армейских, но вот в РКГБ, особенно в текущее, четвёртое десятилетие, подобные типажи не очень-то и встречались.

Дополняли крепкое телосложение глубоко посаженные голубые глаза, высокий лоб и выражающие готовность обвиснуть щёки. Непослушные тёмные волосы сохранили цвет, но потеряли густоту. Поредевшими в жизненных боях клоками они отступали чуть ли не к самому затылку. Всё остальное было упаковано в строгий английский костюм, на котором отчаянно, почти экзистенционально, не хватало погон. Как минимум, генеральских.

Оторвав взгляд от разложенных на столе документов, полковник приятным, пусть и слегка тяжеловатым голосом произнёс:

- Присаживайтесь, Герман Васильевич, - кивнул он на дожидающийся гостя стул. - Как дела в целом? Как настроение? Как добрались? – довольно неформально поинтересовался он.

- Добрался хорошо. С настроением не определился. Дела пока не завели, - устроившись на удобное сидение, растерянно ответил не пожелавший расстаться с портфелем Герман.

До него как-то разом дошло, что среднего размера строгий кабинет с неброско бронированными окнами и большим портретом «бессменного» на стене, собеседнику не принадлежит. И вообще, никакой он не полковник и возможно даже не Выготский, и не Григорий. Он – принимающий решения. Остальное неважно.

Возможно, перечисленное отразилось на лице гостя. А может, что более вероятно, хозяин кабинета являлся человеком исключительно проницательным. Сдержанно улыбнувшись, он как-то даже виновато произнёс:

- Вы, Герман Васильевич, человек государственный. Свой, так казать. Так что постараюсь быть с вами максимально открытым. Благо ситуация позволяет, а то и требует. Зовут меня Григорий, по отчеству Иванович. И я действительно полковник, вот только не Калининградского РКГБ. Обитаю в славном городе Петрограде. Заведую, а то и властвую, в не особо известном учреждении с мутным названием «Евразийский институт общего прогнозирования и опережающего развития».

Услышав знакомое имя, Герман вздрогнул и не без удивления посмотрел на собеседника.

- Да, да, - подтверждающее кивнул полковник. – Решение о запуске «Эгиды» принимал я лично. Я же одобрил вас на должность руководителя проекта.

На сказанное Герман недоверчиво нахмурился и вопросительно посмотрел на висящий за спиной полковника портрет.

Проследив его взгляд, хозяин кабинета обернулся.

- Президент, конечно же, был в курсе, - подтвердил он. – Но, как писал классик, не царское это дело - управлять. Царское дело - спрашивать. Но, разговор наш потёк куда-то не туда. Я вас побеспокоил не для того, чтобы регалиями перед вами трясти. Мне необходимо обсудить другое. Вы хотели что-то спросить? – как бы осёкшись, спросил полковник.

- Да, хотел, - удивился вопросу Герман. – Почему Питер, а не Москва? – задал он интересующий его вопрос.

- Москва слишком тяжёлый город. Суетный и тяжёлый. Можно сказать, он мне противопоказан. С моими-то способностями. Калининград вот тоже тяжёлый, но по-другому. Хотя, если не сосредотачиваться на некоторых его аспектах, здесь по-своему уютно. Основательно, так сказать.

- Не хочу показаться бестактным, о каких-таких способностях идёт речь? – позволил себе любопытство Герман.

Ему почему-то подумалось, что этот момент важен.

- У вас хорошая интуиция, - одобрительно произнёс полковник. – Но прежде позвольте поинтересоваться, как вы относитесь к разного рода мистике?

Вопрос был ожидаем и неожиданн одновременно. Ожидаемым из-за разного с тетрадью связанного. Что же касается неожиданности, то мистика не вязалась с полысевшим чурбаном полковника от слова совсем. При одном только его присутствии ей полагалось бесславно аннигилироваться.

- Ключевые слова «разного рода», - осторожно начал Герман. – Я, скажем, однажды видел нечто похожее на привидение, однако, включать данный опыт в систему своих жизненных ориентиров не спешу, да и не желаю, строго говоря. В том числе потому, что лет так до пяти, а своё детство я помню хорошо, не особо-то различал сон и реальность. Скажем так, человек минимально образованный, примерно понимает сколь много деталей окружающего мира его мозг дорисовывает, если не сказать, выдумывает. Так что одно «дорисованное» приведение за жизнь весьма скромный результат.

- С другой стороны, - продолжил он, - взять, например, «Эгиду», которая, по сути, один из самых сложных и хорошо обученных на планете ИИ. Будучи отключённой от смысловых и контекстных баз, «Эгида», даже в рамках одного смыслового слоя, выдаёт информационные модули, построение которых невозможно на основе входящих данных. То есть, что-то там внутри логических цепей происходит, чему вот это скользкое словечко очень просится. В общем, мой ответ на ваш вопрос следующий: мистику я допускаю, где-то даже учитываю, однако считаю, что руководствоваться ей в повседневности не следует.

- Очень хорошо сказано, - одобрил полковник. – Я, впрочем, смотрю на вопрос проще, - с незамеченным ранее добродушием продолжил он. – Мы – люди, живём на дне агрессивного кислородного океана, по венам нашим течёт слабая кислота, а тело наше – медленно тлеющий «костёр». Небесное тело, на котором мы обитаем, первое - вращается с большой скоростью вокруг собственной оси, второе - по круговой орбите мчится вокруг солнца и третье - несётся по просторам вселенной в составе солнечной системы. А не улетаем в космос мы потому, что нас прижимает к поверхности могучая гравитация. Скорее даже чудовищная, если посмотреть на то, сколько энергии требуется, чтобы её преодолеть. Как по мне, если перечисленные моменты связать и сложить некую умозрительную модель, то выходит даже не мистика, а прямо сюр какой-то.

- Непривычный взгляд, - позволил себе улыбнуться Герман. – В схожих разговорах мне приводят обычно изыскания в области теоретической физики.

- Вот поэтому я и говорю, что мой подход простой, - оживился полковник. – И это важно. Знаете, что определяет действительно хорошего управленца? – с интересом собеседника разглядывая, спросил он.

- Могу предположить, но предпочту ответить нет, - произнёс Герман, подумав после, что в разговор его вовлекают доверительный и неофициальный.

Пока он не мог понять устраивает его это или нет. Чувства опасности, впрочем, не возникало.

- Исключительного управленца отличает способность принимать простые решения в непростых ситуациях, – охотно разъяснил полковник. – Может показаться, что я сказал банальность, но это не так. Если хорошенько копнуть причины и следствия, простая и понятная на первый взгляд ситуация оказывается… Да чёрт те чем она порой оказывается! – распалился он. - Я бы сказал, формула такова: управленческое решение должно быть простым, но при этом принятым с учётом максимального количества связанных факторов. Хотя знаете, все эти причины, следствия и факторы вполне можно заменить одним единственным словом - «понимание». Управленец должен ситуацию понимать. И вы, Герман, должны мне с этими пониманием помочь.

Замолкнув, полковник встал из-за стола резко, словно распрямившаяся пружина. Увидев его стоящего, Герман убедился, что Григорий Иванович низок и крепок. А ещё он с удивлением осознал, что хозяин кабинета с ним до сих пор не поздоровался. Общение их началось не с положенного приветствия, а с брошенного ему «Присаживайтесь, как дела». Мистика какая-то, не иначе.

Проявляя уже подмеченную ранее проницательность, ну или просто что-то проявляя, полковник вышел из-за стола, подошёл к поднявшемуся со стула гостю и протянул руку.

Совершив рукопожатие – уверенное и крепкое, он почти по-дружески произнес:

- Григорий Иванович Выготский. Пожалуй, что военный. Армейскую службу закончил в звании полковника, после чего был повышен до Большого начальника. Эмпат первой категории. Кто такой эмпат и что он может, я расскажу вам немного позже. Прежде давайте спустимся в подземную часть этого прекрасного, реквизированного у гестапо здания. В смысле, в 1946 году реквизированного. При передаче Кёнигсберга. И я, знаете ли, чувствую себя виноватым. Да, представьте себе, большим начальникам совесть не ампутируют.

- Ладно, хватит увиливать, - шагнув в сторону двери, полковник сделал пригласительный жест. - Мне пришлось потревожить смертный сон вашего деда, - произнёс он, поспешив добавить. - Временно, исключительно временно. Его останки ждут нас внизу. Я хочу вам их показать. Не то что бы это так уж необходимо… Видите ли, предпочитаю разбавлять разговоры действием. Хотя в нашем случае правильнее сказать демонстрацией.

Осмыслив сказанное, Герман особо не удивился. Чего-то подобного он ожидал. Да и случившегося разговора ожидал, пожалуй, тоже.

Откровенно говоря, с момента получения тетради им начало овладевать некое любопытство. Но не в коем случае не мальчишеское. То было ощущение, что он вот-вот узнает тайну. Ту, которую знал уже много лет, но в которую до сих пор не позволял себе поверить.

***

Выложенное былым кафелем помещение минус третьего этажа было небольшим и просторным одновременно. Небольшим его делали габариты. Этакая подземная коробка с гранью стены около пяти метров и высотой потолка чуть более двух.

Простор же рождался из пустоты. Из вещей здесь имелись лишь размазанный по потолку светильник, пара медицинских шкафов у стены и большой металлический стол. Оставшееся пространство занимала стерилизованная пустота.

На столе находилось главное.

Жёлто-серые человеческие кости резко резонировали с гладкой поверхностью из нержавеющей стали. В ярком свете холодных ламп они странным образом олицетворяли жизнь. В противовес им, блестящая металлическая поверхность казалась чем-то противоестественным, инородным.

Растерянно оглядев лишённые плоти человеческие останки, Герман пришёл к выводу, что разложены они знающей рукой. Кости не были каким-либо образом скреплены, однако, располагались в верном порядке: косточка к косточке, ребро к ребру, позвонок к позвонку.

Чуть ранее, по пути в подземную часть здания, он задался вопросом, а что, собственно, ему положено испытать, узрев родственный прах? На ум приходили возмущение и положенная делам загробным сдержанная печаль. На деле же, увиденное породило чувство острого несоответствия.

Всё это не могло быть его дедом. Точнее не так, оно не было его дедом. Не в том смысле, что кости эти принадлежали кому-то другому. Скорее тело, особенно тело мёртвое, не есть первичный атрибут личности. Стоя перед столом, Герман осознавал ясно: в находившейся в его портфеле тетради деда куда больше, чем в этих, поеденных временем посеревших костях.

- Что-то подобное я чувствовал, когда хоронил старшего сына, - пробормотал стоявший рядом полковник.

- Что, простите, - вынырнул из лёгкой прострации Герман.

- Простите, лишнее сказал, - нахмурился Выготский. – Но уж больно у вас эмоция «плотная» была. Подобные эмоции – чистые и насыщенные, порой срабатывают как «портал во времени». В смысле, как бы переносят тебя в прошлые события, во время которых ты нечто схожее переживал.

- Как я говорил ранее, - продолжил полковник, - я – эмпат первой категории. Если кратко и в целом, Эмпатами называют людей, способных чувствовать чужие эмоции. Способность нередкая и, так или иначе, у большинства людей проявленная. Скорее даже, у всех проявленная, ведь полное отсутствие эмпатии есть ни что иное как патология. При всем этом, встречаются люди, воспринимающие чужие эмоции особенно хорошо. Если такого человека должным образом подготовить, получится эмпат четвертой категории.

- Но вы, как я понимаю, куда более серьёзный специалист? - произнёс Герман главным образом для того, чтобы что-то произнести.

Ему резко расхотелось разглядывать разложенные на столе кости. Покрутив головой, он вознамерился зацепить взгляд за что-то иное. Этим иным был выбран закреплённый на потолке плоский люминесцентный светильник.

- Совсем немного времени. Я не буду мучить вас долго, - произнёс наблюдающий за Германом полковник. – Но прежде отвечу на ваш частично не заданный вопрос. Эмпат третьей категории способен не только чувствовать, но и транслировать эмоции. Я подобное конечно же умею, но крайне не люблю делать. Для меня это словно отдавать часть себя. Впрочем, некоторым специалистам такая трансляция даётся легко, особенно женщинам. Но и среди мужчин встречаются умельцы. Небезызвестный русскому человеку Адольф Алаизович, например, исключительно хорошо работал по толпе. Немцы оценили. До сих пор вспоминают.

В свою очередь эмпат второй категории, - продолжал Выготский, - способен ясно чувствовать следы присутствия. С вами такого не бывало, что заходишь в какое-то место и смутно, но тут же довольно ясно, чувствуешь, что здесь недавно побывал знакомый человек? Ну или просто кто-то был и не так давно ушёл? Или же вот хороший пример. Жильё - обжитое и необжитое. Это, впрочем, почти любой чувствует. Что же касается первой категории, то вот тут уже без пяти минут мистика. Но именно, что без пяти минут. Эмпат первой категории способен считывать информацию с вещей. Или с мест. Информация, конечно, разная бывает. Так сказать, от эмоционального фона зависит, но порой очень выручает. Например, можно понять, что чувствовал человек, державший в руках тот или иной предмет. Скажем, важный государственный документ. А вот, кстати, близкий вам пример. Пост в интернете. Я вот без всякого софта могу понять человек его написал или нет. Хотя и этот момент в каком-то смысле «народный». Многие люди машину с ходу вычисляют. Она вроде и со смыслом пишет, а текст пустой, без души.

Есть, кстати, ещё один вид эмпатов, - сделав небольшую пузу, произнёс полковник. – В нашей внутренней классификации они проходят как «вне категории». Очень редкие специалисты. Вот у кого настоящий ДАР. Правда я не уверен, что они ему хоть сколько-то рады… - многозначительно завершил дородный мужчина.

В голове Германа словно лампочка зажглась. Даже странно, что он не подумал об этом раньше. Ему, получается, уже рассказывали про одного эмпата. И именно такого - богом одарённого и в категории не влезающего.

- Вы слышали ЭТУ историю? – с интересом поинтересовался он у полковника.

Секунд пять Выготский смотрел на него молча. И очень внимательно.

- Нет, - покачал головой он. – Более того, я не знаю, о какой истории идёт речь. Хотя догадываюсь, конечно, что уж душой кривить. Да и дедушка ваш, - кивнул он на стол, - оставил некоторые намёки. Что же касается личности протестантского священника Рихарда Золе, которого вы, вероятно, сейчас вспомнили, кое-что нам известно. Из документов. Как трофейных, вывезенных из Германии после войны, так и из полученных относительно недавно… - интонацией намекнув, что просить подробности бесполезно, сообщил полковник.

Не дав Герману задать следующий вопрос, он попросил:

- Подойдите сюда.

Обойдя стол, Герман оказался рядом с местом, где на холодном металле лежал человеческий череп. Сместившись, мужчина увидел ранее от взгляда скрытое. На затылочной кости черепа имелась довольно большая, сантиметров семи металлическая заплатка из похожего на платину блестящего металла.

О заплатке он конечно же знал, но всегда думал, что сделана она из нержавеющей стали. Вот как этот стол, например.

На вторую странность напрашивалось исполнение. Глупо судить, не будучи специалистом, но возникало ощущение, что заплатка вставлена в кость удивительно аккуратно. Скорее даже, изумительно аккуратно. Несмотря на проведённое в земле время, между металлом и костью не возникло каких-либо зазоров. Да и в целом всё выглядело так, словно металл в кость не вставили, а залили.

- Не люблю касаться человеческих останков, особенно костей, - признался полковник. – Представьте себе, подавляющее большинство людей не в восторге от собственной смерти. Однако, с вашим дедом всё не так. От того, что лежит перед нами, исходит аура завершённости и спокойствия. Что-то подобное мне приходилось ощущать разве что от мощей православных святых. Будь я менее дисциплинированным человеком, не удержался бы умыкнуть косточку, - пошутил он.

- Есть что-то, что мне необходимо знать? – сухо поинтересовался не расположенный к шуткам Герман.

На него как-то сразу, разом, навалилась усталость. Похоже сказывалась смена климата и перелёт. А ещё возраст.

- Вам не показалось, заплатка действительно сделана из платины, - став серьёзным, продемонстрировал свои способности полковник. – Ничего исключительно странного в этом, однако, нет. Платина материал для подобных задач вполне подходящий. Правда в этом конкретном случае металл молекулярно чистый, с нулевым содержанием примесей, но это ладно, с кем не бывает. Проблема наша в другом, а именно в том, что этой заплатки НЕТ.

- Что значит «нет»? – наградив собеседника недоумённым взглядом, уточнил Герман.

- С точки зрения эмпата, у любого материального предмета есть аура, - изобразив на своём лице «я предельно серьёзен», принялся объяснять полковник. – Может не быть информации, но аура есть всегда. Даже у куска земли или у валяющейся в лесу палки. Несмотря на это, для меня, как эмпата, данного куска металла не существует. Материя есть, ауры нет. Как бы сказать… М-м-м, это очень трудно объяснить неспециалисту. Представьте себе, что все предметы вокруг вас знакомые, если не сказать, родные. А ещё все они друг с другом связаны. И даже те, которые сами по себе, так или иначе связаны с нашей Землёй. И вдруг вам дают в руки нечто доставленное из другой галактики. Вы это в руки берёте и понимаете, что оно другое – чуждое и инородное. Но вот здесь, - кивнул он на череп, - всё куда замороченнее. Когда я этот кусочек платины ощупываю, то словно ощущаю осязаемую галлюцинацию. Этакий «провал» в реальности.

- Вы хотите сказать, что та история?.. - растерялся Герман.

- Я ничего не хочу сказать, - оживился полковник. - По крайней мере, об упомянутой вами истории, - уточнил он. - Однако, я очень хочу её услышать. И это ни в коем случае не приказ или требование. Считайте это неким баш на баш. Более того, если вы мне откажете, это не возымеет для вас каких-либо последствий, - включив уже знакомую Герману дружественность, заявил он.

- Да я в принципе не против, - на секунду зажмурившись, как жмурятся, пожалуй, от сильной мигрени, пробормотал Герман. – Давно хотелось поделиться. Но в всё думал глупо оно как-то. Сказочно, что ли.

- Прекрасно вас понимаю, - взяв Германа под локоть, полковник мягко, но настойчиво повёл его к дверям. – Солидный человек, серьёзная должность и тут такое рассказывает, - направляя собеседника, непринуждённо болтал он. - У меня вот, представьте себе, в запасе имеется парочка призанятнейших историй, а не рассказать. И ладно бы секретность, не в ней дело. Дело в засмеют. Скажут, на пенсию тебе пора, старый. Так что нам глупых историй не положено. Так ведь? - подведя Германа к дверям лифтовой, риторически поинтересовался полковник.

Мельком посмотрев на часы, время было вечернее, но не позднее, он нажал кнопку вызова лифта.

Герман пространно кивнул. Усталость, вполне терпимая минуту назад, резко потяжелела, обрела власть. Очень может быть, что там, в глубине его подсознания, заворочались незыблемые ранее пласты. На уровень сознания это не выходило, но вот на теле сказывалось.

Выготский, судя по всему, состояние собеседника чувствовал. Непринуждённо болтая, он параллельно обдумывал что-то своё.

– Зато никто не запрещает нам истории лирические, - тарахтел он. - Как вы относитесь к лирике? Вечером, у воды, в приятной обстановке? Вот и я положительно. А ещё чашечка хорошего кофе с коньячком. Вам здоровье позволяет? Мне вот нет. Доктора, злодеи, кофе запретили. Приходится пить коньяк без него. Ну ничего, компенсируем обстановкой. Тут как раз, недалеко, есть одно подходящее местечко.

Тем временем Герман как бы выпал из реальности. Окружающий мир перестал его волновать настолько, насколько позволяла текущая обстановка. А она позволяла, так как к чему-либо конкретному в общем-то не обязывала.

Замолкнув, Выготский внимательно посмотрел на московского гостя. Что-то решив про себя, он сам себе кивнул и, предварительно выпустив из лифта нагруженного ящиками грузового робота, завёл Германа в распахнутые двери.

Менее чем через пять минут с территории внутренней стоянки выехала непримечательная легковая машина. Нырнув в проспект, она быстро затерялась в потоке, через какое-то время объявившись в другом, куда менее официальном месте.

***

Герман не любил кофе, но конкретно сейчас от чашки в его руке исходил столь восхитительный аромат, что напитку можно было простить неприятную кофейную горечь. И он простил, хотя и морщился, попивая.

Сидящий напротив полковник кофейных терзаний гостя не замечал, умело предаваясь радостям гастрономии. Ловко уложив в рот кусочек парной телятины, он закинул следом половинку небольшого помидора, прожевал, проглотил, набулькал в рюмку из пузатой бутылки, после чего лихо опрокинул налитое внутрь.

Пил Григорий Иванович Выготский расчётливо и с душой. Опрокинутая рюмка была не первой и даже не пятой, однако, полулитровая бутылка опустела едва ли на треть. При этом выпитое отражалось на поведении полковника от слова никак.

Выпив, он взялся за миску с салатом. Стало ясно как божий день, салат этот вечер не переживёт.

Герману есть не хотелось. Чашка кофе в его руке была по счёту второй. Первую он прикончил за компанию с сырным пирожным. Таким же несладким и гадким на вкус, но полностью реабилитировавшимся ну просто замечательным послевкусием.

Что-либо обсуждать или рассказывать не хотелось. Хотелось просто сидеть, потягивать кофе и наблюдать как планомерно пустеет бутылка семилетнего армянского коньяка.

Полковник похоже настроение собеседника чувствовал, отчего с показательным удовольствием отдавался трапезе.

Отхлебнув из чашки, Герман попытался осмыслить место, в которое его привезли.

Человек данное заведение создавший либо точно знал, чего он хочет, либо же весьма смело рискнул. Ресторан, а это был, пожалуй, именно ресторан, представлял собой стеклянную коробку, установленную на множество железных свай. В отличие от потолка и стен, пол стеклянным не был, что не спасало от ощущения некоторой подвешенности. Сидя за столиком у прозрачной стены, Герман высоту чувствовал и не сказать, что она его умиляла.

Под рестораном рос камыш. Много камыша, полотно которого метров через сто упиралось в лениво колыхавшийся стылой водой залив.

За то время пока Герман и полковник устроились и сделали заказ, окончательно стемнело. Стоило темноте наступить, как зажглись установленные в камыше фонари. Яркими линиями они устремлялись к заливу, вклиниваясь в водную гладь. Картина выходила неотмирная, но именно благодаря ей сам ресторан начал ощущаться удивительно уютным. Дополняла уют кухня – вкусная и по московским меркам недорогая.

Закончив с телятиной и утерев салфеткой рот, полковник заговорил:

- Немцы, прежде чем их выперли из Калининграда окончательно, утверждали, что, чтобы не сгнить от балтийской сырости, необходимо есть сало с луком и запивать их водкой. Но как по мне, лучше пить водку и закусывать её салом с луком.

- А разница? – с улыбкой поинтересовался Герман.

Ему похорошело, но не столько от кофе, сколько от местной атмосферы и тепла. Усталость отступила, настроение не то, чтобы улучшилось, но как-то выровнялось, что ли.

- Выслушай совет врага и сделай всё наоборот! – деловито подняв палец вверх, заявил Выготский.

Было, впрочем, понятно, что он не до конца серьёзен.

- А как по мне, несчастные люди, эти немцы, - возразил Герман. – Я имею ввиду не вермахт, а обычных жителей восточной Пруссии. Согнали людей с родных мест, запихнули в грузовые вагоны и без права вернуться отправили в Германию. Сколько им позволялось взять с собой? Два чемодана на семью?

- Кто бы спорил, но только не я, - с сожалением посмотрев на бутылку, из которой убыло миллилитров двести, вздохнул полковник. – Однако, что на мой взгляд важно, году так в сорок первом они особо-то не были несчастными, эти обычные немцы. Им, немцам этим, были обещаны русские чернозёмы, на которых они будут помещиками, повелевающими «русишшвайн». Должен заметить, что особых возражений у немецкой нации данное предложение не вызвало. А ещё эти засранцы моего прадеда убили! – нарочито эмоционально завершил мужчина.

Впрочем, и здесь полковник отчасти шутил. Но лишь отчасти.

- А вы, что думаете по этому вопросу? – размыто поинтересовался у Германа Выготский.

- Я разделяю мнение своего университетского преподавателя, - пожал плечами Герман. - Сей учёный муж утверждал, что Европе ни в коем случае нельзя объединяться. Стоит ей стать единой, как она незамедлительно строит очередной Рейх с целью учинить «Дранг нах Остен».

- Хм, у вас и вашего преподавателя весьма однобокая трактовка данной исторической закономерности, - задумчиво прокомментировал Выготский. – Хотя, признаться, моя точка зрения не лучше. У неё, однако, имеется оправдание из разряда «оно всё объясняет». К тому же, как хорошему эмпату, мне положено иметь что-то подобное. Так вот, я думаю, что дело в земле. В смысле в территории, на которой народ или народы живут. Мы в России обречены строить «Рим». Первый, третий или пятый, не важно. Важен результат – империя призванная объединять. Даже советский союз, начав в семнадцатом чёрте знает с чего, пришёл, по сути, к тому же «Риму». Ну да, получилось криво, отчего и развалилось. Наши же соседи по материку обречены строить упомянутый вами «Рейх». Задача рейха – завоёвывать. То есть тоже объединять, но куда более грубыми методами. И заметьте, я не говорю сейчас, что второе плохо, а первое хорошо или наоборот. Мысль моя в том, что и мы, и они – заложники программ, которые до конца не понимаем, если вообще признаём.

Отвлекая от разговора, к столу подошёл стилизованный под официанта человекообразный кибер. Среди обслуживающего персонала он такой имелся один. Вероятнее всего владельцы банально следовали мейнстриму, по которому любое приличное заведение обязано иметь в персонале хотя бы одного робота. Впрочем, всё большее число людей предпочитали электронную обслугу человеческой.

- Чайник с зелёным чаем, пожалуйста. Изумрудную долину, - коротко бросил киберу полковник.

Услужливо поклонившись, робот удалился.

- Никак не могу к ним привыкнуть, - пожаловался собеседнику Герман. – Как-то они слишком резко среди нас появились. Вот не было их, а вот они везде.

- Странно слышать от вас подобное, - слегка удивился полковник. – Вы, можно сказать, отец главного отечественного ИИ, - произнёс он, добавив: - А вы, кстати, своего детища не побаиваетесь?

- Я побаиваюсь его отсутствия, - кисло улыбнулся Герман. – Вспомните, что творилось в конце двадцатых годов. Подделывалось всё, что можно было подделать. А армия «мамкиных хакеров»? Которые не то, что программировать не умели, они таблицу умножения не знали. Нет, без «Эгиды» мы бы пропали. Да и я сейчас про другое. У меня есть ощущение, что роботов в нашу жизнь не внедрили, а «вынули из рукава».

Полковник с тоской взглянул на початую бутылку, после чего с интересом посмотрел на собеседника.

- Вообще-то, это вы мне должны рассказывать, что в какой-то момент оно стало возможным, по причине того, что стало возможным, - заметил он. - Ну, в смысле, процессоры достигли нужной вычислительной мощности, компонентная база необходимых размеров, а аккумуляторы достаточной ёмкости. А после с умным видом добавить, что виноваты во всём компьютерные игры с их шейдерами и видеокартами, которые идеально подошли для обучения нейронок.

- А вы, Григорий Иванович, - с хитринкой посмотрел на полковника Герман, - должны были как бы между делом заметить, что последнюю войну непонятно за что воевали, но, как-то так получилось, что все месторождения редкоземельных металлов на планете оказались в руках весьма малого круга игроков. Ну а после массово появились киберы, которые всем нужны и которые, так, между делом, денег стоят.

- Вы ещё не купили себе новую модель РХ17. У неё на 35% улучшена поведенческая модель! – спародировав голос из рекламы, добавил полковник.

- Ну так что? – улыбнулся Герман. – Миром правит Великая ложа или Великая лажа? – как бы невзначай спросил он у Выготского.

- А вы не пробовали задавать этот вопрос «Эгиде»? – спросил тот.

- Пробовал, - признался Герман.

- Да, и что ответила? – с искреннем интересом спросил полковник.

- А что может ответить на подобный вопрос ИИ? –вздохнул Герман. – Ровно то, что отвечает сообразительный студент, вытянувший билет по которому ни черта не знает. Ну так всё же? – многозначительно посмотрел он на собеседника.

Выготский посмотрел на бутылку особенно тоскливо. Страдальчески вздохнув, он накапал себе на два пальца, выпил.

- Миром правят люди, это точно, - заговорил он. - Но мне порой кажется, что совсем не точно, что миром правит Господь бог. Вот только мы, обезьяны тупые, никак не можем взять в толк, что ему от нас надо. Ну или не хотим брать в толк… - сделав паузу, многозначительно добавил он.

В этот момент вернулся кибер-официант. Подойдя, он поставил на стол фарфоровый чайник и чашки, ловко и быстро перетасовал тарелки, собрал грязную посуду, после чего удалился.

Наблюдательный Герман видел, что умная железяка была готова подать чай и раньше, но терпеливо ждала, видя, точнее фиксируя, что клиенты заняты беседой и что вот прямо сейчас их лучше не отвлекать.

Ну да, ну да, последние модели вообще много чего фиксируют. Пожалуй даже, слишком много.

Возникшую мысль он предпочёл не додумывать, так как прекрасно знал, куда и зачем зафиксированное отправляется.

- Время уходит, а мы разговариваем не о том, - оглядевшись по сторонам, обратился к полковнику Герман. – Признайтесь, заведение под контролем? – решил всё же спросить он.

Прочие посетители в зале имелись, однако, их было немного и сидели они достаточно далеко. Параллельно использовался простейший фокус с так называемым звуковым отсечением. Из множества узко фокусных колонок под потолком лилась приятная фоновая музыка. При этом направлены колонки были так, что за их столиком музыку было почти не слышно, зато остальные слышали её настолько, чтобы не слышать того, что слышать им не положено.

- А вот и не отгадали, - хмыкнул Выготский. – Заведение частное, хотя, не буду душой кривить, пожелания РКГБ здесь учитывают. Просто в будние дни здесь безлюдно, ну и я, конечно же, забронировал соседние столики. А ещё мне здесь нравиться. В последнее время частенько приходиться ездить в сторону Мамоново. Это такой городок, там, - пространно махнул он рукой. - Правда езжу я не в него, а сворачиваю, не доезжая. Имеется в той стороне занятный туристический объект.

- Место религиозного поклонения прусов, я полагаю? – уточнил Герман.

- Ваш дед вам и об этом рассказывал? – приподнял брови полковник.

- Только ли мне? – в очередной раз засомневался Герман.

- Только, только, - уверенно закивал Выготский. – Видите ли, когда вашего деда в первый раз допрашивали, он ничего не помнил. После, через много лет, он сам вышел на людей из КГБ, изложив общий костяк истории. По его словам, воспоминания о произошедшем возвращались к нему постепенно. Кое-что в конторе о тех исследованиях нацистов знали, отчего в сумасшедшего вашего деда рядить не стали, но, так как рассказал он немного и без особых подробностей, особого интереса не проявили. Выслушали, зафиксировали и попросили явиться в случае появления дополнительной информации. Ну а после всё развалилось. КГБ не стало. Сменившая её организация имела другие приоритеты. Да и ваш дед, как я подозреваю, желанием сотрудничать с новой структурой не горел. Сейчас же многое изменилось. Пришли новые люди, по-новому относящиеся к работе… - опустив конкретику, закрыл тему полковник.

- Как в ваши руки попала тетрадь? – задал Герман интересующий его вопрос.

- За несколько дней до своей смерти, ваш дед сам собрал и отправил в архив все касающиеся дела материалы. Среди них имелось упоминание, что он рассказал вам полную версию истории.

- Тогда почему меня вызвали только сейчас? – задал Герман вопрос, которому полагалось звучать «Как давно вы нашли объект?»

Полковник его конечно же понял.

- Я отношусь к подобным вещам без суеты, - заявил он. - К разной чертовщине, простите за простое слово, только так и надо относиться. А ещё не забывать о весомой доле скептицизма. Знаете почему? Как ни странно, но разного рода паранормальщина до обидного бесполезна. Поверьте, это не голословное утверждение: я курирую данное направление не первый год. При всех внешних «О боже мой», реальной пользы для государства - дырка от бублика. Что, впрочем, не повод в вопросе не разобраться. Вот я и решил, что да, пора разбираться.

- А можно будет посмотреть на объект? – со слабой надеждой спросил Герман, поспешив добавить: – Хочу увидеть место, столь сильно повлиявшее на судьбу деда.

- А смысл? – скептически скривился полковник. – Ах да, вы же не знаете, - вздохнул он, - Как мне известно, после той – первой «удачной» экспедиции, нацисты предприняли ещё две. Никто из участников не вернулся. От том, что ваш дед остался жив, они конечно же не знали. Короче, они заморозили проект. Когда же к Кёнигсбергу подошла красная армия, всё взорвали и затопили. Не буду скрывать, мы осушили и частично восстановили объект. Но на текущий момент ничего там не работает и работать не может. Я же не более чем восстанавливаю общую картину. Но, как я и обещал, баш на баш. С вас история, с меня занимательная экскурсия.

Кивнув, Герман налил себе чая. Как и всегда, после кофе ему хотелось пить.

Отхлебнув ароматного напитка, он посмотрел в окно. Отчего-то ему показалось, что фонари над камышом не освещают, а лишь локально разгоняют вязкую упрямую темноту.

Приглядевшись, он сообразил, что так оно в общем-то и есть. Незаметно и как-то удивительно быстро, окружающий мир поглотил пришедший с залива туман.

Ждать более не хотелось. Разговаривать на отвлечённые темы тоже.

- Учтите, дед рассказывал обо всём с позиции стороннего наблюдателя. Он словно читал мне книгу, посвящённую событию в целом и отдельным героям в частности. В том числе по этой причине я до последнего относился к его истории с весомой, как вы выразились, долей скептицизма, - произнеся это, мужчина вопросительно посмотрел на полковника.

Тот утвердительно кивнул, мол, понимаю.

Сделав ещё один глоток чая, Герман поставил чашку на стол. Вздохнул. Заговорил.

- В общем, начиналось всё так…

Вальтер Зиверс, штандартенфюрер девятого управления имперской безопасности, покинул уютный натопленный вагон. Выйдя на перрон, он как бы окунулся в ощущение, что вот так, в один единственный шаг, переместился из Берлина в Кёнигсберг.

«Да так оно наверное и есть», - вдохнув стылого вокзального воздуха, с раздражением подумал Вальтер.

Образно, а по ощущениям очень даже конкретно, паровоз пришвартовал к перрону кусочек старого доброго Берлина, который он только что покинул, не испытав по этому поводу ни малейшей радости.

Вальтер не любил восточную Пруссию. Если в тёплое время года он ещё находил в себе силы выносить эти земли, то в холодный период его раздражало здесь буквально всё. Давило небо – серое и низкое, угнетал воздух – плотный и влажный, изводили дожди – долгие и противные.

Увы, как сотруднику надзорного управления имперской безопасности, ему приходилось посещать Кёнигсберг регулярно. Формально девятое, секретное управление РСХА, являлось подразделением собственной безопасности и подчинялось лично Гитлеру. На деле же распоряжался им Борман, использовавший службу не столько для поддержания внутреннего порядка, сколько для разведки настроений и пресечения интриг в сторонних организациях.

Впрочем, не все командировки сотрудников «девятки» имели подобный характер. Порой фюреру требовалось понять положение дел на том или ином направлении, получив отчёт из уст проверенного человека. Нередко этим человеком становился он - Вальтер. Ко всему, в этот раз задание штандартенфюрер имел весьма необычное, но при этом конкретное, дающее надёжу на скорое его выполнение.

Покинув вагон, Вальтер бегло осмотрел себя на предмет разных недопустимых для немецкого офицера недоразумений. Чёрный форменный плащ, китель под ним, сапоги, фуражка, коричневый кожаный портфель выглядели идеально и поводов для беспокойства не давали.

Совершив данную, скорее ритуальную процедуру, штандартенфюрер огляделся.

Роттенфюрер СС Ганс Вебер обнаружился у ведущего в вокзал спуска. Спуск был широк и просторен, однако Ганс умудрялся преграждать его целиком. Прибывшая с берлинским поездом жиденькая масса переселенцев и гастарбайтеров упиралась в него словно в кирпичную стену. Сообразив, что пройти всё-таки можно, точнее дозволено, люд опасливо обтекал препятствие, спускаясь в вокзал. Оказавшись за спиной роттенфюрера, многие оглядывались, словно желая убедиться в реальности одетого в серо-зелёную шинель человека.

Где бы Ганс не появлялся, он немедленно приковывал к себе чужие взгляды. Не столько из-за своего высокого роста и крепчайшего телосложения, сколько из-за лица и волос. Лицо он имел угловатое, грубое, но одновременно с этим выразительное, волевое. Волосы его, что бы с ними не делали, как бы не стригли и не укладывали, неизменно превращались в размазанную по крепкому черепу тёмную лепёшку.

Не раз и не два, Вальтер, шутки ради, просил знакомых подобрать Гансу исторический аналог. В большинстве случаев на ум опрошенным приходил завершающий службу легат римского легиона – мрачный, матёрый и очень опасный.

И действительно, Ганс не очень-то походил на арийца. Темноволосый, кареглазый, смугловатый, он являлся почти полной противоположностью голубоглазого блондина Вальтера. Несмотря на это, даже самые бескомпромиссные церберы расовой гигиены предпочитали перечисленные недочёты не замечать. Главным образом потому, что одного взгляда на Ганса хватало, чтобы понять – перед тобой стопроцентный рафинированный немец.

Люди же довериться расовому чутью неспособные, довольно скоро узнавали, что данный человек - роттенфюрер охранного отделения девятого управления РСХА. И что копание в вопросах чистоты его крови дело бесперспективное. Ибо, расовая гигиена – это одно, а способности и полезность рейху – другое.

Заметив подчинённого, Вальтер направился к ведущей в вокзал лестнице. Не став ждать, когда начальник подойдёт, Ганс перекинул набок свой новенький штурмгевер, молча развернулся и начал спускаться вниз. Таким вот формальным образом, перекинувшись одним единственным взглядом, мужчины спустились в вокзал, без промедления его покинув.

Выйдя из вокзала на улицу, штандартенфюрер испытал новый прилив раздражения. Снаружи моросил дождь. Мелкий и невесомый, он покрывал мокрой плёнкой любую доступную ему поверхность. И что особенно раздражало, пять минут назад дождя не было. По крайней мере, Вальтер не наблюдал его из окна своего комфортабельного купе.

Ганса погодные страдания начальства волновали мало. Привлекая любопытные взгляды, он уверенно направился к припаркованному у края площади четырехдверному чёрному седану. Подойдя к задней двери машины, он открыл её, после чего снял и небрежно бросил на кожаное сиденье свою штурмовую винтовку. Избавившись от габаритного оружия, помощник, боевик и личный телохранитель Вальтера приглашающим изваянием застыл у машины.

Не став гадать, где прибывший на сутки раньше Ганс успел раздобыть шикарный 326 БМВ, Вальтер вышел из-под козырька вокзала. Подойдя к машине, он дёрнул мокрую ручку передней дверцы, устроившись на пассажирское место. Кое-как уместив себя за руль, Ганс завёл машину, вырулил на дорогу и, минув представительное здание Кёнигсбергского почтамта, выехал на ведущую из города трассу.

Говорить не хотелось, да и наверно не требовалось. Однако, один насущный вопрос всё-таки имелся.

- Пастора ещё не привезли? – убирая за отворот плаща документы, предъявленные на преграждающем выезд из города кордоне, обратился к подчинённому Вальтер.

- Прибудет на место в ближайшие часы, - низким с хрипотцой голосом, сообщил неразговорчивый по жизни Ганс.

Штандартенфюрер кивнул. Более вопросов у него не имелось.

***

Вагонная сцепка лязгнула, натянулась. Что-то под днищем вагона заскрежетало, напряглось. Далее грохнуло металлом – тяжело и страшно. Колёса заворочались, закрутились. Спящее на вонючем тряпье тело куда-то поползло, оставаясь при этом неподвижным.

От грохота пастор проснулся и тут же, абсолютно бесконтрольно, провалился в ДАР. Исчез деревянный вагон, не стало тащившего его поезда, пропала станция, которой всё одно полагалось остаться позади. Мир, такой устойчивый и незыблемый, разом перестал существовать.

Осталась одна лишь голая суть. Простая, конкретная, но тут же невыразимая в своей задумке и глубине. Суть напоминала океан, рядом с которым стоял жалкий ты – ногой и беспомощный. Всё что тебе доставалось, так это океанские брызги. Возжелать большего означало пропасть, раствориться.

Но тут же, суть была. И он знал её, эту бесполезную необъятную суть.

- О! Бог велик! Как бог велик! – забормотал представший перед вечностью пастор.

Подремывавший на верхнем ярусе ефрейтор недовольно свесился со своего неудобного ложа, придирчиво оглядев погрузившегося в мистический бред пленника. В неверном свете керосиновой лампы заросшее щетиной морщинистое лицо пастора имело вид болезненный, если не сказать смертный.

«Как бы не заболел чем?» - встревожился ефрейтор, вопросительно глянув на сидящего на стуле лейтенанта. Лейтенант взгляд почувствовал, но оторваться от чтения не пожалел. Сидя у борта вагона, он ловил на страницы свет, проникающий через особенно крупную щель. К его неудобству окна в наспех переоборудованном грузовом вагоне отсутствовали.

- Бог велик! Непостижим и безмерен замысел его! - бормотал раздавленный мистическим прозрением пастор.

Сейчас он знал всё. Знал о прошлом, настоящем и наиболее вероятном будущем. Но внимание - этот пронзающий завесу бестолковости луч, совершенно ему не подчинялось. Как итог, он знал всё, но не мог выделить из всего ничего.

Вдруг огромная необъятная суть вспыхнула, распалась, превратившись в множество ярких лучиков. Несколько причастных событию лучей осветили сознание, принеся хоть какой-то житейский толк.

Пастор стал знать, что верный военной дисциплине ефрейтор беспокоится о полученном приказе, по которому заключённого необходимо доставить целым и невредимым. Что означает: его необходимо доставить целым и невредимым! То-есть, в том числе здоровым. Что будет с заключённым после передачи, не волновало ефрейтора совершенно.

И тут же, он был хорошим парнем – этот простой гессенский солдат. Хорошим и наивным, как тысячи схожих парней, свято верящих горячим речам фюрера. Из-за веры этой, он не желал, да и не мог наверно, замечать возрастающие тяготы войны. В разбомблённых домах он зрел не потерявших кров сограждан, а мстительный оскал проклятых англичан. Для него не существовало растущих как на дрожжах кладбищ, не видел он потухших глаз отцов и матерей. И думать не думал, что почтенная фрау – мать троих дочерей, будет презирать соседку, плачущую по ночам от страха, что её единственного сына заберут на фронт.

Не обошло прозрение и читающего книгу лейтенанта. В отличии от простачка ефрейтора, лейтенант знал и понимал общее положение дел. Знал, что германия ввязалась в войну на два фронта, где каждый из противников равен, а то и превосходит её саму. Понимал, что ставка на предательство советского генералитета не оправдалась, а советский народ не стал выбирать между красным комиссаром и чёрным немцем. Загадочный русский мужик взял, да и выбрал Россию, за которую не жалея живота воевал. Чувствовал лейтенант, верно чувствовал, что мир с советами необходимо заключать вот прямо сейчас, ведь ещё немного, год или два, и заключать его будет не с кем и вовсе не по причине краха большевиков.

Паровоз, а вместе с ним и вагон, резко пересёк невидимую границу. Словно провалившись под лёд, пастор попал во власть видений - пугающих, неприятных, бредовых.

Перед ним простиралась кровавая земля. На ней уже пролилось очень много крови, а скоро, до обидного скоро, кровь обильно прольётся опять.

Из окровавленной земли к свинцовым небесам тянулись обугленные деревья. Голые и чёрные, они обречённо раскачивались под порывами немого ветра. А может и не от ветра качались сожжённые исполины, а от бесконечного отчаяния и тяжести бытия.

Но как бы не страшна была бредовая картина, пастор знал, перед ним – священная земля!

Хлюпая и разбрасывая отвратительные брызги, по кровавому болоту бежала женщина, прижимающая к груди маленького ребёнка. Она бежала к дубу – древнему, раскидистому, увенчанному короной из семи огромных ветвей.

И опять же, пастор знал, что дуб тот – великий дух. Секунду назад его ещё не было, секунду спустя его уже не будет, но тут же, он будет расти на этой земле всегда.

Рухнув у дерева, живого и вечного, женщина закричала, взмолилась, положила к корням ребёнка. Корни зашевелились, раздвинулись, поглотив и сокрыв невинное дитя.

Из сгоревшего леса выбежали преследователи-тевтонцы. Подбежав к женщине, они без промедления и разбора зарубили её длинными стальными мечами. На землю пролилась новая кровь. Кровь алая.

Узрев страшный акт, пастор поразился всей своей сущностью. Какая яростная вера, какая непоколебимая внутренняя правота исходила от этих незнающих сомнений палачей. Они слепо верили, что несут волю бога. И они несли волю бога!

Мыль эта ужаснула пастора, швырнув его в омут липкой сатанинской тьмы.

- Нет, нет, нет, бог велик! Светлы и чисты замыслы его! – ускоряясь, бормотал он.

Видение сменилось. Протухшей крови более не было, но был дуб, тот самый - священный, сверкающий изумрудным огнём. Большими острыми топорами его рубили крепкие угрюмые мужчины. Сталь впивалась в плотную древесину неохотно, необратимо. На землю летела белоснежная щепа неотличимо похожая на живую кость.

Костяные осколки падали на землю, прорастали, становясь виноградными лозами, тяжёлыми от сладких ягод. К лозам подходили крепкие румяные женщины с плетёными корзинами, собирали виноград, что сразу же превращался тучную золотую пшеницу. Мужчины, здоровые и весёлые, пили впитавшее золото хмельное пиво, отчего становились ещё здоровее и веселее.

Стойте, остановитесь! – кричал им пастор. – Всё связано и всё имеет свою цену! Следствие! Слышите? Ваши грехи - наследство, от которого потомки не смогут отказаться!

Но его не слышали, а может сам воздух не желал превращаться в слова.

Видение в очередной раз сменилось. Огромные толпы лишённых крова людей угрюмо брели на запад. На смену им приходили другие люди - растерянные, не знающие своей сути и корней. Постепенно они обживались, множились, напитывали своим прахом отвоёванные земли. Прах тот питал дремлющее в корнях семя.

Возникло предвкушение чего-то хорошего, правильного, естественного…

Лязг! Бум! – с той стороны сняли запоры, резко и громко распахнув двери вагона. В ограниченное пространство хлынул яркий полуденный свет.

Видение резко оборвалось. До сознания донеслись колкие отголоски злых выкриков и обрывки казённых фраз.

- Подъём! - пнув сапогом лежанку пастора, грубо объявил лейтенант. – Приехали, пункт прибытия - Хайлигенбайль, - для порядка добавил он.

***

На КПП авиаремонтного завода возникла непредвиденная заминка: охрана не желала пропускать чёрный седан на режимную территорию. Причина недоверия походила на второсортную байку, какие рассказывают, когда прочие, занимательные истории уже исчерпаны.

Из происходящего следовало, что охране накрутили хвост на предмет прибытия на завод особо важного CCовского чина, чуть ли не личного друга Гитлера. То-есть, Вальтера на объекте ждали. Но тут же, параллельно, был проведён строгий инструктаж на предмет проникновения на завод замаскированных диверсантов. Охрану настращали обращать внимание на любые странности и нестыковки, даже самые мелкие, и, при нахождении оных, первое, на территорию не пускать, второе, подозрительных лиц незамедлительно задержать.

Как следствие, Вальтер и Ганс оказались тактично задержаны. Тактичность обеспечивал старшина смены – прихрамывающий на левую ногу ветеран, списанный в ВОХР по причине ранения. Он всеми фибрами своей старшинской души чувствовал: пассажиры блестящего 326 БМВ настоящие, однако, пропустить не мог: машина имела гражданские номера, что тянуло на ту самую странность и нестыковку.

На вопрос Вальтера, где он, Ганс, раздобыл машину, подчинённый коротко произнёс:

- Взял у родственника…

Покопавшись в памяти, Вальтер вспомнил, что двоюродная сестра роттенфюрера - жена видного кёнигсбергского банкира из числа так называемых «условно-надёжных». В венах бедняги текла четверть еврейской крови, что допускалось, но сильно усложняло человеку жизнь. С другой стороны, сия неудобица делал Ганса исключительно ценным родственником. Пусть расово нечистых в РСХА не брали, но в вопросе выгораживания «нечистой» родни шли обычно навстречу.

Ожидая пока вопрос с допуском на завод решится, Вальтер прогуливался рядом с машиной, припаркованной у ворот КПП. Вооруженные винтовками охранники неуверенно мялись рядом: вид выхоленного высокопоставленного офицера, к тому же недовольного, вызывал у них нервный трепет.

На счёт недовольства охрана ошибалась. Несмотря на хмурый вид, в настроении штандартенфюрер пребывал хорошем. За время пути тучи рассеялись. С неба засветило тактичное весеннее солнце. Греть оно не грело, но вот уныние разгоняло отменно.

Наконец из сооружения КПП быстрым шагом вышли двое – полноватый взъерошенный мужчина в хорошо пошитом клетчатом костюме и поджарый крепкий старик в шинели вермахта. Выйдя на крытую бетонными плитами площадку, встречающие растерянно замерли, уставившись на проход, из которого только что вышли. Со стороны они походили на посетителей музея, потерявших экскурсовода.

Ожидаемый ими человек вышел спокойно, чинно. Одетый в форму офицера медслужбы, он нашёл взглядом машину, оценил прислонившегося к ней Ганса и, наконец, остановил свой цепкий взгляд на штандартенфюрере.

Изучающего Вальтера немолодого лысеющего мужчину с неприятным хмурым лицом звали Альберт Зеек. Являлся он, ни много ни мало, старшим магистром общества Туле.

До этого момента Вальтер сталкивался с Зееком дважды. Первый раз в союзе, в тридцать втором, когда влияние немцев на большевиков ещё было сильно. Тогда Туле пыталось выкупить у советов кое-какие реликвии, ранее принадлежавшие православной церкви. В том деле молодой сотрудник дипмиссии Вальтер выступал посредником. Хотя, вернее сказать, подставным лицом.

Вторая их встреча произошла в тридцать восьмом, в Берлине и была связана с довольно нестандартным делом. Некий пройдоха внезапно обнаружил в себе необъяснимые способности влиять на других людей, после чего начал неосмотрительно их применять. Вальтеру, которого в те времена его буйная, если так можно выразиться, карьера занесла в имперскую полицию, поручили тем делом заняться.

Преступника он разыскал довольно быстро, выяснив, что мистикой в том деле даже не пахнет. Всё оказалось банально, пусть и не безынтересно. Попавший под удар судьбы ловкач-журналист слетел с тормозов, начав по полной эксплуатировать свой незаурядный ум и лишённый костей язык.

Зеек объявился в процессе, представился (скорее для формы) врачом-психиатром, напомнил о совместной работе и изъявил желание с любопытным кадром пообщаться. А пообщавшись и разочаровавшись, исчез в неизвестном направлении.

То, что в Хайлигенбайле ему предстоит встретиться с Зееком в очередной раз, Вальтер узнал несколько дней назад. Тогда же его посвятили в истинный статус этого властного, жестокого и безусловно умного человека.

Тем временем вышедшие первыми комендант и начальник завода терпеливо пялились на магистра. Опознав Вальтера, тот коротко кивнул, мол да, всё верно.

Жест тянул на грубое нарушение конспирации. Впрочем, Зееку было видней. Как знал Вальтер, в Хайлигенбайле магистр работал под личиной профессора берлинского университета и заодно, что давало привилегии и отсекало ненужные вопросы, почётного члена общества Ананербе. В восточной Пруссии профессор якобы производил раскопки языческих капищ, ища подтверждения контактам прото-арийцев с населявшими эти земли языческими племенами. Тот случай, когда бредовая в общем-то версия являлась хорошей легендой.

Подтвердив личность прибывшего, Зеек обменялся с Вальтером неприветливым взглядом и молча исчез в дверях КПП.

Заминка с доступом разрешилась. Старик-комендант отдал энергичный приказ пропустить машину. Проявив начальственный акт, он, явно закосив под дурочку, по стойке смирно застыл у распахнутых ворот. Вальтер жест оценил, предположив, что именно комендант, а не начальник завода, в курсе некоторых «дополнительных» дел.

Внутренне хмыкнув, штандартенфюрер подумал:

«Как там в подобных случаях говорят русские? «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»?

Пресекая попытку излиться горячими приветствиями, Ганс перехватил направляющегося к Вальтеру начальника завода. Нависнув над добычей, помощник принялся выяснять, куда им, собственно, необходимо подъехать. В свою очередь штандартенфюрер, демонстративно потеряв к происходящему интерес, вернулся на пассажирское сиденье.

Узнав, что, где и куда, Ганс затолкал себя за руль. Машина затарахтела, тронулась, готовясь сделать маленький, но важный шаг к намеченной цели.

***

Стол обрастал яствами размеренно, поэтапно. Первой была внесена пузатая эмалированная кастрюля. Несмотря на закрытую крышку, в просторном светлом кабинете магистра немедленно запахло куриным бульоном. Следующими появились тарелки, ложки и корзинка с нарезанным хлебом. Далее на стол вплыло блюдо с запечённым лососем - фаршированным и богато украшенным. Завершили застольный пейзаж миски с салатами, тарелки с мясной и сырной нарезкой и несколько винных бутылок тёмного стекла.

Избавившись от фуражки и кожаного плаща, Вальтер занял одно из гостевых кресел у стены. Происходящее, да и ситуация в целом, ему не нравились. Имелось в них что-то натянутое, неестественное, если не сказать, враждебное.

В отличие от начальства, Ганс не только не пожелал снять шинель, но и не посчитал нужным расстаться с каской и штурмгевером. Немым часовым роттенфюрер стоял у разделяющей окна перегородки. Держа оружие в руках, он холодно подглядывал то на выполняющую роль прислуги симпатичную полногрудую женщину в бежевом платье, то на застывшего у двери молодого человека в чёрных брюках и белоснежной рубашке. На поясе рубашечника-ассистента висела коричневая кожаная кобура, из которой предупредительно выглядывала рукоять автоматического пистолета.

Обременённый ожиданием, Вальтер принялся размышлять о формате отношений, установившихся на текущий момент между Туле и Рейхом. Ожидая магистра, он пытался сформулировать, чем лично ему в том формате не нравится.

Взять, скажем, дело, ради которого он сюда прибыл. На текущий момент доступ к объекту способному повлиять на судьбу германии имеют трое, а именно, сам магистр и два его ассистента. Также в курсе происходящего личная секретарша Зеека. Именно она накрывает на стол. Немногие прочие знают лишь о чём-то расплывчатом - очень секретном. О неких раскопках, к которым категорически нельзя подпускать неквалифицированных лиц.

Кто знал ещё? О реальной сути объекта, в смысле.

Понятное дело, знало высшее руководство общества Туле. Далее, в общих чертах, без конкретики и подробностей, знали чины в Ананербе. И чины не обязательно высшие. Вероятнее всего средние, способные обеспечить взаимодействие с вермахтом и частями CC. Должен же был кто-то сопутствующую инфраструктуру построить и наладить, зачистив после ненужных свидетелей в виде безвестных узников концлагерей.

Знал ли Гиммер?

Ну, что-то подобное ему и Гитлеру показывали. Не могли не показывать, иначе бы отношение было другое.

В общем, приходилось признать, на текущий момент старикам из Туле принадлежит монополия на чудеса. На настоящие чудеса, а не на разную генерируемую Ананербе бредологию вроде нумерологии, астрологии, тайных текстов и древних артефактов, поголовно поддельных.

Ладно, пойдём дальше. Почему они предоставили Гитлеру информацию по текущему объекту? Помпезно передали обтянутую чёрной кожей папку с описанием сути и фотографиями, тут же уверив, что объект, увы и ах, бесполезен для военных нужд рейха. Фюрер конечно же наживку заглотил. Увы, падок Адольф на мистику и чудеса. Благо хоть голову не потерял и для начала отправил проинспектировать объект его, Вальтера.

Нахмурившись, штандартенфюрер воспроизвёл в памяти излившийся из уст фюрера эмоциональный выплеск:

«Рейху нужна победа! Ради победы мы готовы на всё! И если для достижения победы необходимо спуститься в бездну, мы спустимся в бездну!»

«И всё-таки, чего именно Туле хочет от Рейха?» - вернулся к сути происходящего Вальтер.

В целом он имел ответ на этот вопрос. Общество хотело содействия и полномочий. Слабое место тайных организаций – замкнутость и секретность. Безусловно, эти их атрибуты развязывают руки и избавляют от ответственности. Но они же, несмотря на туманную пелену безграничного могущества, многократно занижают реальные возможности.

Спору нет, Гитлер и прочие властители рейха в обществе состоят. Почётными членами. Которых все эти магистры и великие посвящённые стараются держать подальше...

А от чего, собственно? От великих тайн? Или от ситуации, в которой сами они станут рейху не нужны. Или, точнее сказать, неинтересны.

Ясно одно, ради обретения недостающих полномочий воротилы общества сбросили Гитлеру ценную карту. Представили её как свежее открытие, пусть дураку понятно, освоение объекта началось ещё в тридцатых годах. Следовательно, во что-то они уткнулись. Пока не особо понятно во что именно, однако, недаром же, предоставив данные, они первым делом затребовали Рихарда Золе – обладающего экстрасенсорным восприятием протестантского священника.

«Они - «хвост ящерицы», - наконец сформулировал свою претензию Вальтер. – И если в природе ящерица отбрасывает хвост, то здесь, в случае проигрыша германии, «хвост» отбросит «ящерицу». Скормят пару кожаных папок Рузвельту и всем составом уползут в штаты», - недовольно подумал он.

Дверь кабинета распахнулась. Безучастный на вид Ганс напрягся, крепче сжав рукоять штурмовой винтовки.

Первым в помещение вошёл ещё один молодой человек в чёрных брюках и белой рубашке – копия первого, стоящего у двери. Следом шагнул высокий вихрастый лейтенант в форме вермахта. Войдя, он жадно втянул носом воздух, с вожделением посмотрев на накрытый стол. За лейтенантом ввели поседевшего морщинистого человека лет пятидесяти-пяти. В замусоленных штанах, в бесформенном шерстяном свитере и расстёгнутой куртке, заросший и неопрятный пленник производил впечатление загнанного и подавленного человека.

- Заключённый Рихард Золе доставлен из концентрационного лагеря Плашов! – найдя в себе силы оторвать взгляд от стола, громко обратился к штандартенфюреру лейтенант. Сделав шаг в сторону кресла, он протянул Вальтеру папку с сопроводительными документами. Штандартенфюрер поморщился. Обоняние его уловило запахи дерьма и дизтоплива. По пути сюда лейтенант умудрился вляпаться и в первое, и во второе.

Приняв папку, Вальтер потратил пару минут на изучение документов. Убедившись, что всё в порядке, он достал из прислонённого к креслу портфеля самопишущее перо, расписался в сопроводиловке и путевом листе, протянув последний лейтенанту.

- Благодарю за службу, отдыхайте, - произнёс, точнее приказал он, добавив: - Ганс…

Стоило здоровяку-роттенфюреру получить приказ, как всё в кабинете начало подчиняться его воле. Шагнув к пастору, он одним лишь этим движением отстранил от цели всех остальных. Положив ладонь на плечо заключённого, роттенфюрер прихватил от стола стул и, подведя пастора к окну, его на стул усадил, встав позади. При этом всем прочим как-то сразу стало казаться, что они здесь лишние.

Запоздало отдав Вальтеру воинское приветствие, лейтенант и его помощник поспешили из кабинета удалиться. Замявшиеся у двери ассистенты выглядели раздосадованными. Они явно планировали взять пастора под свой контроль.

Привлекая общее внимание, из дверного проёма раздался высокий скрипучий голос:

- Дитрих, Вольф, приведите пожалуйста нашего русского «друга».

Получив приказ, ассистенты из кабинета удалились.

В дверном проёме стоял собственной персоной Альберт Зеек. Стоял во всё том же мундире обер-штабсарцта медицинской службы. Вальтер не без сожаления признал, что форма магистру не только шла, но и, как говориться, на нём сидела.

- Анна, - обратился Зеек к застывшей у стола красавице-секретарше. – Спасибо вам за заботу, дальше мы сами, - растянул он свои бескровные губы в теплой улыбке.

«Он с ней спит», - без какого-либо интереса заключил про себя штандартенфюрер, у которого на такие моменты имелось чутьё.

Дождавшись пока секретарша покинет кабинет, магистр шагнул в помещение, плотно притворив за собой дверь. Демонстративно понюхав воздух, он обратился к сидящему на стуле пастору:

- Не могу понять, от вас пахнет несвежим бельём или же вы столь основательно пропитались славянским духом?

Наградив Зеека взглядом потухших глаз, пастор устало произнёс:

- Вы всё так же злословны, Альберт.

- Это называется быть колким на язык, - переведя фокус глаз на Ганса, поправил пастора магистр.

Повернувшись к Вальтеру, он попросил:

– Вы бы не могли попросить вашего подчинённого удалиться. Нам предстоит серьёзный разговор.

- Познакомьтесь, Ганс Вебер. Он будет сопровождать нас во время экспедиции. При нём можно говорить открыто, - выразил свою позицию Вальтер.

- Не доверяете мне значит? Понимаю… - задумчиво протянул Зеек. – Ну что же, прошу к столу. Все, я подозреваю, проголодались, - заявил он, выполнив руками пригласительный жест радушного хозяина. - Вполне возможно, это наш последний ужин в этом мире, - став серьёзным, добавил магистр. - И не висите вы над ним словно коршун над голубицей, - обратился он к Гансу, пояснив. – Наш бесценный гость абсолютно чужд насилию. Да и сопротивлению тоже, пожалуй, чужд. По крайней мере я сомневаюсь, что эти его качества изменились за последние пятнадцать лет.

- Вы знакомы? – поинтересовался Вальтер.

Жестом отдав указание Гансу, он поднялся с кресла. Получив немой приказ, Ганс схватил пастора за предплечье, заставил встать и, прихватив стул, усадил его за стол, так и оставшись стоять за спиной.

- Как же я мог не знать о таком ценном кадре, - обнажив в улыбке желтоватые зубы, начал отвечать Зеек. – В своё время мы приложили немало усилий, чтобы завлечь господина Рихарда в свои сплочённые ряды. Но, увы, святой отец предпочёл отдать свою верность конкурирующей структуре…, и вы бы сели, молодой человек, - обратился он к Гансу. – Уверяю, нет нужды висеть у него над душой. Мой уважаемый коллега господин Гёт уже достаточно поработал над готовностью святого отца сотрудничать.

Подняв глаза, которыми он до этого механически разглядывал скатерть, пастор наградил магистра осуждающим взглядом.

Поймав адресованный ему взгляд, Зеек сладостно-осуждающим голосом заявил:

- Вот только не надо выжимать из меня чувство вины. Не упрямься вы, не пришлось бы заморить столь большое количество народу.

Занявший место за столом штандартенфюрер посмотрел на магистра вопросительно. Не то чтобы ему было сильно интересно, скорее следовало проявить разумный интерес.

- Нет и ещё раз нет! – наигранно отрезал магистр. – Сначала еда, потом подробности. Этого лосося, между прочим, выловили сегодня утром. Чем быстрее попадает в печь речная рыба, тем она вкуснее. И сядьте же вы, наконец! – рявкнул он на Ганса.

Вальтер кивнул подчинённому ещё раз. Нехотя покинув свой пост, Ганс перекинул оружие набок и, прямо в шинели и со штурмовой винтовкой на боку, уселся на свободный стул. Стоило этому произойти, как магистр подошёл к столу и с напускным видом радушного хозяина начал ухаживать за присутствующими, разливая по тарелкам горячий суп.

На середине процесса роттенфюрер сдался. Встав и выйдя из-за стола, он подошёл к вешалке у двери, повесил на неё оружие, принявшись после снимать каску, шинель и подсумок с магазинами. За стол он вернулся без шинели и боекомплекта, но со штурмовой винтовкой на боку.

- Какой упрямый, - одобрительно пробормотал Зеек. – И вы ешьте, святой отец, ешьте, а то я прикажу убить кого-нибудь ещё. Возможность у меня имеется, на заводе работают военнопленные, - обратился он к безжизненно пялящемуся в стол пастору.

- Вы не посмеете, здесь не те порядки, - буркнул пастор, с надеждой посмотрев на Вальтера.

- Ну я же в том числе врач. Сделаю укольчик, - садясь за стол и беря в руку ложку, улыбнулся магистр.

Не сказать, что штандартенфюреру стало жалко святого отца. Всё-таки, как не крути, тот был предавшим рейх преступником. Скорее ему всё меньше и меньше нравился Зеек. Вальтер чувствовал, что несмотря на некоторую игривость тона, угрозы магистра серьёзны.

Повернувшись к пастору, он произнёс:

- Если вы обязуетесь беспрекословно следовать указаниям имперской канцелярии, интересы которой я здесь представляю, я прослежу за законностью происходящего. Если же нет, за вашу дальнейшую судьбу будет отвечать господин Зеек.

- Будто бы у меня есть выбор, - несмело отхлебнув бульона, пробормотал пастор. - Обещаю следовать вашим указаниям, случись им быть хоть каплю разумными, - зло посмотрев на магистра, ясно добавил он.

Вальтер заметил, что ложка в руке пастора мелко дрожит.

Решив, а может не захотев, данное наблюдение анализировать, штандартенфюрер взялся за суп. Из-за возросших тягот войны, вагон ресторан пропал из состава берлинского экспресса. Как следствие, суп пошёл исключительно хорошо.

Отвлекая от еды, дверь кабинета распахнулась. Суть и содержание очередного конвоя отличались, но не так чтобы очень. Первым в кабинет вошёл уже знакомый Вальтеру светловолосой ассистент профессора – крепкий молодой человек лет двадцати пяти. Следом ввели мужчину лет тридцати, может тридцати двух, со скованными кандалами руками. Замыкал второй ассистент – копия первого. Хотя не копия, конечно: схожесть рождали одинаковая одежда, возраст, комплекция и цвет волос.

Первое впечатление, произведённое пленником, можно было охарактеризовать как никакое. Темно-русый, голубоглазый, с правильным угрюмым лицом. Обычный в общем-то немец. То, что пленник русский, считывалось не столько по построению лица, сколько по его выражению. Да и то лишь потому, что до войны Вальтер не один год проработал в союзе.

В схожести наций, кстати, крылась некоторая проблема. Перед войной немецкая пропаганда хорошенько прополоскала мозги простых немецких парней, тысячами надёрганных рейхом из германской глубинки. Отлаженная Геббельсом машина с железной уверенностью утверждала, что воевать им придётся с раскосыми темноглазыми азиатами – жестокими и бескультурными. Когда же германские парни столкнулись в боях с такими же арийцами – светлокожими и голубоглазыми, имело место быть некоторое удивление. Вальтер даже слышал историю, как в самом начале войны, под Брестом, рядовые солдаты вермахта долго ощупывали русскому военнопленному голову, ища на ней рога. И очень удивлялись их полном отсутствию.

За первым впечатлением пришло осознание деталей. Пленник был одет в принятую в рядах красной армии гимнастёрку. Остальная одежда, а именно, серые брюки и пожелтевшая заношенная рубашка были гражданскими. А вот новенькие сапоги оказались военными, солдатскими. Но не советской, а германской армии. Видимо их выдали ему уже здесь.

И лишь после, переварив детали, Вальтер осознал, что видит перед собой мертвеца. Не в том смысле, что человек перед ним был ранен или смертельно болен. Ничего такого. Вид его, будь то осанка, выражение лица, движения – всё это несло ощущение полного отказа от надежд.

Не того отказа, который есть отчаяние и прекращение борьбы. Другого, противоположного.

Повидавший многое штандартенфюрер, видел на сколь многое толкает людей надежда. В надежде получить свободу, ему сдавали подельников, лишь увеличивая себе срок. В надежде сохранить жизнь – выдавали товарищей, чтобы днём позже разделить общую лужу крови. Надеясь на сочувствие и прощение, отказывались от гордости и чести, лишь умножая презрение к себе. В надежде улучшить благосостояние, предлагали тело и любовь, оставаясь ни с чем. Он видел, как надежда давала людям силы жить и действовать, но она же становилась их слабостью, мешающей адекватно оценить реальность.

У закованного в кандалы пленника надежды не было. Он от неё отказался, превратившись в человека, которому не о чем беспокоиться, и нечего терять.

И тут же, в пленном не наблюдалось чего-либо исключительного - сверхчеловеческого. Хмурый и подавленный, он угрюмо созерцал собравшихся за столом людей.

- Не хотите поздороваться с пятым членом нашей будущей экспедиции? – оторвался от еды Зеек. – У вас, как мне помнится, прекрасный русский, - заметил он.

- Зачем всё это? – нахмурившись, строго спросил штандартенфюрер.

Из полученных ранее данных он знал, что попытаться переместиться на следующий уровень могут лишь пятеро. Точнее, к этому выводу пришёл работающий с объектом магистр. Другой вопрос, что Зеек не понимал, как именно осуществить перемещение. Как полагал Вальтер, прояснить этот вопрос он надеялся при помощи эмпата – пастора. Но вот на кой чёрт ему понадобился военнопленный, было решительно непонятно.

- Как зачем? – показательно удивился магистр. – Вы же не хотите, чтобы в жертву принесли вашего замечательного подчинённого? – кивнул он на Ганса. – Да и святым отцом, несмотря на некоторые наши разногласия, я дорожу крайне, - добавил он.

- Какую-такую жертву? – опешил Вальтер.

Изобразив на лице сдержанное сомнение, магистр внёс разъяснения:

- Я, честно говоря, не уверен, что жертва понадобится. Мы уже пробовали, откровенно говоря, - признался он. - Однако, судя по имеющимся у нас данным, наши предшественники делали что-то подобное. Подробности я расскажу вам внутри. Так выйдет значительно проще.

- Ну хорошо, - не унимался Вальтер. – Кто этот человек и чем он заслужил подобную участь? – кивнул он на красноармейца.

Один из ассистентов магистра удерживал пленника за предплечье. Второй стоял чуть в стороне, готовый пресечь сопротивление.

Раздражённо поведя плечами, магистр сообщил:

- Обычный военнопленный. Был контужен, после чего взят в плен. Под Смоленском, кажется. Доставлен сюда по воздуху несколько дней назад.

- Зачем такие сложности? Не могли взять на эту роль какого-нибудь дезертира? – нахмурился Вальтер.

- Быть может… - теряя терпение, веско начал магистр, со значением замолкнув, - …этой ночью немецкая нация откроет доступ к чему-то великому, - продолжил он. - Тому, что изменит историю человечества и даст рейху невиданное ранее могущество. Нами свершится событие, что непросто войдёт в историю, оно станет историей. В подобных делах очень важен символизм, мой непосвящённый друг. Символы правят миром. Славянская кровь, что напитает корни германского могущества – предельно важный символ!

Заставив Вальтера вздрогнуть, громко звякнула о тарелку выроненная пастором ложка. Ганс в свою очередь остался к сказанному безразличен. Роттенфюрер преспокойно хлебал суп, враждебно поглядывая на ассистентов.

- Вы сумасшедший… – переварив услышанное, пробормотал Вальтер.

- Нет, это вы не разделяете идеалов рейха! - эмоционально взорвался Зеек. - Я настаивал, чтобы прислали человека из Ананербе. Но этот интриган Борман продавил вас. Вы не достояны звания офицера СС! – заявил он.

На языке штандартенфюрера закрутилась обидная колкость, на тему того, пародией на что упомянутое Ананербе является. Но он, однако, сдержался. Увы, в текущем деле у Зеека имелась реальная власть.

Пусть это и не в интересах магистра, но он вполне мог дать ему, Вальтеру, разворот. Правда тогда он потеряет пастора, но и в этом вопросе магистр имел возможность попытаться ситуацию переиграть.

- Вы забыли, Зеек, - очень спокойно заговорил Вальтер. - Я – лицо осуществляющее инспекцию. Мне не положено разделять каких-либо идеалов, если они мешают беспристрастному взгляду. Если же вас что-то во мне не устраивает, телеграфируйте в Берлин.

- Вы заматерели, Вальтер, - с неким сожалением произнёс магистр. – Знаете же прекрасно, чем чаще жалуешься, тем меньше стоишь, - успокоившись, заметил он, обратившись после к помощникам: - Усадите этого русского за стол, пусть поест со всеми. Это тоже своеобразный символизм, - пояснил он присутствующим, улыбнулся, добавил: - Да и что мы, звери какие-то, человека голодом морить?