Пыль

Благодать продавалась на чёрном рынке. Экстаз — по подписке для избранных. Агония шла на экспорт. Лео долго вёл все три линии, пока не осознал: разница только в упаковке. Конвейер был один.

Его официальная должность называлась «инспектор Сенсорного Контроля третьей категории». В обиходе — «санитар». Домом служили герметичные коридоры на орбитальной платформе «Элизиум-7». Работой — бесконечный поток нейроимпринтов, которые на жаргоне называли «пылью». Одни он пропускал, подписывая разрешение, другие, контрафактные, «разъедающие устои общества», отправлял в деструктор.

Вот уже сто лет «Сферы» висели на орбите умирающей, но ещё дышащей Земли, словно паразиты на теле гиганта. Эвакуированная после серии климатических катастроф элита клялась вернуться за остальными, но им самим не хватало места, а ресурсы — металлы, редкие биоматериалы — всё ещё текли с планеты вверх, по цепочке беспилотных грузовиков.

Лео старался не думать об этом.

И о многом другом. Например, о том, чьи имена стояли в ведомостях доноров. О том, что пять лет назад, ещё будучи стажёром, он подписывал накладную на партию агонии с рудника «Сибериус». Среди идентификаторов один оказался знакомым — старый инженер, который читал лекции в академии и учил их отличать чистый импринт от кустарной подделки.

Два года спустя, уже работая инспектором, Лео пробил этот номер в базе. Тот не прожил на руднике и полугода.

***

Рейд в секторе Гамма проходил в штатном режиме. Лео изъял два контрафактных чипа у слесаря четвёртого ранга: «Ощущение мягкой кошачьей шерсти под ладонью» и «Вкус свежего хлеба». В углу капсулы, обхватив колени, плакала девочка лет восьми. В досье стояла пометка о тревожном расстройстве у ребёнка. Её отец отдал полугодовой паёк за эти контрафактные утешения.

— Составлю акт, — монотонно проговорил Лео и включил планшет, механически заполняя стандартные графы. — «Материалы, подрывающие трудовую дисциплину и создающие искажённые эмоциональные ожидания. Штрафные баллы: тридцать за каждый пункт. Общая сумма к списанию: шестьдесят баллов, эквивалентно трём месячным пайкам. Назначаются исправительные работы по графику Дельта».

Рядом топтался Рэй — новенький инспектор первой категории, прикреплённый на эту неделю для стажировки. Он щёлкнул пальцами перед лицом девочки.

— В следующий раз уже на тебя составим, цветочек. Маленькие мозги слишком хорошо впитывают заразу.

Лео не отреагировал. Пять лет назад он, возможно, сказал бы то же самое. Сейчас — просто велел слесарю подтвердить ознакомление под отпечаток. Тот молча подошёл, приложил палец к сенсору — рука дрожала.

В тот момент, когда планшет пискнул, Лео коснулся экрана, проверяя запись. Палец задержался на долю секунды дольше необходимого.

— Рэй, проверь, пожалуйста, обшивку в соседней нише. Сканер зафиксировал следы активного скремблера. Похоже на левый приёмник. Если там есть тайник, нужна фотофиксация до вскрытия.

Рэй оживился.

— Думаешь, здесь сеть?

— Не знаю. Проверь, — коротко бросил Лео.

Напарник вышел. Не отрывая глаз от экрана, Лео заговорил тихо, но чётко, сквозь гул деструктора:

— Чип «хлеб» система забаговала. Пометила как «нечитаемый брак». Протокол требует изоляции и ручной проверки в лаборатории на девятом уровне. Это автоматически откладывает штраф по второму пункту до вынесения вердикта. Минимум на две недели. Кивни, если понял.

Слесарь замер, переваривая услышанное. Лицо его словно окаменело, а затем он судорожно кивнул и уставился в пол.

В этот момент вернулся Рэй, разочарованно фыркнув.

— Ничего. Голая стена. Должно быть, шум от старой проводки.

— Зафиксировал? — уточнил Лео, загружая чипы в портативный деструктор.

— Естественно, — он показал ему несколько стандартных снимков на планшете.

Аппарат в руках Лео щёлкнул, загудел, уничтожив чип «кошачьей шерсти» — сигнатура ушла в архив. Чип «вкус хлеба» выдал ошибку о «техническом сбое» и отправился в лоток для экспертизы.

Позже он исчезнет в недрах системы, его спишут как «бракованный». А девочка будет плакать ещё три дня, а потом перестанет.

Лео знал это. Знал и то, что его помощь ничего не решает. Система рано или поздно выставит счёт — может, завтра, может, через месяц. Штраф спишут, исправительные работы назначат, а девочку, если повезёт, отправят не в донорский центр, раскачивать сильные эмоции, а в коррекционный интернат, где её научат не плакать и не чувствовать. Так заведено на платформах. Но он всё равно помог.

Ведь иногда это «не сегодня» — единственное, что можно дать человеку.

Лео вышел из капсулы не оглядываясь.

***

Вечером того же дня они с Рэем проверяли клуб «Калибан» в элитном секторе.

— Невероятно! Чистая боль! Без примеси! Вы с Земли это? — сын члена совета, в восхищении откинулся на спинку дивана, попробовав новый импринт.

— Контракт с рудником, — кивнул менеджер. — Там вчера был обвал.

Рэй восхищённо присвистнул:

— Вот это — товар. Не то говно, что мы изъяли утром. Пять месяцев исправительных работ ради соплей и запаха булки.

В сознании всплыла доктрина, заученная им ещё в академии: «Позитивные импринты у низших рангов разъедают волю. Агония и экстаз для элиты — инструмент обострения восприятия».

Лео подписал разрешение на импорт. Агония значилась легальным товаром.

Работа есть работа.

***

Прошло несколько месяцев. Иногда, когда попадался откровенно безобидный чип — что-то приятное и нелепое, — он позволял себе маленькую слабость, которую никто не заметит и которая в любом случае ничего не изменит. Алгоритм работал безупречно: сбой деструктора, пометка в акте, заморозка штрафа. Перед отправкой в лабораторию он портил сигнатуру — чтобы это выглядело как баг, а сам чип оставался целым. Лео действовал осторожно, но с каждым удачным «браком» уверенность крепла. Система работала предсказуемо — бюрократия, где документы могли увязнуть на месяцы, зависимость от цифровых отпечатков, тупое следование протоколам.

Он думал, что не оставляет следов, но не учёл: систему интересовали не взломы, а дисбаланс в итоговых цифрах, который эти вмешательства создавали.

***

Сто двадцатидвухлетний архивариус в секторе Каппа попался с чипом «Запах старой книги» — примитивный контрафакт, грубая подделка редкого нейроимпринта ностальгии. Такие всё чаще попадались у Первопроходцев — рождённые на Земле, они так и не смогли привыкнуть к космосу. Голова и руки старика постоянно тряслись. Он что-то бормотал про сына, который улетел на вахту, про тишину в пустой капсуле. Лео всё сделал по схеме: имитировал сбой деструктора, объявил чип «бракованным», изолировал для «экспертизы». Обычный день. Привычная рабочая смена.

Вечером, когда Лео заканчивал отчёты, входная панель капсулы отъехала без предупреждающего сигнала. На пороге стояли трое в пепельно-сером.

Лёгкий щелчок в виске и личный интерфейс в руках погас — имплант отключили от системы. Внезапная тишина в голове оглушила.

— Инспектор Лео, — заговорил тот, что стоял впереди. — Вы задержаны за систематическую фальсификацию служебных данных и саботаж процедуры учёта.

Женщина-агент зашла внутрь и, не дожидаясь ответа, вывела в воздух между ними голограммы: графики корреляций, всплески, статистические данные.

— Алгоритм контроля качества зафиксировал аномалию в проценте нечитаемых образцов, — указала она на цифры. — Система автоматически отправила уведомление в Службу Орбитального Контроля и перевела все операции в режим скрытого аудита.

Она коснулась экрана и вывела таблицу с датами, временем, кодами чипов.

— За последние три недели под наблюдением вы объявили «бракованными» и отправили в лабораторию семь чипов. Каждый раз процедура фиксировалась, включая момент, когда вы вызывали служебную ошибку деструктора. Лаборатория подтвердила: все полученные образцы действительно имеют повреждённую сигнатуру. Но в логах деструктора остался уникальный цифровой отпечаток вашего импланта. Семь раз, за 1,3 секунды до сбоя. Семь идентичных команд. Это не случайность, инспектор.

Лео молчал.

Цифровой отпечаток. Его подпись. Он ставил её, полагая, что прячет улики. А выходило, что подписывал себе приговор — разборчиво, без помарок.

Идеальный почерк. Идеальный обвиняемый.

Интересно, те, кого он ловил, они испытывали то же? Слушали сухие цифры и понимали, что всё кончено? Тогда он не задумывался. Это была просто работа. Оформление, протокол, подпись. Теперь его очередь стать номером в ведомости.

***

Слушание не заняло и пяти минут, простая формальность. Судья зачитал обвинение, и, даже не сделав паузы, огласил решение: 

— Приговаривается к пожизненному трудовому контракту на объекте «Земля». Для коррекции поведения и обеспечения целевых показателей производительности назначается принудительная интеграция модуля «Демиург». Исполнить немедленно.

Подошёл медицинский техник в стерильном халате и вставил в имплант небольшое устройство. Игла вошла в висок, и Лео исчез на один бесконечный миг, а когда вернулся, в сознании что-то изменилось.

Лишённый тембра и интонации голос возник прямо в голове.

«Норма не выполнена. Стимул».

Агония пронзила тело, мышцы свело судорогой. Челюсти сжались так крепко, что Лео не мог ни закричать, ни сделать вдох.

Так же внезапно, как началось, всё закончилось.

«Норма перевыполнена. Поощрение».

Внутри разлилась приторная волна искусственного удовлетворения, от которой затошнило. Лео почувствовал, как лицо расплывается в идиотской улыбке, и ничего не мог с этим поделать. А глубоко под этой липкой пеленой блаженства, в ужасе билось его настоящее «я», едва пробиваясь сквозь мощный сигнал модуля.

Где-то над ним прозвучал реальный голос, человеческий:

— Установка модуля завершена. Система работает стабильно.

Эти слова слились с нарастающим гулом в ушах и провалом в темноту.

***

Лео очнулся как от толчка. Он лежал на жёсткой койке в камере, напоминавшей бетонный ящик. Перед глазами, выведенный прямо на сетчатку, светился полупрозрачный интерфейс «Демиурга»: идентификатор, норма на сегодня и таймер до отбоя. Дверь с шипением отъехала, впуская холодный свет утра колонии, первый день по контракту начался ровно в 06:00.

Воздух рудника «Сибериус» имел сладковатый привкус. «Седативно-стимулирующая аэрозольная смесь», — всплыла в памяти Лео строчка из старого отчёта. Подавляет агрессию, гасит волю к сопротивлению, но поддерживает базовый уровень нервного возбуждения, достаточный для монотонного труда.

Вместо завтрака по тарелке была размазана бежевая паста без запаха. После третьей ложки в теле появилась бодрость. Стимуляторы добавляли и в еду. Для повышения индивидуальной выработки.

Работа не отличалась разнообразием: долбить отбойным молотком стену туннеля, грузить породу на конвейер, снова брать в руки отбойный молоток. Ритм задавал «Демиург». Отстал от графика — «Стимул». Судорога, не такая сильная, как на тестировании в суде, но дыхание сбивалось. Перевыполнил план — «Поощрение». Тошнотворная волна искусственного восторга, от которой хотелось раздирать кожу ногтями, лишь бы почувствовать что-то настоящее.

Через неделю Лео начал замечать, что по вечерам, когда заключённых загоняли в камеры, его охватывал едва уловимый дискомфорт — нарастающая тревога или глухая апатия. Первые дни он отдавался этому состоянию, позволяя слабости взять верх. Не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем — оставалось только страдать. Но когда приступ беспокойства повторился в одно и то же время восьмой день подряд, а дыхательные упражнения и попытки переключить мысли не принесли облегчения, Лео заподозрил вмешательство «Демиурга».

***

На одиннадцатый день во время утренней проверки надзиратель назвал идентификатор заключённого, который стоял через два человека от Лео — парня, лет двадцати пяти, с ужасным рваным шрамом через всю щёку. Накануне он перевыполнил норму на семнадцать процентов, и «Демиург» щедро залил его поощрением. Он стоял с блаженой, идиотской улыбкой на лице и не сразу понял, что вызывают его.

А когда понял — дёрнулся. Коротко. Судорожно.

— Не шуми, — равнодушно сказал надзиратель. — Пойдём, у тебя плановая.

На обеде Лео спросил у соседа за столом — пожилого заключённого с проваленными щеками и мутными глазами:

— Куда утром увели парня? Что за плановая?

Тот съел ещё три ложки похлёбки, потом скосил глаза и прошептал, сквозь зубы:

— Мы зовём это место живодёрней. Вернётся через два дня. Если вернётся.

— Зачем?

Старик не ответил. Отвернулся, втянул голову в плечи, торопливо доедая остатки. Лео неотрывно следил, как ложка скребёт по дну миски. Внутри разрасталась глухая тревога.

Парень вернулся на третий день, когда рудник уже наполнился гулом отбойных молотков. Лицо осунулось, на скуле — свежий кровоподтёк, ещё не успевший пожелтеть. В глазах не было ни боли, ни страха. Вообще ничего. Мёртвый экран.

Парень подошёл к свободному месту у конвейера, взял инструмент. Дробный, вибрирующий гул вплёлся в общий шум рудника.

Лео скользнул взглядом по равнодушным лицам других заключённых, затем посмотрел на свои руки — серые от каменной пыли, с потрескавшейся кожей, обломанными ногтями. Руки, которые совсем недавно подписывали накладные на чужую агонию.

Впервые за много лет ему стало страшно.

***

Через три дня Лео впервые вызвали на плановую калибровку «Демиурга». Техотсек находился в тупике коммуникационного туннеля — узком коридоре, где вдоль стен тянулись пучки оптоволокна и воздуховод. Сюда не доносился гул дробилок, тишину нарушал только ровный шум вентиляции. Вдоль стен тесной комнаты, освещённой лишь мерцанием мониторов, тянулись стойки с диагностическим оборудованием; на экранах мелькали зелёные строки логов.

За пультом, сгорбившись, сидел человек. Тёмные волосы падали на лицо неопрятными прядями. Очки с треснутой дужкой, кое-как перемотанной синей изолентой, держались на переносице чудом — он постоянно поправлял их тыльной стороной ладони. Шрамы, покрывавшие руки, напоминали сетку трещин. Пальцы двигались с пугающей скоростью, будто жили отдельно от тела. Выглядел он на шестьдесят — выцветший, выжатый, как ветошь, хотя вряд ли ему минуло сорок.

— Садись, — бросил он, не отрываясь от монитора. — Руку на сенсор. Сейчас проведу базовую настройку, не дёргайся.

Лео опустился в кресло и заметил нашивку на комбинезоне: «Обслуживание нейроинтерфейсов. Итан».

Техник взял со стойки диагностический кабель и вставил разъём в порт импланта. Лео дёрнулся, почувствовав, как холод сдавил виски.

— «Стимул» — реакция 0.7 секунды, нормально, — пробормотал он. — «Поощрение» — перегрузка на пятнадцать процентов. Кто тебе ставил модуль? Криворукий стажёр? Сейчас убавлю чувствительность, будет легче.

Лео молчал. Итан закончил и отключил кабель.

— Свободен.

***

На вторую калибровку его вызвали через три недели.

«Демиург» в последние дни работал агрессивнее: вечерняя тревога стала глубже, апатия — вязче. Однажды ночью Лео проснулся от собственного сдавленного всхлипа и понял, что не помнит, из-за чего плакал.

Итан ждал. Сидел в той же позе, в тех же криво сидящих очках, перед тем же пультом. Только пальцы двигались медленнее — видимо, смена затянулась.

— Опять ты, — сказал он без удивления. — Садись.

Лео опустился в кресло. Итан подключил кабель.

— «Стимул» — 0.8, — пробормотал он, сканируя показатели. — Получше. «Поощрение» — перегрузка четырнадцать процентов. Я же убавлял до одиннадцати. Ты что, привыкаешь?

— К чему?

— К боли, — Итан мельком глянул на него. — Или к радости. Разница невелика.

Он возился с настройками, подкручивал невидимые регуляторы.

— Как переносишь «сессии»? — спросил он наконец.

— Какие сессии?

— Вечерние. Когда тебя гоняют по кругу тревога и апатия, — Итан кивнул на экран, где графики активности «Демиурга» рисовали ровные, цикличные волны. — Думал, вас просто мучают? Система собирает данные. Смотрит, кто как реагирует, у кого сдают нервы, кто держится дольше других. Ночью пакеты уходят наверх — статистику анализируют, чтобы настройки «Демиурга» подкрутить поточнее. И заодно примечают кандидатов.

— Кандидатов?

— Для живодёрни, — Итан посмотрел на него в упор. — Там, где делают эксклюзив. Ты ведь видел накладные. Никогда не задумывался, как делают этот товар? Человека кладут на стол и блокируют двигательные нервы, он не может даже моргнуть. Потом выкачивают всё, что смогут — ужас, отчаяние, ярость, предсмертную агонию. Всё, что купят наверху.

Вентилятор гудел ровно, монотонно.

— Ты знал? — спросил Итан.

Лео молчал.

— Знал, — ответил Итан за него. — Но предпочитал закрывать глаза. Ты просто подписывал бумаги.

— Подписывал.

— И как тебе теперь?

Лео не ответил. Он смотрел на экран, на показатели — себя, аккуратно упакованного в графики и цифры. Красиво. Безупречно.

— Ладно, не моё дело, — сказал Итан наконец, отключая кабель. — Я здесь чинить, а не лечить.

Лео поднялся. У двери остановился, обернулся.

— И давно ты чинишь?

Итан оторвал взгляд от монитора.

— Восемь лет.

— Почему?

Итан помолчал, поправил очки. Потом заговорил — тихо, без обычной своей сухости.

— Я пришёл в индустрию, когда терапевтические импринты ещё считались медициной. Люди переселились на орбиту, но тоска по Земле оказалась сильнее, чем рассчитывали. Мы учили мозг воспроизводить нужное состояние — покой, лёгкость, чувство безопасности. Это действительно помогало. Таблетки больше были не нужны.

Итан снял очки, устало потёр глаза.

— А потом кто-то придумал делать на этом деньги. Обороты выросли, качество упало, терапия стала развлечением. Импринты для лечения превратились в «пыль». Легальные, нелегальные — всё стало товаром. Я остался. До последнего старался помогать людям. Но когда элите приелась ностальгия и под них стали развивать новое направление — экстаз, боль, ужас… Я разработал ограничитель, встраиваемый в кодек, чтобы после многократного прослушивания импринт начинал терять интенсивность. Иначе чувствительность падала, и через полгода человек либо пустой, либо в погоне за более сильной дозой.

Он надел очки, поправил дужку.

— На суде сказали, что я подрываю стабильность рынка и мешаю потребителям получать удовольствие, — он усмехнулся. — А потом я попал на Землю и увидел, как из людей делают сырьё. И понял: чинить эту машину бесполезно. Её можно только сломать.

Итан отвернулся к пульту.

— Свободен. Следующий ждёт.

Дверь захлопнулась. Лео остался в туннеле один. Он пытался выкинуть услышанное из головы — не получалось. Слова Итана возвращались снова и снова.

«Чинить эту машину бесполезно. Её можно только сломать».

***

Третьей встречи пришлось ждать почти два месяца.

Лео каждое утро делал зарубки на стене, особо ни на что не рассчитывая — надежда умерла где-то на исходе первого месяца, когда он перестал замечать разницу между «Стимулом» и «Поощрением». Метки заполняли стену камеры, норма выработки ползла вверх, тревога сжимала грудную клетку ровно в семь вечера, как по расписанию. «Демиург» работал без сбоев. Итан не вызывал.

За это время увели ещё двенадцать человек. Одного Лео даже запомнил в лицо — пожилой, с сединой на висках, всегда во время смен шептал молитвы. Он не вернулся ни через два дня, ни через неделю.

Лео смотрел на его пустующее место и вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, сколько таких уже прошло перед ним. Два десятка? Три? Он не считал. Каждый раз одно и то же: система продолжала работать, конвейер не останавливался.

Вечером в камере, когда «Демиург» гнал очередную волну апатии, Лео вновь вспомнил слова Итана.

Раньше он думал, что чинит. Своими «браками», отсрочками — спасая людей от штрафа. Но на руднике Лео понял: всё, что он делал, — просто смазывало шестерни, позволяло конвейеру работать чуть тише, чуть незаметнее, но не останавливаясь.

А если сломать? Чтобы «Калибан» опустел. Чтобы перестали забирать людей в донорские центры. Чтобы заказы на эксклюзивные партии исчезли. Чтобы живодёрня оказалась больше не нужна.

***

На пятьдесят восьмой день пришло стандартное уведомление: «Плановая калибровка. Явка обязательна». Лео отложил отбойный молоток и побрёл в коммуникационный туннель. В техотсеке как всегда было темно, только горели экраны диагностических стоек. Итан сидел в своём кресле, сгорбившись сильнее обычного. Очки с перемотанной дужкой лежали на пульте.

— Явился, — сказал он не оборачиваясь. — Дверь закрой.

Лео послушался. Опустился в кресло, не дожидаясь приглашения. Итан взял кабель, вставил в порт. На экране побежали привычные графики калибровки.

— Ты говорил, что пытался ограничить потребление.

Итан замер. Руки застыли над клавиатурой.

— Говорил.

— А возможно, чтобы «пыль» вообще перестала работать? — Лео повернул голову, встретился с ним взглядом. — Чтобы рынок рухнул.

Повисла продолжительная пауза. Наконец Итан медленно повернулся на стуле.

— Можно, — ответил он тихо.

— Как?

— Можно переписать код. Создать «червя». За эти восемь лет я о многом успел подумать. Не просто снизить интенсивность импринта, а сделать использование вовсе невозможным. Но надо как-то запустить его в систему. На орбиту.

Итан вернулся к калибровке. Внезапно он продолжил:

— Ежедневно «Демиург» отправляет статистический пакет на центральный сервер. Если внедрить «червя» во время калибровки, тогда получится прошить его в модуль. Каждый исходящий пакет будет заражён. Код при обработке на «Сферах» начнёт распространяться по сети. Базы данных, репозитории, фабрики чипов. Через месяц любой импринт будет вызывать не удовольствие, а тошноту, головную боль, отвращение. Через два — организм перестанет принимать «пыль» на физическом уровне. Необратимо.

Лео кивнул.

— Но вирус останется в модуле, убивая нервную систему, потому что «Демиург» работает постоянно: стимулы, вечерние сессии, ночные пакеты. Не сразу, но через месяц-два начнутся провалы памяти, тремор, судороги. Потом — отказ дыхания.

— Я умру.

— Да, — Итан поднял глаза. — Для тех, наверху, «червь» будет просыпаться, только когда вставляют чип. У них будет шанс. У тебя — нет.

Тишина. Только гул вентиляции.

— Я могу написать вирус, — тихо проговорил Итан. — Но решение должен принять ты. Я не могу сделать это за тебя.

— Загружай.

Итан не шевельнулся.

— Ты понимаешь, что будешь умирать медленно и мучительно.

— Понимаю.

— И ты всё равно согласен?

Лео помолчал. Вспомнил плачущую девочку. Старика, который шептал молитвы. И собственный идентификатор вместо имени.

— Я и так не живу, — сказал он. — Там, наверху, тысячи тех, кто платит за то, чтобы чувствовать. А здесь, внизу, мы превратились в сырьё. Если получится остановить конвейер хоть ненадолго — оно того стоило.

Итан медленно кивнул. Развернулся к пульту. На экране открылся скрытый каталог, побежали строки кода.

— Через три дня, — бросил он, быстро печатая что-то на клавиатуре. — Ночная смена, минимум персонала. Я вызову тебя на калибровку и загружу червя. А ты будешь жить, пока хватит нервной системы.

Лео поднялся. У двери остановился.

— Спасибо, — сказал он.

Итан не ответил. Только в очередной раз поправил очки.

Осталось три дня.

***

Уведомление пришло за час до отбоя: «Внеплановая диагностика. Нестабильные показатели нейрореакции. Явка немедленная». Лео смотрел на зелёные буквы и понимал: это оно. Не плановая сверка цифр. Итан вызвал его, чтобы закончить то, о чём они говорили три дня назад.

Он шёл по коммуникационному туннелю, и каждый шаг отдавался в висках глухим, ровным стуком. «Демиург» молчал.

Дверь техотсека оказалась приоткрыта.

Итан сидел за пультом.

— Проходи, — сказал тихо. Молча подключил кабель.

Экран вместо привычных графиков заполняли строчки кода.

— Это он? — спросил Лео.

— Он, — Итан не оборачивался. Пальцы замерли над клавиатурой. — Червь. Я назвал его «Элегия». Дурацкое название для того, что будет убивать, но другого не придумал.

— Красивое.

Итан хмыкнул.

— Ты всё ещё хочешь? — спросил он, не глядя на Лео. — Последний раз спрашиваю.

Внутри заскрежетало: «Всё зря. Ничего не изменится, только сдохнешь раньше». Лео почти открыл рот, чтобы сказать «нет».

Но вместо этого вспомнил тех, кто не вернулся, и тех, кто вернулся пустым.

— Хочу.

Итан кивнул. И нажал на кнопку.

На экране побежали строки — быстрые, нечитаемые. Пополз процент загрузки. 10… 30… 70… 100.

«Загрузка завершена».

— Готово, — Итан отключил кабель, убрал его на стойку. — Теперь «Демиург» будет отправлять «червя» на орбиту, пока ты жив.

Лео молчал. Смотрел на экран, где вновь горели привычные графики калибровки. Ничто не напоминало о случившемся. Лео поднялся и направился к двери.

— Лео, — окликнул его Итан.

Лео замер, но не стал оборачиваться.

— Спасибо, — тихо произнёс Итан.

Лео кивнул.

Дверь закрылась.

Где-то в строчках кода его «Демиурга» уже жил «червь». Сегодня ночью он приступит к работе.

***

Первые две недели Лео ничего не чувствовал.

«Демиург» работал в прежнем ритме: «Стимул», «Поощрение», вечерние сеансы. Ночные пакеты уходили на орбиту. Лео долбил породу, грузил на конвейер, спал. Ничего не изменилось.

На восемнадцатый день он впервые забыл номер своей камеры.

Стоял в конце смены посреди коридора, перед чередой одинаковых дверей, и не мог вспомнить, какая из них его. Охранник, ругаясь, сверился с планшетом, ткнул пальцем в нужную дверь.

Лео кивнул и лёг на койку. В голове гудела пустота.

На двадцать третий день у него затряслись руки.

Он стоял у конвейера, и отбойный молоток вдруг начал выскальзывать из пальцев. Лео перехватил инструмент, сжал что было силы, но мелкая, неконтролируемая дрожь не проходила. Пришлось взять паузу, сделать вид, что поправляет ремень.

«Демиург» зафиксировал снижение выработки и выдал «Стимул». Лео даже не почувствовал боли — судорога накрыла и отпустила, а молоток продолжал вибрировать в руках.

В тот вечер Итан вызвал его на калибровку.

— Показатели падают. Началось?

Лео кивнул.

— Вирус работает?

— Работает, — Итан махнул на экран, где в служебном логе мелькали строчки отправленных пакетов. — Три недели льётся непрерывно. На «Сферах» начали фиксировать первые жалобы. Пока единичные, списывают на брак партии. Но червь расползается.

— Значит, не зря.

Итан не ответил. Поправил дужку очков.

— Я могу тебя придержать, — тихо сказал он. — Загрузить в модуль протокол щадящего режима. Это добавит неделю или две.

— Не надо, — Лео покачал головой. — Зачем...

Итан долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо.

И ничего не изменил в настройках.

На тридцать первый день Лео перестал узнавать себя в зеркале.

Он стоял над умывальником, смотрел на отражение — осунувшееся лицо, впалые щёки, седина — и не мог вспомнить, как выглядел раньше. Память упорно подсовывала чужое лицо. Парня с живыми глазами.

— Это я, — сказал он себе. — Это я был им. Потом стал другим. Теперь — этим.

Сколько «этих» успело смениться.

На тридцать седьмой день у Лео отказали пальцы.

Он взял отбойный молоток, но правая рука разжалась. Инструмент с грохотом упал на землю. Лео смотрел на пальцы — они не слушались. Будто между мозгом и мышцами оборвали провод.

Надзиратель подошёл, мазнул взглядом.

— Проблемы?

— Порядок, — выдавил Лео. — Сейчас.

Он нагнулся, поднял инструмент левой рукой, перехватил поудобнее, а правую лишь придерживал для вида. Работать приходилось медленнее — тело не слушалось.

«Демиург» тут же выдал «Стимул» — компенсацию за потерю темпа. Лео закусил губу. В этот раз боль была не привычной — она пульсировала где-то глубоко в черепе, отдавая в глазницу.

Всю смену он еле удерживал молоток.

***

Итан вызвал его через три дня.

— Ты выглядишь…

— Знаю, — перебил Лео. — Сколько?

— Дней десять. Может, меньше, — Итан снял очки. — Я получил доступ к закрытым каналам «Сфер». Твоя «Элегия» в каждом репозитории. Четыре фабрики чипов остановили производство. В «Калибане» пустует половина кабинок.

— Хорошо.

— Это не хорошо, — жёстко отозвался Итан. — Это победа. Твоя победа.

Лео покачал головой.

— Моя победа — это когда в живодёрню перестанут уводить людей. Когда какой-то ещё парень со шрамом на лице, или старик с выцветшими глазами умрёт своей смертью, а не от истощения ресурса. Когда кто-нибудь в секторе Гамма узнает реальный вкус хлеба.

— Ты же знаешь, что этого не будет.

— Знаю... Ещё одна калибровка? — спросил Лео.

— Ты в ней не нуждаешься. Модуль работает стабильно. Пакеты уходят.

— Тогда зачем ты меня вызвал?

Итан молчал. Долго. Потом сказал:

— Попрощаться.

Лео кивнул. Посмотрел на Итана — на его очки с изолентой, на бледные руки. Потом чуть заметно улыбнулся.

— Ну, прощай.

И закрыл за собой дверь.

***

Он умер на сорок второй день.

Утром охранник зашёл в камеру. Заключённый лежал на спине, глядя в потолок, и не реагировал на окрик. Интерфейс «Демиурга» погас.

Медики констатировали остановку дыхания. Причина — неисправность импланта, критический сбой модуля.

Итан присутствовал при оформлении акта. Стоял в стороне, сложив руки на груди, и смотрел, как тело накрывают серой простынёй.

Он поправил очки и вернулся в техотсек.

На экране диагностического стенда горела зелёная строка: «Пакет отправлен. Целостность данных 100%».

Итан ещё долго сидел, слушая гул вентиляции.

***

На «Сферах» никто не объявлял тревогу, но воздух будто пропитался ею. Медицинские сектора задыхались от потока жалоб: мигрени, тошнота, приступы неконтролируемого отвращения при попытке использовать любой нейроимпринт. Легальный, контрафактный, терапевтический, развлекательный — без разницы. Организм отторгал «пыль».

В «Калибане» погасли экраны. Постоянные клиенты отменяли подписки, разочарованно морщились, требовали вернуть деньги. Чёрный рынок лихорадило: дилеры не понимали, почему товар, который расходился годами, вдруг перестал давать эффект.

Кто-то шептался о диверсии, кто-то — о новой политике безопасности, кто-то — о божьей каре.

Рудник «Сибериус» продолжал работать. Порода сыпалась на ленту, отбойные молотки гудели. В живодёрню увели всего одного заключённого за последние две недели — вместо привычных трёх-четырёх.

Надзиратели ходили мрачные, техники пожимали плечами. Квоту на эксклюзивные импринты сократили вдвое, потом — ещё на треть.

Итан сидел в техотсеке, читал закрытые новостные каналы, которые ухитрился вытащить из служебного трафика. Ни в одном официальном отчёте не упоминалось слово «эпидемия». Писали о «вре́менных технических сложностях», о «плановой модернизации кодеков», о «незначительном браке партии чипов».

Но цифры не врали: потребление «пыли» упало до нуля.

Он снял очки, протёр линзы, надел обратно.

— Слышишь, санитар? — сказал он в пустоту. — Получилось.

На кресле у диагностического стенда лежал аккуратно свёрнутый кабель, которым Итан подключался к модулю Лео.

Итан помолчал. Потом тихо добавил:

— Я не забуду.

— Это не победа, — сказал он уже обычным голосом. — Они не станут добрее. Но «Калибан» молчит. И это уже кое-что.

В наушнике раздался голос диспетчера:

— Техотсек, примите ночной пакет.

— Принял, — ответил Итан. — Отправляю.

Он нажал кнопку. Где-то наверху, в герметичных коридорах «Сфер», очередная партия чистых, незаражённых импринтов уходила в никуда. Никто их не покупал.

***

В камере, которую освободили двадцать пять дней назад, жил другой заключённый. Он спал на жёсткой койке, и на сетчатке у него светился полупрозрачный интерфейс «Демиурга»: идентификатор, норма на завтра, таймер до подъёма.

Дверь с шипением отъехала в 06:00.

Холодный свет утра колонии затопил бетонный ящик.

Заключённый сел, потёр лицо ладонями, поднялся.

Конвейер продолжал работать.

Где-то в недрах центрального репозитория, в миллионах строк кода, всё ещё спал червь, которому дали имя.

Ему нечего было есть.

Но он ждал.