Пышка открывает Пекарню. Закатаю в тесто, Дракон!

Эмилия

— В сортир её тащите, чтобы воспиталка не увидела! — оглушительно завизжала Клара, и у меня внутри всё оборвалось.

— Нет! Только не туда, умоляю! — прохрипев, я вжалась в стену.

Снова? Снова это? Снова изобьют до полусмерти? Снова будут смеяться, плевать, дергать за волосы, топтать и ржать, как стая ворон, кружась над падалью?

Не хочу. Не могу. Не выдержу это снова.

Чужие костлявые пальцы вцепились в мои волосы. Боль пронзила голову.

— Тащите её за руки и ноги! — заорала Дора с гримасой брезгливости. — Разожралась, корова! Небось, из-за неё недоедаем! Чужие харчи с кухни тащит, падла!

Я никогда не брала чужое. Но лишний вес преследовал меня с самого детства, и даже годы, проведенные в приюте, где всегда шли бои даже за корку хлеба, ситуацию не исправили.

Меня уже тащили — кто за запястья, кто за лодыжки. Дёргали, скользили моими ноющими позвонками по грязному полу, шипели, ругались, пыхтели от усилий.

Я была тяжёлой. Это они повторяли мне каждый день.

Словно я не живой человек, а куча помета. Можно попинать и забыть, ведь Эмилия все стерпит.

— Вот бы её раздавить, как навозного жука! — выкрикнул кто-то, и все захохотали.

Мне было больно. Дышать — больно.

Прошлые попытки сопротивления ни к чему не привели.

Один раз я ударила Клару — кулаком. Не сильно, но ощутимо. Тогда я надеялась, что, если покажу зубы, они оставят меня в покое. Но потом пришла воспитательница. И выпорола. Меня. За провокацию.

А потом и сироты добавили, выждав удобный момент и избив меня толпой. В темноте, в кладовке, пока я не потеряла сознание.

Они всегда брали числом, как стая гиен. Даже их смех — пронзительный, тявкающий – был похож на этих падальщиков.

С тех пор — ни слова, ни жеста, ни взгляда в сторону взрослых. Я знала, что они не помогут.

Я — невидимка. Всего лишь козел отпущения.

Теперь вот снова — в сортир. По заведённой традиции.

Я не кричала. Уже нет. Это было бы глупо. Лучше перетерпеть. Может, быстрее закончатся мучения. Ну или я потеряю сознание — тоже вариант.

Иногда я мечтала, что потеряю его навсегда.

Это происходило давно. Как я попала сюда?

Родители… отказались. Говорили, я слишком быстро толстела. Что замуж такую не выдать, сколь щедрым ни будет приданое. Я была им невыгодна. Кого заинтересует булочка с ножками?

Так и сослали меня сюда — в дом, где стены пахли затхлостью и хлоркой, а единственным развлечением для озлобленных сирот были побои.

— Жирная Милли! Жирная Милли! — тыкали в меня пальцами такие же «бедные детишки», как и я.

А я отворачивалась и пыталась не смотреть на их перекошенные ненавистью лица.

Меня несли, кряхтя и ругаясь, к старому туалету. Туда, где воняло плесенью, мочой и болью.

Возле клозетов всегда находились нянечки. Вмешивались ли? Нет. Проходили мимо. Одна из них даже посмотрела на меня — и отвернулась. У них всегда находились дела поважнее.

Непреложный закон приюта гласил — в распри детей не вмешиваться. С самого мальства нас приучали к тому, что в этом мире каждый сам за себя. И что абсолютно никому мы не нужны.

Мне было стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол и лететь до самых подвалов. Стыдно за себя. За то, кто я есть. И что я такая слабохарактерная. Что ничего не могу изменить. Что я — никто. Неужели, это мой выбор??

Меня швырнули на пол. Кто-то облил водой. Холодной, склизкой, отвратительно вонючей.

— На! Ополоснись!

Я съежилась, захныкала, обняв себя за плечи.

Клозет был тускло освещён. В щели двери дуло, подвывал сквозняк. Битые плитки, трещины, облупленные стены — идеальное место, чтобы выместить на ком-то своё зло на несчастную судьбу.

— У нас сегодня для тебя подарок, — Клара ухмыльнулась.

— Я… я не хочу подарков…

— Да ты не ломайся! — прошипела Дора. — Мы ж тебе одолжение делаем!

Кто бы знал, как я «любила» их одолжения… После прошлого у меня с неделю не сходили с колен уродливые синяки. А до ещё до этого неделю не могла есть от меткого удара под рёбра.

Клара подошла ближе, схватила меня за волосы и рывком потащила к унитазу. Я заскулила, стараясь идти, чтобы хоть не тащили волоком, но ноги дрожали.

— Почистишь своим ртом сортир — и отпустим!

— Ч-что?! — прохрипела я и рванула назад, пятясь от ржавой чаши позора. — Не надо! Пожалуйста! Не надо!

Но где там. Они навалились разом, все пятеро, как одна огромная туша. Кто-то держал за руки, кто-то за ноги, кто-то тянул волосы.

Я брыкалась. Изо всех сил. Ругалась, хныкала, умоляла. Пыталась царапаться — бесполезно.

— Готова? — прошипела Клара, и, не дождавшись ответа, окунула меня лицом прямо в унитаз.

Я задыхалась.

Воздух быстро заканчивался. Вдохнуть — невозможно. Лёгкие вспыхнули, как будто их зажгли изнутри. Я дёргалась, упиралась руками в пол, цеплялась дрожащими в конвульсиях пальцами за край унитаза, за чьи-то запястья, за всё подряд — но бесполезно. Сил не хватало.

Перед глазами поплыли круги. Мир сужался. Как будто кто-то выключал меня изнутри.

Сознание уходило. Всё плыло. Грязная мутная вода глушила все звуки. Все, кроме одного — звонкого смеха мучительниц.

Я не могла дышать. Не могла думать. Только молиться.

О, великая богиня Эйра... если ты меня слышишь…

Я не прошу наказать их. Нет.

Я прошу… Отпусти меня.

Я больше не могу. Не хочу…

Последний вдох, наполненный гнилью и смрадом, и в глазах окончательно потемнело.

А вот и главная героиня истории - обаятельная пышка Эмилия Вайс (Милли). Какой её видите вы?
1

2

3

Мария

Сегодня мой день рождения!

Настоящая вечеринка в ресторане!

Светлая зала, свечи, официанты в чёрном, музыка гремит из колонок так, что люстра на потолке дрожит вместе с моими щеками от восторга.

Всё по-взрослому.

И, главное — у меня такое было впервые!

— Машка! — воскликнула Катя и налетела на меня, обняв с такой силой, что кости затрещали.

Катя — моя лучшая подруга. А заодно и идейная вдохновительница всех безумств, начиная с фиолетовых бровей в десятом классе и заканчивая этим праздником жизни.

— Катя! — Я чуть ли не захлопала в ладоши. — Как вы всё устроили! Это же... это же как в кино! Ресторан! Стол! Эти миниатюрные бутерброды, на которых даже колбаса — с определенной изюминкой!

— А то! — подмигнула она. — Это тебе не хухры-мухры. Мы тут всем составом на уши встали, чтоб у тебя был праздник, какой ты хотели!

Я огляделась. В зале было человек сорок — друзья, друзья друзей, чьи-то пары, плюс Вера, Надя и Люба из нашей священной боевой пятёрки. Все нарядные, шумные, с горящими глазами и полными бокалами.

Зал был украшен лентами и огоньками, на экране проектора в центре мелькали фотографии: я в детстве, я с разбитым носом после тренировки, я в халате с маской и котом... Катя явно рылась в архиве, не жалея репутации.

Да и какая репутация? У нас все свои!

— Всё-таки, ты и с бывшим рассталась, и жизнь начала налаживать, — сказала подруга, сжав кулак, как будто вот-вот должна была торжественно вышибить прошлое из моей жизни. — Поэтому запускай новую версию себя и балдей!

— Апдейт: версия «Маша 2.0», теперь с режимом «плевать на идиотов», — усмехнулась я и чокнулась с ней бокалом.

Да, рассталась.

Прямо перед свадьбой.

Он, гений чувства такта, увидел мои старые фотографии, где я «пухленькая», и решил, что, цитирую:

«Я не хочу, чтобы потом тебя снова разнесло, Маш».

После чего, видимо, посчитал, что лучшим выходом будет измена с моей подругой. Бывшей, разумеется. Оба теперь в чёрном списке. Причём буквально — я завела блокнот.

— Машка, — Люба подбежала ко мне, — тебя ищет официант. Спрашивает, можно ли начинать с фейерверков.

— Конечно можно! — я вскинула руки. — Я вообще сегодня — за любой кипиш, кроме свадьбы с бывшим.

И вдруг — щелчок.

Всё резко погасло.

Я пискнула, потому что первым делом решила, что у нас коротнуло диджейский пульт, и вот сейчас из динамиков как бахнет что-нибудь такое, от чего Люба упадёт в фикус.

Но нет.

Вместо музыки меня кто-то схватил за руки.

— Эй! — вырвалось у меня, скорее от неожиданности, чем от страха. — Что происходит?!

Никто не ответил. Только раздались знакомые смешки, шаги... и вдруг — мелодия.

Та самая. Классика жанра. «С днём рождения тебя...» — хором, слегка фальшиво, но от души.

Передо мной засветился свет прожектора — и вкатили торт.

Большой. Белый. Красивый.

С цветами, завитушками, надписями вроде «Ты справилась!», «Гордимся!», «С днём силы!» и даже «Бывший — лох».

А сверху — свечи, горящие, как моя самооценка в последний месяц: стабильно и с блеском.

Я замерла.

У меня никогда не было такого торта. Даже близко.

Максимум — кривобокий Наполеон от бабушкиной соседки, который больше походил на слежавшуюся стопку носовых платков.

А тут — вот это вот всё.

Я оглянулась, не веря. Меня держали за руки Катя и Люба. И да, это были именно они — мои девчонки, мои ведьмы, мои боевые подруги, мои соавторы в книге под названием «Выживание среди идиотов».

Они подводили меня к торту с выражением лиц, как у престарелых фей-крёстных: с добротой, гордостью и лёгкой тревогой, словно боялись, что я сейчас сорвусь в слёзы и растоплю крем.

— Загадывай желание! — крикнула Катя.

— Только нормальное! — добавила Люба. — Без «пусть штаны на нём лопнут» — оно уже сбылось!

Я засмеялась. Подошла ближе. Вдохнула аромат — ваниль, клубника и счастье.

И загадала.

Ни мести. Ни успеха.

Просто… найти настоящее женское счастье. Остального всего я смогу добиться сама. И уже добилась!

Минус сорок килограмм за полтора года. Должность ведущего маркетолога известной сети пекарен. И останавливаться я не собиралась. Я любила жизнь. До чего же любила!

Набрав в легкие воздух, я резко задула свечи. И все разом аплодировали. Меня окатило мурашками. Боже мой, Машка, прямо, как в детстве! С одним отличием: теперь я стройняшка!

И тут кто-то сзади завопил:

— А давайте как в фильме!

Я не успела повернуться, как чьи-то руки резко схватили меня за плечи.

— Подожди, что вы… — начала я, но было поздно.

Меня потащили к торту. С очевидными намерениями.

Перед взором пронеслась круговерть ярко вспыхивающих разноцветных лампочек, калейдоскоп лиц — знакомых и не очень.

И все это заслонил собой его величество торт. Белоснежный многоярусный гигант. Высоченный, как пик Эвереста.

Мельком я увидела, как у Кати расширяются глаза, как Люба вытягивает руки и прерывисто орёт, но ее заглушает гул собравшихся:

— Нет! Не над…! Там металл внут…! ШТЫРЬ!..

Шмяк.

Тупая боль пронзила голову в области глаза.

Это был не удар. Меня словно оливку с размаху насадили на шпажку.

Ни боли, ни осознания того, что происходит.

Сознание схлопнулось резко. Мгновенно потемнело в глазах. Земля уплыла. Воздух исчез.

А потом — тишина.

Глухая, вязкая.

Я зависла где-то в пустоте. Ни звука вокруг, полный вакуум.

И вдруг — вода.

И голос. В ухо. Грубый. Недовольный. Такой противный, пищащий, как будильник поутру.

— Эй! Ты так померла или как?! Отвечай! Мордой в сортире — жирная Милли!

...Что?

Кто?!

Какая Милли?!

***
Дорогие друзья! Добро пожаловать в новую историю, с ароматом сладких булочек и... пока секрет!)) Подписывайтесь на авторов книги, ставьте лайки и оставляйте комментарии! Обещаем, впереди вас ждёт много приключений, юмора и крутых поворотов, за одним из которых притаится красавец-дракон!))

Генерал-дракон Дрейгар Зейн, с которым предстоит столкнуться Милли! Кто брутальнее для вас?
1

2

3

Мария в теле Милли (Эмилии)

Я резко вынырнула из воды и, согнувшись пополам, зашлась кашлем. Из горла хлынул зловонный фонтан.

Глаза щипало адски. Перед взором мелькали разноцветные круги. Вода хлюпала где-то в носу, в ушах и, судя по ощущениям, даже в мозгах.

Протерев глаза, я еле разлепила тяжелые склеенные ресницы. И первое, что увидела – свои руки. Руки, которые я не узнала. Широкие ладошки, пухлые, усеянные мозолями пальчики с обкусанными ногтями…

Зрение меня подводит? Это галлюцинация??

Это не мои руки!

Я усиленно проморгалась. Открыла и закрыла рот. Сглотнула, содрогнувшись от склизкого вонючего привкуса во рту. С трудом удалось подавить приступ тошноты.

Щелчок, и в ушах разложило пробки. Приглушенные звуки вокруг резко обрели яркость.

Так, не поняла...

Где я? Где торт?! Меня не в него, а в бассейн окунули, что ли? Единственный здравый вариант, который пришел на ум.

Когда успели?!

И почему так воняет?! Причём, не хлоркой, а какими-то испражнениями…

Я сморщилась, инстинктивно зажав нос.

Что за…

Воняло клоакой.

— О! Она жива, девочки! — радостно закричал кто-то справа.

— А я уж думала — всё, труп закапывать. Эх, правильно говорила воспитательница: дерьмо не тонет, — поддержал кто-то сзади.

В голосе говорившей слышалось весёлое злорадство.

Дерьмо?.. И кого она там дерьмом назвала?

— Ты оглохла, пока работала ртом?!

Я не сразу поняла, что этот словесный плевок адресован мне.

Склонилась над полом в очередном приступе кашля. Со слезящихся глаз полностью сошла мутная пелена. Разрозненные кусочки картинки медленно собиралась в единое целое: грязный кафель, облупленные стены, коричневые разводы на дверце кабинки и — о боги — мои колени на мокром полу.

Мокром, холодном, вонючем… Это точно не ресторан.

Я моргнула. Ещё раз. И вновь медленно опустила взгляд на себя.

Одежда была… не моя. Старое серое платье в грязных разводах, будто им сначала мыли пол, а потом выдали мне. Огромная грудь. Реально огромная! А на ногах туфли — затертые, потрепанные.

Что за чертовщина?!

— Эй, жирная Милли, вставай! — раздался голос, и меня пнули в спину.

Я ахнула и, не удержавшись, плюхнулась лицом прямо в пол. Инстинктивно выставила руки вперед, чтобы не разбить нос, и удержалась.

Что, мать его, происходит? Может мне что-то подмешали в коктейль?.. Иначе как объяснить весь этот бред??

— Эй! Чего заткнулась?! — рявкнули снова, и я получила второй пинок, на этот раз по бедру.

Инстинктивно дернулась. Боже, как больно! Будто били по синяку…

— Так... я не поняла! — через силу подняв глаза, рявкнула я в ответ. — Ты ногами чего пинаешь? Лишние они у тебя?

Передо мной стояли... ну, как бы дети. На первый взгляд. Только потом я поняла — не дети, а девушки лет по семнадцать, просто такие тощие, что на них и тень ложилась по диагонали.

Щёки впалые, глаза, как бусины, волосы тонкие, и всё вместе это выглядело… тревожно.

— Ты в себя поверила, свиноматка? — блеснула зубами одна из них, блондинка с сальными патлами.

И ударила меня по лицу.

Челюсть щелкнула. В глазах мелькнули искры. Я ухватилась за щеку. Больно... Очень больно!

— Бей её! — завизжала эта тощая болонка.

Остальные будто ждали этой команды. Вся пятёрка снова сорвалась с места, летя на меня с кулаками. Уж чего-чего, а тактики у них не хватало.

Ох, девочки. Нашли на кого кидаться. Слон и Моськи — экранизация Крылова. Никогда слоном быть не планировала, но… Здесь или так, или забьют до смерти.

Хоть в чём-то мне нынешние габариты помогли. Играючи я подхватила одну из нападавших за шкирку и вздёрнула повыше от пола.

Аккуратненько, как неразумного котёнка. Вторую — за ворот, в другую руку. Они дрыгались, визжали, но вырваться не могли.

Остальные трое, ошалело попятившись, прилипли к дальней стене. Вжались своими костьми, будто через нее можно было просочиться и сбежать.

— Вы хорошо подумали, прежде чем ко мне приближаться? — спросила я с самой сладкой, самой нежной улыбкой.

Давалась мне она с превеликим трудом. Сознание стремительно застилала пелена праведного гнева.

— Я ж могу случайно на вас упасть. И тогда от вас останется лишь мокрое пятно на кафеле.

Девчонка в моей левой руке пискнула:

— Н-не надо, Милли… Мы больше не будем звать тебя свиноматкой…

Милли.

Значит, я — Милли.

Я моргнула. Это имя звенело где-то на подкорке. Не моё. Но... теперь моё?

Чёрт побери… Я же была Машей! Сильной, уверенной.

А теперь… меня в сортире мочат?! И я даже не знаю, за что.

— Ты чё, сальца переела, жирная? — пробурчала тощая болонка, сделав шаг от стены. — Я Агнесс кликну — зубы свои с пола собирать будешь!

Что за Агнесс? Крыша их, что ли?

Где я вообще, понять не могу?!

Накрыла легкая паника. Продолжая удерживать двух малолеток от побега, я украдкой осмотрелась.

Грязный клозет. Облезлые стены. Пустые. Только на одной уныло болтается деревянное распятие. Девчонки все как одна в старых, монашеских платьях с потертым подолом.

Где я…

Сердце пропустило удар, а голову неожиданно прострелило. Виски сдавила такая боль, словно на меня нацепили металлический обруч и принялись его сдавливать.

Захлебнувшись вздохом, я разжала пальцы и осела на смердящий пол, сжимая голову руками.

— Пинайте её! — еле разобрала я визг зачинщицы, но её быстро осадила другая.

— Не сейчас! Не успеем в кровати до отбоя — Агнесс с нас живых не слезет! — едкий голосок усмехнулся. — А жирная Милли не добежит!

— Твоя правда! — захохотала болонка, и сквозь адскую боль, доводящую до тошноты, я услышала удаляющийся топот нескольких пар ног.

Звуки вокруг глохли, словно я вновь погружалась в зловонную жижу с головой. Перед глазами замелькали воспоминания.

Не мои, чужие.

Милли…

***

Просим вас подписаться на авторов истории, чтобы быть в курсе новинок! А также кидайтесь в нас комментами и звездочками! Спасибо-спасибо, это очень мотивирует!))

Я видела мир глазами Милли. Сироты-толстушки Милли. Доброй и покорной, которая всегда была объектом для насмешек и издевательств.

Только сейчас я поняла, где я нахожусь.

Приют.

И нет, это было не то место, где лишённых родительской любви детей укрывали и оберегали от невзгод, где сытно кормили, тепло одевали и тепло заботились.

Казалось, это было преддверием ада.

Стены, выкрашенные в унылый серый цвет, облупившиеся и покрытые трещинами. Казалось, вонь хлорки и тухловатой еды пропитывала их насквозь.

В длинных коридорах всегда гулял сквозняк, заставляя дрожать даже в самые жаркие дни, а в холода так вообще превращаться в ледышку, еле растирая задеревеневшие пальцы рук.

Комнаты как каморки — тесные и переполненные. Железные кровати натужно скрипят под весом спящих, а тонкие матрасы набиты скудными комками подгнивающей от влажности соломы.

На стенах — поблекшие иконы с изображениями святых, словно насмешка над жалкой жизнью сирот. Словно обещание, что все тяготы и невзгоды конечны, и каждого из нас ждёт лучшая жизнь.

Когда-нибудь потом. Но не сейчас.

Пресловутая Агнесс, чей образ мелькнул перед моим взором, казалась воплощением жестокости. Узкое лицо, подёрнутое сеткой возрастных морщин, опущенные уголки поджатых тонких губ, колючий взгляд бусинок-глаз — всё в её облике выражало презрение.

Она била Милли за малейшую провинность, лишала еды и заставляла выполнять самую грязную работу. Унижала, выставляя ее на посмешище перед остальными детьми. Закрывала глаза на побои, коим подвергалась несчастная толстушка.

Сироты, как стая крикливых чаек, раз за разом кидались на Милли в надежде выместить скопившуюся внутри злость и обиду — на себя, на чопорных бессердечных взрослых, на весь мир…

Но ничего не менялось, и всё, что оставалось этой стайке побитых жизнью гиен — бить её, Милли. Это было их единственной отдушиной. Они знали, что над толстушкой можно издеваться безнаказанно, и пользовались этим.

Годы... Годы унижений, побоев, голода и одиночества.

Годы, которые сломали Милли сегодня.

Я чувствовала ее усталость, ее отчаяние. Её нежелание жить.

Она больше не боролась. Она просто ждала конца.

И вот он пришел. Для неё.

Но почему же я… Почему?!

Вода будто снова заполнила мои легкие. Я кашляла, пыталась вдохнуть, но тщетно. Темнота сгущалась, затекала в уши, нос, рот как густой кисель.

Я чувствовала, как жизнь покидала тело Милли. Она покидала мир, полный боли, страха и безнадежности. Мир, который сломал ее.

Но он не должен сломать меня.

Внутри полыхнула злость, а вместе с ней и долгожданная порция воздуха. Гнилостного, смердящего немытым клозетом, но им можно было дышать.

У меня есть силы, и я буду бороться.

За нас двоих.

***

Холодный кафель давил на щеку. Вода, грязная и вонючая, обжигала ноздри. Разлепив глаза, я кое-как приняла сидячее положение. Облокотившись спиной о жалобно скрипнувшую дверь туалетной кабинки, помотала головой.

Перед глазами до сих пор мелькали разрозненные клочки воспоминаний Милли, а в ушах звенели злобный хохот и крики всех, кто издевался над робкой толстушкой.

— Но если… если она умерла… — замерев, я похолодела от немыслимой догадки. — Тогда я тоже…

Договорить не решилась.

Так, спокойно, Маш. Вдох-выдох. Ну как я могла погибнуть? Когда? В самый разгар вечеринки по случаю собственного дня рождения? Не было там ничего подобного!

Помню ядерные коктейли, слайд-шоу имени меня, счастливых довольных праздником подруг, веселящихся гостей и невероятных размеров торт…

В груди болезненно ёкнуло.

Торт… Воздушное облако из пропитанных коржей и легкого безе, куда меня окунули…

Вспышкой память резанули обрывки фраз Любы. Их я слышала последними, прежде чем волшебным образом оказалась у обгаженного толчка у чёрта на рогах.

«Металл внутри… Штырь…»

Позвоночник прошиб ледяной озноб. Кому как не мне, сладкоежке в прошлом, знать, что внутрь сложных многоярусных тортов устанавливают кондитерские штыри.

Вот так резко и глупо закончилась моя жизнь? Жизнь, которую мне удалось взять под контроль. Жизнь, в которой я уже добилась многого и которая открывала ещё множество перспектив.

— Итить вашу… — я почувствовала, как дрожит нижняя губа, не желая озвучить простую истину. — Так я… я умерла?

Страшное слово плавно подкатило к горлу, вызывая не меньшую тошноту, чем пары зловония вокруг.

— О нет, милочка.

Вдруг над головой раздался язвительный голос. Скрипучий как рассохшиеся половицы.

— Умирать тебе ещё рано. Сперва ты отдраишь здесь всё до блеска! Настолько, чтобы в кафельных плитках пола я смогла видеть собственное отражение!

Вздрогнув, я подняла ошарашенный взгляд. Надо мной, позвякивая объёмной связкой ключей в костлявой руке, возвышалась госпожа Агнесс.

Цепкие серые глаза смотрели на меня холодно и оценивающе. На воспитательнице было строгое серое платье в пол, больше напоминавшее робу.

Никаких украшений, ни намёка на женственность — только белоснежный острый воротничок и такие же манжеты, словно лезвия, готовые в любой момент поранить.

— Но это не… — слова застряли у меня в горле, так и не достигнув сморщенных, заострённых ушей воспитательницы.

Если бы я видела госпожу Агнесс впервые и понятия не имела, что она собой представляет, я бы, разумеется, попыталась воззвать к её справедливости и обрести защиту.

Но теперь, когда я знала, что именно из-за её попустительства толстушку Милли начали унижать, я больше не надеялась найти здесь правду. Лихорадочно размышляла лишь об одном — как выжить.

— Ты знаешь правила! — рявкнула Агнесс. — После отбоя никаких прогулок! Жрёшь за двоих, а до кровати добраться вовремя не в состоянии?!

***
Дорогие уже присутствующие и вновь прибывшие!)) Здесь можно:
1.Подписывайться на нас, авторов истории, чтобы не пропустить новости и новинки!
2.Ставить лайки и добавлять книгу в библиотеку!
3.Шуметь и галдеть в комментариях!
4.Кидаться в авторов наградами и пожеланиями!
5. Пункты 1-4 обязательны к исполнению! Остальное по вашему желанию)))

Слюна изо рта воспитательницы брызгала мне в лицо, а в её отрывистом дыхании ощущался запах гнилого лука.

Скривившись, я уставилась в пол, силясь унять соблазнительный порыв отправить эту даму в нокаут. Апперкотом.

Жру за двоих? Как бы не так! Госпожа Агнесс прекрасно знала, что Милли получала не больше остальных. Более того, её и вовсе часто лишали даже той скудной порции, что полагалась в столовой приюта.

Иногда еду крали издевавшиеся над ней сироты, а иногда на голодный паёк сажала сама госпожа Агнесс — в наказание за малейшие провинности.

— Хватит валяться! — гаркнула воспитательница, развернувшись так резко, что длинный подол её юбки зловеще зашуршал. — Вставай и следуй за мной.

С трудом убедив себя не рявкнуть в ответ, я с усилием поднялась на ноги и поплелась за ней. Тело казалось непослушным и тяжёлым, будто налитым свинцом. Каждый шаг отзывался тупой, ноющей болью в ногах.

Узкий тёмный коридор перед глазами слегка подрагивал и плыл. Я чувствовала себя неуклюжей и неповоротливой. Только вот почему — не понимала. Наверное, ещё не освоилась в новом теле.

Вокруг витали безнадёжность и запустение. Несмотря на то, что здесь ещё жили люди, казалось, здание гниёт изнутри. И вскоре рухнет, погребя под собой всех обитателей.

Стены покрыты трещинами, сквозь которые проглядывали слои облупившейся, выцветшей краски. Пол скрипел при каждом движении, а из-под неплотно прилегающих к откосам деревянных рам тянуло ледяным сквозняком.

За тусклыми оконными стёклами сгустились сумерки. Мой беглый взгляд зацепился за размытый, унылый пейзаж: частокол кованого забора, голая земля, обнажённые ветви деревьев, дрожавшие под порывами ветра…

Я надеялась, что это всё же было преддверие весны, а не поздняя осень. Ведь зимой в приюте появлялся ещё один враг — лютый мороз.

Скрипучие ступени лестницы застонали под ногами Агнесс, будто умоляя о пощаде. Я с трудом спускалась следом, крепко держась за холодные, шершавые перила.

Мне чудилось, что лестница ведёт не просто вниз, в подвалы, а в самое сердце этого гнилого здания — туда, где обитали тьма и отчаяние.

— Жди! — скомандовала госпожа Агнесс, остановившись у одной из грубо сколоченных дверей и зазвенев связкой ключей.

Столько желчи, злобы и ненависти в одном человеке я не видела никогда.

Если я с трудом терпела её какие-то полчаса, то как справлялась Милли? Как она выдерживала это годами? Возможно, лелеяла надежду, что всё когда-нибудь закончится?

Встрепенувшись, я украдкой покосилась на госпожу Агнесс, которая шарила паучьими пальцами по связке ключей, пытаясь найти нужный.

Раз это приют, значит, оставаться здесь мне только до совершеннолетия. А потом… Интересно, смогу ли я просто уйти? И сколько ещё придётся ждать?

Может, стоит спросить?… Эх, будь что будет!

— Простите, госпожа Агнесс… — едва слышно проблеяла я, нарочито подражая толстушке Милли. — Вы не подскажете, когда мне исполнится...

Я запнулась, размышляя. Я ведь понятия не имела, в каком мире нахожусь. Вдруг здесь совершеннолетие наступало не так, как у нас, в...

— Восемнадцать? — презрительно хмыкнула госпожа Агнесс. — Ещё два дня. Всего два дня, и мне больше не придётся терпеть твою жирную неблагодарную рожу! А дальше — как-нибудь сама. Приют не обязан вечно предоставлять пищу и кров таким бесполезным созданиям, как ты.

— Я… понимаю, — стараясь скрыть ликование в голосе, понурилась я и скорбно кивнула.

Два дня...

Столько я могла продержаться. А потом, когда эти гнилые стены с такими же гнилыми людьми останутся в прошлом, как-нибудь выкручусь.

Я была молодой, крепкой, вроде бы здоровой — не считая ушибов и синяков от побоев, но это была ерунда. Всё заживёт. Главное — я жива!

Дверь натужно скрипнула и распахнулась от резкого толчка госпожи Агнесс.

Быстро окинув опасливым взглядом крохотное помещение, я облегчённо выдохнула.

На каземат для отбывания повинностей это не походило. Просто кладовка. Комнатка метр на полтора, заваленная бытовым хламом.

— Живее! Взяла всё, что нужно, и ступай обратно к уборным. У тебя два часа!

Каждое её слово било наотмашь, словно удар хлыста. Не удивилась бы, если раньше, когда госпожа Агнесс была моложе, она работала тюремной надзирательницей.

Заглянув в кладовку, я брезгливо осмотрелась. Подхватила швабру и грязное ведро, подцепила пальцами скомканную ветошь из угла. Она так отвратительно пахла, что, прежде чем мыть ею пол, следовало бы сперва вымыть её саму.

Напоследок я цапнула банку с чем-то едким, по запаху напоминающим хлорку.

Отпустив напоследок едкий комментарий по поводу моей «жирной туши», госпожа Агнесс заперла кладовку и, стуча низкими стоптанными каблуками, взбежала по лестнице, скрывшись за поворотом.

Обратный путь я проделала в одиночестве. Тяжело вздохнув, осмотрела напрочь убитый клозет и с грохотом поставила ведро на поцарапанный пол. Да тут проще было всё снести и отстроить заново, чем пытаться отмыть.

Разумеется, я понимала, что мне поручили непосильную задачу. Грязь и вонь уже давно стали частью этого места, и избавиться от них полностью было невозможно. Как бы я ни старалась, госпожа Агнесс всё равно осталась бы недовольна. Всё равно лишила бы меня скудного ужина. Или завтрака. Или того и другого.

Но я обязана была продержаться. Всего два дня играть по чужим правилам — и выбраться отсюда, чтобы вдохнуть полной грудью свободу.

Кстати, о груди... которая у меня теперь и впрямь была. Размер пятый, не меньше!

Покрутив головой, я обнаружила в углу, у затёртого рукомойника, осколок настенного зеркала. Любопытство смешалось со страхом, образовав жгучий коктейль эмоций, пока я, преодолев помещение уборной, не взглянула на собственное отражение.

Вонючая ветошь выпала из онемевших пальцев. Застыв, я уставилась в зеркало и не верила своим глазам.

На меня смотрела... довольно милая девушка.

Голубые, огромные глаза с пушистыми ресницами.

Пухлые губы — такие, что хоть сейчас в рекламу бальзама для губ.

Аккуратный носик, румяные щёки.

А коса... мама дорогая — до пояса!

Золотистая, густая, блестящая. Ну прямо сказочная Василиса Прекрасная!

Впечатление портили только кровавые подтеки под губой и на виске.

Я осторожно дотронулась до щеки.

Отражение повторило движение.

Больно!

Я поморщилась. Это действительно я.

— Вот почему тебя так изводили, Милли... — я вспомнила исхудавшие, переполненные злобой лица девушек-сирот, их угловатые, нескладные тела и редкие тусклые патлы. — Ты ведь... красотка.

И вовсе не жирная. Эта девушка скорее относилась к типу «песочные часы»: талия, пусть и шире, чем у других, чётко выделялась между аппетитными округлостями бёдер и груди.

И вообще! Главное — я жива. И я собиралась использовать этот шанс по полной!

***

Следующие два часа я с остервенением драила пол в уборной. Едкий запах местной хлорки щекотал нос, глаза слезились. Вонючие разводы поддавались с трудом, будто кто-то нарочно постарался испачкать всё вокруг как можно тщательнее.

— Как же так? — удивлялась я, сжимая в руках тряпку. — Приют ведь женский! Неужели девочки могут вести себя как свиньи и разводить грязь похлеще мужиков?!

Было уже далеко за полночь. Уставшая и измученная, я едва переставляла ноющие ноги. Пошатываясь, брела по коридору к кабинету госпожи Агнесс. К счастью, обрывочных воспоминаний Милли оказалось достаточно, чтобы я смогла сориентироваться и теперь примерно представляла, где находится гнездо этой гадюки.

Каждая мышца в теле протестовала, горло саднило от жажды, а желудок скрутился в тугой узел и, казалось, начинал переваривать сам себя.

Дверь в кабинет воспитательницы была приоткрыта. Полоска тусклого света тянулась по полу наискось. Переведя дыхание, я уже собиралась постучать и отчитаться о выполненной работе, но…

— …И взнос, скажу я вам, просто неприличный, Агнесс! — донёсся приглушённый женский голос.

Густой и добродушный — совсем не похожий на злобный скрип воспитательницы.

— Такой щедрости я не видела со времён старого лорда Эшворта… Ну, вы понимаете.

— Понимаю, миссис Пруитт, — проворковала Агнесс.

Её голос, обычно острый, как бритва, теперь был пропитан елейной сладостью.

— Это редкая удача! Опоздай господин с прошением хоть на день — нам и предложить было бы некого!

Предчувствие беды заставило меня прильнуть ухом к шершавой поверхности двери. Сердце бешено колотилось в груди.

Миссис Пруитт была смотрительницей приюта — главой этой мерзкой бабской шайки. Мысль об этом всплыла в сознании сама собой — как нечто само собой разумеющееся.

Но о чём они говорят?..

— Удивительное дело! — продолжала миссис Пруитт. — Я уже смирилась с тем, что мы держим Милли задаром. Но в душе всё же надеялась: с паршивой овцы — хоть шерсти клок. А тут… не клок, а целое золотое руно!

Застыв, я вслушивалась в этот странный разговор, который с каждой минутой нравился мне всё меньше.

— Позвольте, миссис Пруитт… — проскрипела Агнесс. — Господин в курсе… ну…

— Он намеренно просил полную, — проворковала смотрительница, и в её голосе прозвучала неприкрытая жадность. — Сказал, ему нравятся… пышные формы. Для утех: чем пышнее — тем лучше.

Мой позвоночник сковал ледяной ужас. Для… утех?

— Господин просил сохранить анонимность, — многозначительно подчеркнула миссис Пруитт. — Никаких имён, никаких встреч. Просто передать девчонку завтра, на закате. Он пришлёт за ней карету — та будет ждать у ворот.

— Разумеется, разумеется! — прощебетала Агнесс. — Главное, чтобы господин остался доволен. Я прослежу, чтобы жир… то есть Милли выглядела подобающе: чисто и презентабельно.

Они что… продали Милли… то есть уже меня? Как пучок петрушки на рынке?!

Я едва сдержалась, чтобы не сползти по стенке прямо здесь, у порога кабинета госпожи Агнесс.

— Главное, чтобы она была послушной, — в голосе миссис Пруитт впервые прозвучали стальные нотки. — Приструни её перед отъездом. Чтобы знала своё место. Её ждёт жизнь в роскоши… если будет соблюдать правила.

Да засунули бы они себе в… эту роскошь! Я уж как-нибудь обойдусь! Пусть этот неизвестный господин-извращенец ищет себе другую для утех!

За дверью раздалось шуршание.

— Документы девчонки, прошение об опекунстве и прочие бумаги — здесь.

— Позвольте… — с готовностью прошелестела Агнесс.

Раздались повторное шуршание и звонкое клацанье ключа в замке — видимо, воспитательница убрала всё в ящик стола.

Похоже, пора было делать ноги. Если бы меня застукали за подслушиванием, я могла и не дожить до утра.

Однако выбора мне не оставили: послышался перестук каблуков, приближавшийся к двери. Отпрыгнув, я юркнула в темноту коридора, а через секунду медленно направилась обратно — будто только что поднялась на этаж.

Из кабинета воспитательницы чинно выплыла старушка — настоящий божий одуванчик. Миссис Пруитт всем своим видом располагала к себе: тёплый взгляд из-под нависших век, лёгкая полуулыбка, неспешные движения и плавная речь…

Милейшее существо — если, конечно, не знать, что скрывается под этой маской благодушия.

— Мисс Эмилия! — вскинула она руку, едва меня заприметив. — Рада вас видеть.

Обращалась она подчеркнуто официально — так, будто безмерно меня уважала. Так, будто минуту назад не продала меня какому-то извращенцу-толстосуму!

— Миссис Пруитт… — остановившись как вкопанная, я заставила себя слегка поклониться. — Добрый вечер…

— Вы себе не представляете, насколько! — добродушно рассмеялась смотрительница. И от этого её смеха у меня в который раз побежали мурашки по коже.

Да уж, прекрасно себе представляю, коза драная!

Госпожа Агнесс тоже пребывала в приподнятом настроении. Не иначе — была в доле со старой каргой.

— Милли, жду тебя утром у себя в кабинете, сразу после завтрака.

Бляха-муха, меня и завтраком наградят?

— У меня для тебя прекрасное известие.

Прекрасное? Скорее — старое, обрюзгшее и падкое на молодых особ.

Кивнув, я выдавила несмелую улыбку.

— Ты свободна, — махнула рукой госпожа Агнесс, звякнув связкой ключей.

Затем, заперев кабинет, она вместе с миссис Пруитт направилась прочь — в сторону крыла, где находились их опочивальни.

Страх — ледяной, всепоглощающий, на мгновение парализовавший меня, — постепенно отступил. Вместо него внутри поднималась волна решимости.

Я выжидала, сверля их спины пристальным взглядом.

Ты себе не представляешь, Агнесс, насколько ты была права.

Да, я свободна. Именно поэтому утром меня здесь уже не будет.

Я не знала, как. Не знала, куда. Но отчётливо понимала: нужно бежать.

Сейчас.

Возвращаться в комнату я решительно не собиралась. Это было банально опасно. Могли снова прибежать те самые «добрые» сиротки и показать мне все грани вонючей жизни.

Плавали, знаем…

С сортирными ваннами мы официально попрощались — без взаимных сожалений.

К счастью, память возвращалась бодрым темпом, и в голове уже просыпались полезные навыки.

Например, умение эффектно выбивать дверь ногой (хотя это пока сомнительно с моим нынешним весом) или вскрывать замки шпильками для волос.

Последнее звучало куда более реалистично, учитывая обстоятельства.

Я осторожно оглядела коридор. Убедилась, что обе надзирательницы действительно ушли. Никого. Темнота, тишина и лёгкий запах овсяной каши. Отлично — никто не мешал моим геройским планам.

Я вынула из волос две шпильки. Коса тяжело бухнулась ещё ниже бёдер — оказывается, та хитро закрученная гулька удерживала всю эту роскошь! Даже немного жаль было её расплетать… но чего не сделаешь ради свободы и справедливости.

Присев на одно колено перед дверью, я сунула шпильки в замок. Несколько раз крутанула, прислушиваясь к щелчкам и скрежету.

Чик!

Замок сдался с тихим вздохом, и дверь мягко приоткрылась — будто приглашая меня войти в запретные покои.

Я осторожно просунулась внутрь.

Кабинет воспитательницы ночью выглядел пугающе. На полу лежал толстый ковёр с замысловатым узором, который, по всей видимости, должен был скрывать пятна от чая и случайно пролитых слёз воспитанников.

Вдоль стены располагался массивный шкаф, доверху набитый книгами. Те стояли неровно, пыльные корешки уныло торчали наружу.

Возле шкафа примостилась деревянная вешалка, на которой висела одежда воспитательницы: строгий жакет серого цвета, шаль, пальто, юбка мрачного фасона — «гробик-стайл» — и пара простеньких кофточек.

В том, как безжизненно свисали рукава, было что-то неприятно-жутковатое.

Я прошла к центру комнаты. Там стоял большой письменный стол, заваленный бумагами, журналами и несколькими пустыми чашками.

У стола — два кресла: одно, явно хозяйское — мягкое, потёртое и уставшее; другое, напротив, — жёсткое и деревянное. Видимо, чтобы посетители не задерживались.

Я быстро осмотрела выдвижные ящики. Один из них оказался заперт на маленький серебристый замок.

Опа. Сюда, похоже, она и сложила мои документы.

Ничего, и с ним справлюсь.

Внезапно мой нос уловил чудесный, почти сказочный аромат — запах выпечки!

Я обернулась и заметила на отдельном маленьком столике поднос с печеньем и булочками. Рядом стоял заварочный чайник. И чашка — пустая, но явно ожидающая своего часа.

Ничего себе! Вот вам и воспитательный процесс. Значит, пока дети давятся липкой овсянкой, воспитательница здесь тайком вкушает запрещённые радости жизни! Ну и кто тут ещё «свиноматка»?

За окном темнота неспешно струилась между силуэтами деревьев. Луна насмешливо подмигнула мне из-за шторы, словно напоминая: ночь коротка, и мои подвиги стоит поторопить.

Я вставила шпильку в замок ящика и сосредоточенно начала ковыряться.

Замок поддался с хриплым щелчком.

Задержав дыхание, я осторожно приподнялась и выдвинула ящик.

Внутри лежала папка — плотная, с завязками и помятым уголком. Я схватила её и торопливо развязала. Документы. Несколько страниц с какими-то формами, анкетами… и — есть! — свидетельство о рождении.

Я поднесла его к свету настольной лампы.

Эмилия Вайс.

Собиралась уже закрыть ящик, но взгляд зацепился за что-то под бумагами.

Я перевернула листы — под ними лежала ещё одна бумажка, сложенная вчетверо.

Осторожно развернула её.

На листке была нарисована… карта. Супер!

Я аккуратно спрятала карту в карман — пусть будет. От судьбы такие подарки не выбрасывают.

Под картой лежали деньги: монеты, связка купюр, даже какие-то золотистые побрякушки. Я, не буду врать, зависла над ними секунд на пятнадцать.

Нет, деньги я точно брать не стану.

С сожалением, но с чистой совестью прикрыла ящик, оставив монеты на месте.

А вот от запаха печенья удержаться уже не смогла. Хотя, признаться, на вкус оно подкачало — вязкое и какое-то пресное. Мало чем отличалось от куска пенопласта.

Но голод — не тётка. Я была рада и этому.

Печенья на подносе заметно убавилось, а я заварила себе чашку чая, отпила и вздохнула.

Надо же, какой момент умиротворения. Даже и не скажешь, что всего пару часов назад меня пытались утопить в сортире, а до этого я была в ресторане, праздновала день рождения… а потом рухнула в торт — и оказалась здесь. Красота.

Скрип.

Половица.

Стук.

Каблуки.

— Чёрт, — выдохнула я.

Подскочила с места. Что делать? Куда прятаться? Окно?..

А стук каблуков становился всё ближе.

Дверь распахнулась резко. Я едва успела нырнуть под стол, моментально вдавив свои телеса в его внутренности.

Подумала было об окне, но перспектива падения с высоты птичьего полёта и превращения в блинчик с начинкой из документов совсем не вдохновляла.

Каблуки застучали по полу — неторопливо и зубодробительно, заставляя меня вздрагивать от каждого звука. И вдруг — резкая тишина. Они остановились посреди комнаты.

Меня бросило в жар. Мокрое платье прилипло к пояснице.

А уж запах от меня после всех сегодняшних приключений стоял такой отменный, что я всерьёз начала переживать: вдруг меня найдут по шлейфу клозетных ароматов. Свежевымытых… и не очень.

— Вылазь, жирная свинья! — от ледяного голоса госпожи Агнесс всё внутри похолодело, аж кишки скрутило в тугой узел. — Я вижу кусок твоего платья!

Проклятая юбка, зачем ты вообще меня сдала?!

Нехотя выползла из-под стола, прижимая документы к груди. Руку ей отгрызу — но ничего не отдам!

Воспитательница мгновенно впилась взглядом в папку, которую я держала. Её брови сошлись на тонкой переносице, глаза вспыхнули адским огнём, и она начала наступать.

— Ах ты, гадкая шавка! Воровать вздумала?! — прошипела она, приближаясь ко мне с видом разъярённой медузы Горгоны.

Я начала осторожно отступать от стола, бочком подбираясь к высокой треножной вешалке. План родился — сумбурный и кривой, но уж лучше такой, чем никакого.

Главное — двигаться. Движение — жизнь!

— Куда собралась?! — взвизгнула госпожа Агнесс, заметив мои телодвижения. — И печенье моё сожрала, тварь неблагодарная! — Она яростно брызгала слюной. — Останешься без завтрака!

Кто бы сомневался…

Ещё один короткий шаг к вешалке — и Агнесс, взвыв, кинулась на меня. Ловко вцепилась в мою растрёпанную толстую косу своими костлявыми пальцами.

— Ай! — заорала я, почувствовав, как кожа на голове натянулась до предела. — Отпусти, стерва! Ты мне голову оторвёшь!

— Советую вымыть рот, прежде чем так обращаться к старшим! — ревела Агнесс, мотая меня туда-сюда и ударяя о мебель, словно решила проверить, насколько прочные здесь стулья и шкафы.

Эта тощая, как спица, старуха, поистине обладала какой-то недюжинной силой.

— Совет свой себе посоветуй! — выкрикнула я в ответ и, схватившись за край стола, впилась зубами ей в руку.

Она заорала от боли, резко дёрнулась и ослабила хватку. Чем я и воспользовалась — рванула в сторону.

Документы, разумеется, я не выпустила. В конце концов, это была единственная вещь, дававшая мне надежду на новую жизнь — ту, где не будет ежедневных марафонов выживания в сортире.

— Ах ты, собака неблагодарная! — завизжала воспитательница на волне, близкой к ультразвуку, и снова кинулась на меня, как разъярённая кошка.

Но я же богиня импровизаций!

Воспользовавшись секундой свободы, я успела схватить поднос с заметно поредевшим «пенопластовым» провиантом и виртуозно взмахнула им в воздухе.

— Выкуси!

Поднос, озорно блеснув по краю, опустился прямиком на голову Агнесс.

Донг!

Печенье брызнуло в разные стороны.

Поднос зазвенел гулко и медитативно, будто колокол, и, погнувшись, уныло повис на голове воспитательницы, напоминая широкополую шляпу.

Агнесс замерла, медленно закатила глаза и осела на пол. Кажется, она удивилась. По крайней мере, я успела заметить в её злющих глазёнках вспышку паники и недоумения — прямо перед тем, как она хлопнулась в обморок.

Учитывая мою комплекцию и то, что я зарядила ей знатно, несколько минут она точно проваляется в отключке.

Не особо раздумывая, я резко стащила с вешалки длинную, плотную трикотажную накидку. Самое то — на ветреную и холодную погоду.

Секунду поразмыслив, я поскакала вокруг распластавшейся Агнесс, подбирая остатки печенья, разлетевшиеся по всей комнате. Кто знает, когда мне снова удастся поесть — а пока хоть этот картон пожую.

Пора убираться.

Грохот мы подняли знатный, а значит — скоро меня хватятся. Хотелось уйти тихо, без шума и пыли… но вышло как вышло.

Залпом осушив чашку с уже остывшим чаем, я рванула из кабинета.

Уже на третьем метре дыхание сбилось, колени затряслись, но ноги несли вперёд на чистом упорстве и адреналине.

Я сбежала по лестнице, чуть не подвернув ногу, и с треском вылетела через чёрный выход во двор.

Остановилась, судорожно глотая воздух. Наконец-то — воздух! Ночной, ледяной, терпкий, но — без душка плесени и застарелых испражнений.

Я тихо кралась вдоль высокого кованого забора к приоткрытым воротам.

Что делать дальше? Куда бежать?

Может, всё зря, и вокруг приюта на вёрсты тянутся голые поля или непроходимые леса?.. Я же тут ни чихуа-хуа не знаю!

Вдруг мой бешеный взгляд зацепился за какого-то мужика средних лет. Кашляя и кряхтя, он неспешно забирался на козлы крытой брезентом повозки с лошадьми — и, судя по всему, собирался отъезжать прямо сейчас.

Эврика! Иду на таран!

Подхватив подол платья, я рванула к повозке. Деревянные доски под моим весом жалобно заскрипели и прогнулись, но — слава богу — кучер ничего не заметил.

Пара кривых ступенек — и я юркнула внутрь.

В нос резко ударил аромат свежего сена. Потёртый шпагат небрежно скручивал охапки, уложенные по краям. А в центре лежал небольшой стог — прямо как гнездо.

Не раздумывая, я нырнула в него.

Мягкое, пушистое сено окутало меня со всех сторон, согревая и скрывая от чужих глаз. Даже если сюда заглянут — меня видно не будет.

Я зарылась поглубже, стараясь не думать о последствиях в виде клещей и соломы в самых неожиданных местах.

Главное — уехать отсюда подальше. И как можно скорее!

— Жирная Милли сбежала! — приглушённый, но от этого не менее визгливый крик Агнесс ударил набатом по нервам. — Ищите её, бестолочи!

Сердце ухнуло в пятки. Мой план побега трещал, как рассохшиеся доски, из которых была сколочена телега.

Однако повозка тронулась. Неспешно зацокали копыта лошадей, заглушая вопли воспитательницы.

Какое-то время я лежала, прислушиваясь к каждому шороху снаружи, но вокруг царила тишина, прерываемая лишь редкими вскриками пугливых птиц.

Густые, терпкие запахи сена и свежего ночного воздуха успокаивали, и я, сдавшись, всё-таки задремала, кутаясь в украденную накидку.

Даже не знаю, сколько проспала — час, может, целую вечность. Проснулась резко, почти болезненно, и нервно заворочалась.

Не сразу поняла, что к чему. Где я? Кто шумит?

Подружаньки мои, что ли, после празднования у меня остались?..

Почему у меня в носу сено, в ухе — жук, а в голове крутится припев из старой песенки про мамонта?

«Пусть мама услышит…»

Проморгавшись, я вынырнула из золотистого облака стога и села, бездумно уставившись вперёд.

В памяти вспышками замелькали события вчерашнего дня, от которых захотелось взвыть.

Не сон! Я в теле пышки-сироты, бегу от незавидной участи — в телеге с сеном!

Сделав пару глубоких вдохов, я привела дыхание в норму и со всей осторожностью, достойной шпиона на задании, выглянула в прореху между слоями брезента.

Прямо как в детстве — смотровая щель в снежной крепости.

За стенами повозки угадывался лес, светило солнце и…

Ворота!

Да-да, мы приближались к городу. У массивных, вспарывающих небо деревянных ворот маячили охранники.

С пиками. Настоящими — наточенными, блестящими, злыми.

Один даже вертел это орудие в руках, как будто репетировал, кого бы насадить на острие сегодня.

Я сглотнула.

Походу, пора валить.

Срочно.

Пока не стала толчёной в сене — и кручёной на пике. Я здесь никто. Даже хуже — беглянка, которая своим побегом сорвала одному зажиточному извращенцу жирную сделку.

Я в темпе отряхнулась от сена, подползла к краю повозки, приоткрыла брезент и... спрыгнула.

Не изящно. Не бесшумно.

А с грохотом и перекатом — словно мешок картошки, катящийся под откос.

Сбив по пути весь сухостой, ловко закатилась прямо в кусты, как шар в кегельбане, где чуть не схлопотала веткой по глазу.

Затаилась. Подождала, пока повозка уедет. Никто вроде не кричал: «Эй, жирная, вернись!», значит, обошлось.

Отряхнулась. Ну как — попыталась. Грязь намертво въелась в ткань накидки. Я чувствовала, как холод подбирается к телу, но между нами стоял тонкий слой плащёвки на внутренней стороне. Именно он не давал одежде промокнуть насквозь.

А потом я пошла вглубь леса, на ходу разворачивая клочок бумаги с картой.

Разбиралась по-простому: солнце — там, лес — тут, река — ага, вот она.

Значит, город — вот здесь. Гениально. Топографический кретинизм мне не грозит.

Пришлось вспоминать курсы выживания:

встань лицом к солнцу утром — восток перед тобой, запад за спиной, слева — север, справа — юг.

Мох растёт с северной стороны деревьев, камней и пней — потому что там меньше солнца.

В жизни, короче, всё пригодилось.

К реке я вышла, ориентируясь на шум воды. Сцепив зубы, рваными движениями ополоснула лицо, напилась, облегчённо вздохнула.

Всё-таки жить — приятно.

С удовольствием искупалась бы полностью, чтобы смыть с себя клозетное амбре, но ранняя весна этому не способствовала: вода была ледяной.

И тут бурчание в животе напомнило — попить, это, конечно, хорошо, но не то же самое, что покушать.

А мой желудок хотел настоящего праздника — желательно с картошкой, мясом и хрустящими краями.

Но увы.

Из хрустящего оказалось только картонное печенье, которое уже слегка размокло в кармане влажной накидки.

Стало мягче, но… не вкуснее.

Местные себя не уважают, что ли?! Такой пенопласт поглощать!

И ведь продаётся же! Причём не каким-то беднякам, а вполне состоятельным особам. Значит, есть спрос.

А почему на такой безвкусный картон вообще есть спрос? Видимо, потому что нет более привлекательного предложения…

Выстраивая в голове логическую цепочку, я довольно хмыкнула.

Может, я и померла, обмакнув голову в торт, но грамотный маркетолог во мне всё ещё жив!

Не только дышит — уже прикидывает, как в этом мире можно раскрутиться. Найти бы только точку опоры…

Унылое печенье стремительно заканчивалось, а лес и не думал.

Похоже, идея ломиться напрямик к городу через кущеря была не самой гениальной.

Сама того не замечая, я делала большой крюк: огибала то массивные пни, то рухнувшие от старости или непогоды деревья, то искала брод у узкой, но довольно быстрой речки.

Когда солнце, мигнув на прощанье, скрылось за верхушками деревьев, я запаниковала.

Близился вечер, а к городским стенам я так и не вышла — не говоря уж о том, чтобы найти в них хоть какую-то лазейку.

А оставаться на ночь в лесу такой аппетитной особе, как я, — негоже!

С волками и прочей местной зубастой живностью знакомиться как-то не хотелось.

Толстые стволы и густые кроны хорошо защищали от ветра, но за день скитаний по бурелому я всё же продрогла.

Влажная накидка, став ещё тяжелее, висела на плечах пудовым грузом. В горле опять пересохло, а в животе урчало.

Огибая кусты и огромные кочки, я неслась вперёд, примерно помня, в какой стороне расположен город.

Ещё час-другой — и мне на голову рухнет непроглядная тьма. Маловероятно, что я доживу до рассвета.

Очередной шаг — и земля подо мной резко ушла вниз.

Взвизгнув, я полетела следом, инстинктивно сгруппировавшись в полёте, чтобы не переломать конечности.

Прокатившись кубарем по крутому склону, я с разгона врезалась во что-то высокое и мягкое.

А оно, в свою очередь, не выдержало моего внезапного внимания и рухнуло на землю, как подкошенное.

Ну и на том спасибо — хоть падение смягчило.

Отплёвываясь от грязи вперемешку с прелыми, прошлогодними листьями, я с трудом приподнялась на локтях.

Потрясла головой, моргнула, напряжённо огляделась по сторонам — и затаила дыхание.

Я приземлилась аккурат на...

Нет, глазам не верю!

***

Граждане литературные любители!
Не забываем отмечаться в комментариях, ставить звезды, добавлять книгу в библы и подписываться на страницы авторов истории! Почешите наши эго, они пушистые))

Подо мной мягким веером расстелились стебли ботвы. Длинные — в два моих роста! Они были и вокруг, возвышаясь непроглядным частоколом, куда ни кинь взгляд.

Если это то, о чём я думаю…

Склонившись, я внимательно рассмотрела стебли поближе.

Да тут к бабке не ходи! В детстве я постоянно видела такие же заросли на огороде у своей бабули. Там они, правда, служили скорее забором от вездесущих соседей, но всё же...

Листья потемнели и увяли, но меня это не смущало. Цимес-то не в ботве!

Растёрла подмёрзшие ладони и судорожно принялась копать. Влажная земля охотно поддавалась.

Цепко ухватив один из кустов у самого основания, я дёрнула.

Чпок!

И тот вылетел, как пробка из бутылки шампанского.

— Очуметь… — выдохнула я, рассматривая болтавшийся в основании ботвы увесистый клубень. Толстенький, кривой и пупырчатый. Эдакая смесь имбиря с мандрагорой. — Да, это он… Топинамбур!

М-м-м… сладковатый, с ореховыми нотками — будто скрестили репу с каштаном и получили уникальный, ни с чем не сравнимый вкус.

А главное — урожай можно снимать круглый год: выкапывать клубни по мере необходимости. Они даже зимуют отлично, потому что устойчивы к низким температурам.

В моих руках покачивалось тому живое подтверждение. Несмотря на раннюю весну, клубень был велик и сочен.

Аж слюнки потекли.

Внезапный скрип неподалёку заставил вмиг забыть о добыче. Подпрыгнув, я прижала к груди толстые стебли ботвы и судорожно начала озираться.

Скрип повторился — резкий, протяжный, а за ним последовал хлопок.

Подавив желание дать стрекоча, я осторожно двинулась в сторону источника шума.

Несколько шагов — и сквозь стрелы ботвы я смогла разглядеть высокую крышу с резным коньком.

Сердце ёкнуло и пустилось в пляс. Так здесь живут…

Впрочем, логично. Было бы странно, если бы топинамбур просто так рос посреди леса.

Разочарование кольнуло одновременно со слабой надеждой.

Пусть поживиться чужим топинамбуром не получится, но, может, хоть на ночь приютят?

Вид у меня такой, будто я пережила апокалипсис. Авось сжалятся.

Я немного воспрянула духом и ринулась к дому сквозь заросли ботвы.

На ходу освободила пузатый клубень от стеблей и сунула его в карман накидки.

Дом оказался огромным — двухэтажная громадина из добротного сруба, кое-где покрытого мхом, нависала надо мной хмурым великаном.

Поскрипывали облезлые ставни, хлопала на ветру маленькая чердачная дверца под самой крышей…

Так вот что это за звуки!

Застыв, я в нерешительности осмотрела дом. Он выглядел уставшим и… заброшенным. Ни шороха, ни отблеска свечей.

Помедлив, я поднялась на жалобно скрипевшее крыльцо и постучала — для приличия.

Громко так, кулаком, а потом ещё и ногой.

Ни ответа, ни привета.

Поразмыслив, я решительно дёрнула массивную кованую ручку. Та недовольно взвизгнула, дверь взвыла заржавевшими петлями — и я прошмыгнула внутрь.

В нос ударил густой запах пыли, смешанный с призрачным ароматом настоек и трав.

Возможно, когда-то это было пристанище лесничего или одинокой старушки. Сейчас же дом явно пустовал, но внутри выглядел на порядок лучше, чем снаружи.

Сеней не было — прямо с порога начиналась просторная горница.

В полумраке сумерек удалось разглядеть выпуклые стены сруба, длинный стол со скамьями по обе стороны — все на резных ножках, — чуть поодаль диван с такими же вычурными деревянными подлокотниками, комод, буфет с пыльными стёклами.

Слева — лестница, уходящая во мрак второго этажа, а у дальней стены — белая глыба печи.

Некогда белоснежный тюль на окнах подёрнулся толстым слоем пыли, но в целом здесь был даже какой-то намёк на уют.

Короткий шорох выдернул меня из раздумий.

Вздрогнув, я резко обернулась. Шорох доносился откуда-то из-за печи. Это меня точно не испугает. Я переночую здесь.

Сбросив с плеч влажную накидку, я поёжилась. Холодно. И хотелось спать.

Но нельзя! Я ринулась к печи.

У той же бабушки, земля ей пухом, я и узнала, как печь разжигать.

— Бумага, дрова, уголь… спички… — повторяя это как мантру, я принялась исследовать помещение.

Небольшая вязанка дров аккуратно лежала в ажурной кованой поленнице рядом с печкой. Тут же нашлось и полупустое ведро с углём.

На пыльных полках буфета обнаружились стопки каких-то листовок.

«Пекарный дом Даррена. Всегда свежий хлеб», — прочитала я заголовок и отложила одну. Пригодится. Остальные — в дело, на растопку.

А за листовками притаился увесистый деревянный коробок со спичками. Длинными, с ярко-красными головками — как у охотничьих.

Вынув одну, я резко чиркнула серой о край печи. Вспышка — и резвые тени заплясали на стенах сруба.

Ура, не отсырели!

Дело пошло.

Выгрести старую золу, открыть заслонку, чтобы не угореть, поджечь комканую бумагу, поверх дрова, аккуратно раздуть, не загасив. А потом уж, когда знатно разгорится, и угля подсыпать можно.

Каменная кладка под толстым слоем штукатурки и белил постепенно начала теплеть.

Прикрыв глаза, я слушала умиротворяющий треск поленьев.

— Кто молодец? Я молодец… — бормотала я, проваливаясь в вязкую дрему. — Кто…

Очередной шорох заставил меня оборвать оду самовосхваления на полуслове.

Прямо над головой, за плотной цветастой занавеской, раздалось громкое шуршание.

Я вздрогнула и осоловело уставилась наверх.

Крыса?..

Но вдруг показались сапоги. Я не сразу поняла, что происходит. Затем послышалась отборная брань.

Занавеска на толстой верёвке взвизгнула, и прямо перед моим носом просвистели чьи-то спущенные ноги в тяжёлых кирзачах. Благо, хоть по лбу не заехали.

Я взвизгнула и отшатнулась.

Не удержавшись, шлёпнулась на пятую точку и начала пятиться назад прямо по полу, не вставая.

По пути наткнулась на кочергу, которой недавно ворошила угли. И, не найдя ничего лучше, отгородилась ею, будто щитом.

— Вы кто?!

Мой вопрос прозвучал чересчур пискляво — в отличие от зычного голоса заросшего, морщинистого старика, который едва не свалился мне на голову.

— Пошто орёшь?! Я не глухой! — рявкнул он.

— Ой ли? — я машинально отползла на своей пятой точке ещё дальше. — А чего ж тогда дверь не открыли, когда я барабанила что есть сил?!

Под моим укоризненным взглядом старик чуть стушевался.

— Да я это… сон у меня крепкий… Пушкой не разбудишь, — буркнул он, словно оправдываясь, и принялся разглядывать меня из-под густых, нависших бровей. — Меня это… Ёшкой кличут.

Заслышав, как смягчился его тон, я поднялась на ноги и миролюбиво опустила кочергу.

— Я Эмилия, — выдавила робкую улыбку. — Можно просто Милли.

Теперь, глядя на него не с ракурса пола, Ёшка уже не казался таким грозным. Передо мной стоял плотный коренастый мужичок с рыжеватыми патлами и бородой до ключиц, ростом с меня, в потёртых штанах и распахнутом тулупе.

— Ты? — коротко кивнув в сторону печи, осведомился он.

— Д-да… — я предупреждающе выставила перед собой руки, одна из которых всё ещё сжимала кочергу. — Я всё потушу, не волнуйтесь. Мне бы только переночевать…

— Молодец, девка! — неожиданно расплылся в улыбке Ёшка и потёр мозолистые руки. — Деятельная! А то бывают такие — с ними каши не сваришь.

— Я не думала, что дом жилой, простите, — немного растерявшись от его реакции, я переступила с ноги на ногу.

— Твоя правда, дом ничейный, — махнул рукой Ёшка и увлечённо почесал бороду. — А я так… приглядываю.

— Плохо, значит, приглядываете, — поджала я губы. — Протапливать надо, чтобы дерево не отсырело. Сами-то как не околели в таком холоде спать?

Слова старика доверия не вызывали. Неухоженный, немытый Ёшка скорее походил на бродягу, который укрылся от холода и темноты в первом попавшемся доме, нежели на настоящего смотрителя.

— Дык у меня подшёрсток знатный, — хмыкнул он. — Привычен ужо.

— М-м-м-м… — неразборчиво промычала я.

Что именно имел в виду старик, уточнять не решилась. Но немного расслабилась. Раз Ёшка тут не хозяин, значит, у нас с ним равные права. А значит, я могу оставаться под крышей этого дома сколько захочу.

Потянувшись, Ёшка смачно зевнул и протопал к буфету.

— Чаёвничать сейчас будем, коль уж зашла, — погремев посудой, он выудил ковшик и пару чашек. — Метнись за водицей, а я пока заварку наведу.

Я в растерянности замерла.

— Так… а идти куда? До колодца?

— Экая ты медлительная, — Ёшка уже вовсю копошился у буфета, перебирая льняные мешочки с травами. — Жизнь шустрых любит! Налево от крыльца, да за угол. Там колодец и найдёшь.

Хмыкнув, я направилась в указанную сторону.

Очертания колодца в полутьме я заметила сразу. Лязгнув цепью, выудила из тёмных глубин полное ведро воды и, пошатываясь, потащила его обратно.

Добротный дом на городской окраине, окружённый зарослями топинамбура. Ни любопытных глаз, ни лишних вопросов. Еда и вода под боком. Местечко, скажем прямо, перспективное… если не считать въедливого старика.

Пока Ёшка колдовал у печи, споласкивая чашки и разливая по ним кипяток, я устроилась на скамейке и с опаской развязала тесёмки выбранного им мешочка. В воздухе тут же поплыли ароматы чабреца, мяты и мелиссы — голова приятно закружилась.

Ароматный сбор оказался как нельзя кстати. Воздух в горнице прогрелся, стал суше, и горло нещадно саднило. Жажда начала брать верх.

Уткнувшись носом в чашку, я делала мелкие глотки, безмолвно благодаря высшие силы за первые минуты покоя в своей новой, странной жизни.

— Скажите, а вы хозяев дома знали? — выжидающе покосилась я на притихшего Ёшку.

Вопрос прозвучал будто бы случайно, но у меня были на него причины. Заросли топинамбура за окном не давали покоя.

— Знавал, знавал, — нехотя откликнулся Ёшка. — Давно уж отошли в мир иной. С тех пор я за домом и приглядываю. Чтобы, значит, не подпалили ненароком или чего не разворовали.

В рассеянном свете свечи его тёмные глаза предупреждающе сверкнули.

— Так вы тут работали? — растерянно уточнила я.

— Вроде того, — хмыкнул в усы Ёшка и вновь приложился к чашке. — Ты пей-пей, а то остынет отвар — хуже горькой полыни станет.

Неловкую паузу заполнило потрескивание поленьев. Казалось, тема бывших хозяев дома была старику не по душе. Я решила не настаивать.

— Ой! — спохватилась я и потянулась к накидке. — Хотите печенье? У меня немного осталось…

Хмурое лицо Ёшки заметно подобрело. Кустистые, обычно сдвинутые брови удивлённо поползли вверх и встали домиком, отчего морщины на лбу стали ещё глубже.

— Коль предлагаешь — не откажусь.

Печенье было не только отсыревшим, но и изрядно покрошилось, когда я катилась кубарем со склона. Высыпав эту жалкую кучу из кармана, я даже почувствовала стыд.

Но Ёшку это ничуть не смутило.

— Всё же сечёфь ты, дефка, — уже с наслаждением чавкая, проговорил он. — Я — тебе, ты — мне. Фундамент благополучной жизни, это.

Нет, он точно меня оценивал. Но вот с какими намерениями?

— Сама-то ты откуда? И как тут оказалась?

Вопрос был вполне закономерным, но всё равно застал меня врасплох.

— Обстоятельства… — откровенничать мне не хотелось.

Вообще-то я планировала не попадаться никому на глаза до своего восемнадцатилетия. Осталось всего-то пара дней.

А до того момента был риск: меня могли схватить и выдать тому извращенцу, что купил себе сироту-толстушку.

Хитро прищурив один глаз, Ёшка многозначительно хмыкнул и отхлебнул отвара.

— Обстоятельства… — задумчиво повторил он, не сводя с меня внимательного взгляда. Дёрнул мясистыми ноздрями, будто пытался что-то уловить. — Знаю я вас, пришлых душ…

Я вздрогнула и икнула. Кусок картонного печенья застрял в горле.

А вот и новый знакомый Милли - Ёшка) Ну и ясен пень, кто это, правда?))

А это изба, на которую Милли набрела, изнутри. Пока что мрачновато, пыльновато, но потенциал есть!))

Пришлые души?.. Может, это просто местный жаргонизм, и так тут чужаков кличут?

— Н-не понимаю, о чём вы… — с трудом прожевала я, изобразив на лице максимальную наивность. Но старик меня перебил:

— Не дури домового — худо будет!

— Кого?! — мои глаза округлились и медленно полезли на лоб.

— Оть, малохольная! — оценив меня с головы до ног, заключил Ёшка. — Тебе-то годков сколько?

— Достаточно, чтобы не верить в сказки про домовых! — огрызнулась я с нотками обиды.

Не пойму только, зачем он надо мной издевается? Или действительно верит в эту чушь?..

Тяжело вздохнув, Ёшка протянул морщинистую ладонь к моей чашке.

— Говорю ж — пей быстрёхонько, а то горечью язык окрутит!

Подстывший отвар вдруг вздыбился и забулькал, словно чашку поставили на плиту. Взвизгнув, я отдёрнула руки, таращась на клубы пара, поднимавшиеся от вновь горячего напитка.

— Это магия? — выдохнула я.

— Обзывай как хочешь, — пожал плечами Ёшка, захрустев остатками печенья. — Магия, колдовство, чуждые энергии… всё одно.

Покосившись на... домового, я опасливо коснулась горячей чашки. Если в приюте никто магией не обладал, это не значит, что в этом мире её вовсе нет — пришла запоздалая мысль.

И если обычный домовой способен одним прикосновением вскипятить воду, то что тогда творят ведьмы? Маги? Прости Господи, драконы — если они вообще существуют?

Становилось и дико любопытно, и немного страшно. Как бороться с теми, у кого есть магия?

— Домовые по мирам шастать могут, оттого и видят пришлых невооружённым глазом, — негромко поведал Ёшка. — Но обычно не вмешиваются — своих дел по горло. А ты меня накормила, вот я и хочу отблагодарить. Коль чем смогу — помогу...

К горлу подкатил комок, перехватило дыхание. С тех пор как я попала в этот мир, ни разу не слышала добрых слов. Ни от одного человека.

А сказал мне их... домовой.

— Да какое там накормила… — стушевавшись, я вперила растерянный взгляд в потёртую столешницу, где ещё угадывались крошки от почившего печенья. — Это ж не еда, а так…

— Не понимаешь ты, Милли, — по-доброму усмехнулся Ёшка. — Для домового важно не сколько съестного, сколько намерение, с которым подано. Коли от души сделано, бескорыстно, то я даже крошкой хлеба наемся — потому что в неё много энергии заложено.

Я в недоумении подняла глаза на домового. Странные тут порядки, в этом мире магии.

Ёшка замолк, а я закусила губу, внутренне собираясь с силами. Разговор предстоял непростой. Но, в конце концов, он — первый, кто вместо побоев и унижений предложил мне горячий чай.

— Ну, в общем… стояла я у торта, и худая… — губы дрогнули. — А потом… очнулась в сортире, и толстая! — на глаза против воли навернулись слёзы усталости, которые я неловко смахнула ладонью.

Ёшка заметно озадачился — аж кустистые брови у него приподнялись. Помолчал, потом придвинул ко мне подогретый отвар.

— Глотни ещё. Он тревогу усмиряет. И давай сначала.

***

Может, отвар и впрямь был действенным, но рассказ мой лился, как ручеёк. Я пересказала домовому всё в подробностях — начиная с нелепой смерти в собственный день рождения, заканчивая побегом из жуткого приюта и скитаниями по здешним лесам.

Закончила, когда огарок свечи на столе окончательно потух, погрузив горницу в зловещий полумрак.

Крякнув, Ёшка протопал к комоду. Через минуту в заляпанном воском подсвечнике уже стояла новая свеча. Домовой чиркнул спичкой, и я бездумно уставилась на беззаботный огонёк.

Веки, налитые свинцом, упорно закрывались. Мне уже было не так важно, что скажет Ёшка в ответ на мою исповедь. Главное — я выговорилась. И на душе стало хоть немного, но легче.

Сбоку послышалось шуршание, и я почувствовала лёгкое, но уверенное прикосновение к плечу.

— Утро вечера мудренее. Полезай на печь, кости погрей. А я тут приберусь.

— Это вряд ли. У меня спасительная печь с собой… — пробормотала я сквозь дрему и поползла следом за стариком.

Тот усмехнулся и подставил к печи треногий табурет.

— Много ты понимаешь! Как пить дать — малохольная.

Вяло пожав плечами, я полезла на печь. Веки казались прикованными пудовыми гирями — и немудрено: за окном давно перевалило за полночь.

Усталость навалилась мёртвым грузом, тело стало ватным. Среди обрывочных мыслей промелькнула одна: в кармане накидки остался клубень топинамбура.

По крайней мере, на завтрак мы не останемся голодными.

Зевнув, я свернулась калачиком на пахнущем соломой матрасе и прикрыла глаза. Всего на минутку... которая продлилась до самого рассвета.

Приоткрыв один глаз, я сонно оглядела горницу. Угли в печи давно истлели, каменная кладка остыла. В избе пахло дымом и сушёными травами.

Ёшка, поджав под себя ноги в кирзовых сапогах, дрых на широкой лавке. Время от времени он что-то бормотал себе под нос и тихо причмокивал.

Пошевелившись, я постаралась как можно тише сползти с печи. Не получилось. Грохот табурета, служившего ступенькой, и моё испуганное «ой!» моментально разбудили домового.

Закряхтев, Ёшка приподнялся и смачно зевнул.

— Доброе утречко, — не растерялась я, поправила полы перекрутившегося платья и бросилась к тёплой накидке, висевшей на спинке стула.

— Околела, небось? — с сожалением произнёс домовой и, вскочив следом, засуетился у печи. — Сноровку я подрастерял, силы уж не те…

— Да я и не замёрзла, — перебила я Ёшку, хлопая по карманам в поисках заветного клубня. — Если и помру — так от голода.

Желудок уже не просто скручивался в трубочку — он объявил мне войну в виде жгучих голодных спазмов.

— В неурочное время тебя сюда занесло, милая, — вздохнув, домовой зашуршал мешочками с травами. — Лес только-только от сна пробуждается. Ни тебе грибов, ни ягод.

— Пф-ф-ф! — наконец выудив корнеплод, я торжествующе продемонстрировала его Ёшке. — А это что?

— Картоху подгнившую нашла? — оживился домовой. — Уже неплохо! Видать, давно закатилась...

— Не нашла, а выкопала! — сначала оторопев от реакции Ёшки, я закрутила клубнем перед его мясистым носом. — И это не картошка, а топинамбур! А это не гниль, просто от земли очистить надо…

Пока я заливалась соловьём, Ёшка недоверчиво кивал в такт моим словам, не переставая копошиться у печи, колдуя над отваром. И, судя по лицу, совсем мне не верил.

— Так, ладно, чего лясы зазря точить, — быстро сдалась я, перекидывая клубень из руки в руку, прикидывая, с какой начать.

Результат важнее слов.

— Ёш, заточи мне ножик, какой найдётся. А я дров подкину. Печь у нас сегодня без дела не останется!

Подмигнув обалдевшему домовому, я выскочила с клубнем во двор и понеслась к колодцу — отмывать.

Прямо как в анекдоте: «Если у вас в холодильнике осталось одно яйцо…»

— «Яйцо»-то, конечно, не одно, — я бросила задумчивый взгляд на заросли топинамбура, — да только, кроме топинамбура, ничего и нет…

Кулинарным гением я не была, но, покумекав, смогла придумать, что приготовить из одного-единственного ингредиента.

Вернувшись, я вооружилась острым ножом, который без лишних слов отыскал и заточил Ёшка. Домовой заинтересованно поглядывал то на меня, то на клубень на столе, но в процесс не вмешивался.

Присел на край лавки, прихлёбывая отвар, и наблюдал.

Я начала нарезать топинамбур тонкими, почти прозрачными ломтиками. Каждый кусочек, просвечивающийся на свету, напоминал янтарную пластинку.

Работа требовала терпения и сноровки, но я не спешила. В тишине избы, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи, мне было спокойно и умиротворённо.

Когда весь увесистый клубень оказался нарезанным, я разложила ломтики на противне, застелив его пергаментом, который обнаружила в нижнем ящике комода.

Едва я открыла дверцу, из печи в лицо пахнуло жаром. Я осторожно задвинула противень внутрь. Теперь оставалось только ждать, пока ломтики равномерно пропекутся.

Аромат, постепенно наполнявший избу, был восхитительным. Сладковатый, с лёгкой ноткой земли — он щекотал ноздри и разжигал аппетит ещё сильнее.

Наконец, момент настал. Прошло каких-то четверть часа, и я вытащила противень из печи. Ломтики топинамбура превратились в хрустящие, золотистые чипсы. Они выглядели аппетитно и соблазнительно.

Пересыпав их в деревянную миску, я не удержалась и тут же попробовала один.

Ломтик приятно хрустнул во рту и взорвался насыщенным вкусом — сладковатым, с лёгким ореховым оттенком и едва уловимой ноткой карамели. Никакой соли или специй не требовалось — вкус топинамбура был самодостаточным и ярким.

Идеально!

— Угощайся! — весело прогремела я, потрясая миской перед носом домового, так что он аж подскочил. — Завтрак!

Он опасливо принюхался, подцепил ломтик короткими толстыми пальцами, покрутил его так и этак.

— Завтрак?.. — с сомнением протянул он, будто не веря своим глазам.

Вот… малохольный! Я едва не прыснула со смеху, но вслух журить Ёшку не стала.

— Ну да. Люди обычно завтракают по утрам, — довольно заурчав, я продолжила хрустеть чипсами под пристальным взглядом домового. — А топинамбур, на минуточку, довольно сытная вещь. Не настолько, как картошка, конечно, но что есть — то есть.

Помедлив, Ёшка неуверенно слизнул с ладони золотистый ломтик и смачно захрустел. Прошла секунда — и морщинистое лицо разгладилось, а в глубине глаз весело заплясали искорки.

— Да это ж… пища богов! — воскликнул он так, что теперь уже я подскочила. — Если не богов, так королей точно!

Искренняя похвала от прежде хмурого домового заставила меня зардеться.

— Ты кушай, я ещё могу сделать, — с улыбкой предложила я, чувствуя, как сытость постепенно разливается по телу.

Настроение резко улучшилось, и я уже вовсю размышляла, как бы поймать удачу за хвост… то есть за ботву.

— Откуда ж ты сделаешь? — не понял Ёшка, с сожалением доедая последние ломтики. Он смущённо заелозил пальцами по дну миски. — Ты ж, поди, только один такой клубень притащила. Только я не понял, где ты им разжилась. Подобную снедь лишь при королевском дворе найти можно… или у высшей знати!

Здрасьте, я ваша тётя…

Хохотнув, я мотнула головой:

— Ага. Вот он — твой королевский двор. Прямо за окнами.

Ёшка растерянно моргнул, долго рассматривая увядшую прошлогоднюю ботву.

— Не понял, — честно признался наконец домовой.

Сейчас поймёт!

Бурно жестикулируя и время от времени смачивая горло отваром, я поведала ему о зарослях топинамбура на заднем дворе, благодаря которому вполне можно не бедствовать.

Ёшка слушал, не перебивая. И, кажется, даже не моргал.

— Вот ты… головастая девка! — с уважением протянул он, пока я пыталась отдышаться, охваченная эмоциями. — Это ж и запасы на зиму сделать можно, и новые кусты посадить — чтоб плодоносили!

— Так-то оно так… — мой пыл чуть поугас. Я глубоко вздохнула и подперла щёку кулаком. — Только одним топинамбуром сыт не будешь. Где другую снедь брать? Мясо, молоко, хлеб?

— Знамо где! У нас тут, в Гроссе, — махнул рукой Ёшка. — Чего тут только нет!

— Были бы деньги… — совсем скисла я. — Завтра как раз моё совершеннолетие наступает. Точнее, Милли — в чьё тело я попала. Вряд ли кто-то продолжит меня искать. К приюту я уже не имею отношения. Мне бы в город выбраться. Присмотреться, узнать, что да как… Может, и улыбнётся удача — работу найду.

Домовой понимающе нахмурился.

— А по мне ведь сразу видно, что я — оборванка из приюта, — развела я руками, указав на своё грязное, потёртое форменное платье, которое выдавали каждой сироте в обители миссис Пруитт. И которое носилось годами. — Кому я в таком виде нужна?

Виртуозно поиграв кустистыми бровями, Ёшка ухмыльнулся:

— Торговцы в казну города доход хороший приносят. Место на рынке занимай — и торгуй себе в удовольствие. Только потом с прибыли копеечку в казначейство отстегни — и делов-то!

Усмехнувшись, я переглянулась с домовым и перевела выразительный взгляд в окно, где колосилась вялая, пожухлая ботва топинамбура.

— А это идея… Лопата есть?

***

Можно вечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода, и как Милли выкапывает топинамбур)) Всё это очень залипательно, но держим себя в руках! Мы ж ещё с драконом не встретились!)) А пока не забываем подписываться на авторов, ставить звезды, добавлять книгу в библы и ожесточённо писать комменты)))

Лопата нашлась быстро.

Она торчала возле дровника, упрятав черенок в колючий куст. Вытащила ее. Закатала рукава, подмяла под себя подол и вышла во двор, подхватив корзину. Корзину, кстати, нашла на втором этаже. Там много добра.

Корни топинамбура копались тяжело. Земля была плотная, примерзлая. И не мудрено. На улице начало весны. Холодно. Я укуталась плотнее в старую шаль, которую обнаружила там же, на втором этаже избы в массивном сундуке. Поудобнее перехватила черенок лопаты.

И понеслась!

Я упрямо вонзала лопату, перетаскивала корзину, пригибалась, вздыхала, отдувалась, бранилась — тихо, культурно, по бабушкиной школе.

В конце концов я не только выжила, но и накопала полную корзину. Корешки пузатенькие, ухоженные, чистенькие.

Притащила воды с колодца и принялась мыть добычу. Бережно.

Потом вооружилась ножом и аккуратно, почти с благоговением, чистила топинамбур, укладывая на столе. Это действие успокаивало. Я напевала себе под нос, пока Ёшка занимался какими-то своими делами.

Затем растопила печь. Сначала не с первого раза. Дым пошёл чёрт знает куда, я закашлялась, махнула рукой и чихнула — и прямо в золу.

Зато теперь знала точно: труба требует чистки, как и всё остальное в этом доме.

Грязи было... как в общежитии. Только тут вместо бутылок и обёрток — сажа, паутина и подозрительно зловонная тряпка, которую я не рискнула идентифицировать.

Дом точно давно не мыли. Хотя чувствовалось, что Ёшка очень старался хозяйничать. Ухаживал за домом.

Вещи были не просто разбросаны — они лежали в своем порядке. Так, как было удобно ему, но непрактично.

Ёшка появился на кухне. Смотрел на меня и чуть ли слезу не пускал.

— Ты чего эт?

— Лестно глазу видеть человека при деле!

— Та… какое тут дело, — буркнула я, смутилась и показала на корзину с клубнями. — Топинамбур вот обрабатываю. Деньги нужны.

Он важно кивнул.

— Дело-дело! И тяжёлое. Самое тяжёлое! — с нажимом сказал он. — Мне ль не знать. Я, между прочим, пятьдесят годков пыль вытираю! А ещё надо полы мыть, есть что-то… ой, тут работы делать — не переделать! Тяжко это всё, а ты, вон, бравая какая девка! Усё делаешь, усё умеешь. Чем помогти, кажи! А то шо ты, одна и одна…

В душе разлилось тепло. Да какое там! Я чуть не шмыгнула носом. Мой бывший в лучшем случае говорил, что «место женщины на кухне» и «нечего тут ныть».

Ценить — не ценил. Никак. Ни за пироги, ни за постиранные носки, ни за вымытые окна, которые я прокляла много раз.

А тут — стоит... пусть и домовой... но ценит. Просто за то, что я делаю. Даже помощь свою предлагал!

— Да я сама! Где тряпки у тебя? — спросила я, засовывая нарезанное в печь. — Всё равно ждать, пока подрумянится.

— Вон в том сундуке! — с готовностью ткнул в сторону, потом прищурился. — Только... остерегайся зелёной тряпки. Она… иногда кусается. Если её не кормить.

— В смысле?

— Да я ж домовой! У меня вся сила от еды. Даже заставить могу предметы двигаться, коли угодно… ток вот, силёнок нема.

— Вот, сейчас порция будет и накормлю, — хмыкнула я, открывая сундук.

Там действительно нашлось всё: от половой тряпки до парадного веничка. Взяла тряпку поуниверсальнее и пошла вытирать пыль.

Потом все мыла.

Полы, стены, скамьи, даже двери отполировала до почти приличного состояния. С каждой секундой в доме было все приятней дышать, а Ёшка шмыгал за мной и восхищённо цокал языком.

— Вот это хозяйка… Ах, какая! Век бы так смотрел. Погоди, помогу тебе тоже…

И Ёшка тоже принялся помогать с уборкой дома. Своими силами. Магии ему ещё не хватало.

Пока пеклось, я успела перемыть половину кухни, вытереть три окна налить Ёшке чаю (из трав, которые он запасал) и даже вырезать из старой простыни нечто, что условно можно было назвать ночной рубашкой.

Запах из печки стоял — мама дорогая. Такой, что слюни свисали не только у меня, но и у Ёшки. Быстро достала и новые туда засунула. Потом бережно упаковывала ломтики топинамбура, чуть подрумяненные, пахнущие сладковатым дымком. Ёшка в это время снова отошёл.

Один мешочек я специально оставила Ёшке, чтобы он тоже поел.

А потом села на скамеечку и вытерла лоб. Вся кожа горела, будто я в бане на поддаче посидела. Ткань одежды прилипла к телу, пот стекал по спине, даже пятки казались мокрыми.

Внезапно домовой высунулся из-за лестницы и деловито велел:

— Ходи-ходи сюда! Я тебе воды нагрел! Хоть помоешься, а то амбре уже на улицу выбивается.

Я бы возмутилась, да не было ни сил, ни аргументов. Потому что, честно говоря, даже я от себя шарахалась.

Плюс одежда, что впитала в себя весь жизненный опыт Милли в детдоме. Как она жила раньше — не понимаю. Купание раз в неделю, и то, если повезёт.

Я поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж и… обалдела. Отдельная комната с умывальником. С медным чайником. С лоханью, в которой дымилась горячая вода.

— Ёшка… — прошептала я, ошарашенно. — Я даже не знаю, как тебя благодарить…

— Та, шо там, — буркнул он, почесывая пузо через тулуп. — Я ж вижу, ты всё с любовью, да с заботой. Полы намыла, тряпки прополоскала, дом не сожгла. И меня накормила…

— Спасибо тебе. Ох, а мне и переодеться-то не во что…

Ёшка фыркнул, хлопнул в ладоши и вытащил из какого-то ящика свёрток.

— Есть! Держи, я сшил! Ну, не самое красивое, что есть… но тянется, не давит!

Я развернула. Передо мной было… нечто.

Я с любопытством развернула свёрток, и у меня чуть сердце не брякнулось куда-то в лохань.

Платье. Простое, но до безобразия милое. Темно-розовое, в пол, с аккуратными белыми рукавами-фонариками, чуть присборенное в талии. Точно под мою фигурку.

— Так вот куда ты отходил, пока я с топинамбуром возилась! — рассмеялась я, прикладывая его к себе и крутанувшись на одной ноге.

— Та... шо там, — пробурчал Ёшка, почесывая нос. — Платье, как платье. Ой, мойся и надевай, пока настроение хорошее. А то передумаю и носки с него сделаю.

И с этими словами ретировался вниз, гремя сапогами и видом смущённой невинности.

Я смотрела ему вслед, прижимая к груди обновку, и внутри у меня зашевелилось что-то странное. Он же мне ничего не должен. А уже и лоханку нагрел, и платье притащил, и в доме приютил.

Совершенно чужой. А заботы — как от родного.

Сбросив с себя остатки смердящей одежды, прошедшие огонь, воду и скитания по лесам, я нырнула в лохань.

Горячая вода окутала меня, приятно распаривала кожу и расслабляла тело. Ну, вода — это славно, конечно. Но есть тут какое-то мыло? Я осмотрелась.

На полочке рядом стояли чашки с крышками. Одна из них благоухала лавандой. Я подняла крышку, осторожно потрогала — жидкое мыло. Вау! Это же роскошь!

Отмыла себя до скрипа. Вылезла из воды. Чистая тряпка для вытирания нашлась там же, аккуратно сложенная.

И не побоюсь этого слова — глаженная. Где он только всё это находит?.. Хотя, скорее всего, всё сам.

Вот уж точно: домовой — это тебе не хухры-мухры.

Надев платье, я ощутила, что оно не только красивое, но и удобное. Ни тебе затяжек, ни пуговиц в неудобных местах. Как будто это не импровизация из старой занавески, а наряд знатной торговки.

Волосы после бани были мокрыми, но я нашла у печки гребень и принялась распутывать. Коса была длинная и с колтунами, которые я долго вычесывала.

Позже спустилась на первый этаж.

— Я собираюсь на рынок сходить в этом. Ёшка, спасибо огромное! Ты сшил… очень красивое платье. Из ничего. У тебя золотые руки!

Домовой отмахнулся с видом бывалого портного.

— Та... удобно хоть?

Я кивнула с искренним одобрением.

— Очень. И нигде не жмёт. По фигуре легло идеально!

— Славно-славно! Ты на рынок сегодня? — спросил он, уплетая ломтик топинамбура.

— Не-а. С утра лучше. Пока меньше народу, и я не привлекаю внимание.

Ёшка согласно кивнул и выдал:

— Хата наша с краю, но стража ходит дальше… Поэтому тебе лучше идти дворами и не жевать сопли. А то кинутся выяснять, кто ты, и всё, привет: допрос, протокол, казённая баландушка.

Я с ним согласилась. Сама пока ещё несовершеннолетняя по местным меркам, а документы хоть и вернула — но кто знает, какие у них тут порядки.

Решено — выдвигаться на рынок затемно. Пока ещё весь честной люд в кроватях дрыхнет и не тычет пальцами в подозрительную пришлую.

До вечера я занималась полезным: постирала шаль, ночнушку и бельё, благо мыло ещё оставалось. Ёшка даже дал иголку с нитками, чтобы из остатков старой ткани я сшила себе запасной комплект нижнего.

Оказалось, и в этом я не совсем безрукая. Может, и не модель, но носить можно.

А потом мы легли спать. Уютно, по-семейному: я на печи под одеялом, Ёшка где-то в подпечье бурчал во сне.

Наступил следующий день. Ранний, тёмный, сырой и холодный. Я проснулась по щелчку. С первыми петухами. А Ёшка ещё спал.

Собрала в корзину все свои свёртки с топинамбуром. Завязала шаль, накинула тёплый платок, проверила документы в кармане. Пока копошилась, домовой проснулся.

— Давай-ка иди, — сказал Ёшка, подталкивая меня к двери. — Только аккуратно. Дворами-огородами. Не маячь перед глазами. И это… никому не трынди, что ты пришлая. Не любят здесь пришлых.

— Почему?

— Опасаются. Мало ли чего вы там наворотите. Миров — пруд пруди, как блох у дворняги. И неизвестно, из какого ты явилась. Вдруг силу в себе несёшь — могучую, да ещё и на других обрушишь.

Я саркастично хмыкнула. Единственное, что я действительно в себе несла — это топинамбур и неиссякаемую жажду жизни.

— В моём мире вообще нет магии. Вот совсем…

— А откуда им знать, что не врёшь? — Брови Ёшки изогнулись, совершив плавную волну, и снова нависли над глазами. — Сказать можно что угодно. А ты пикни только — по допросам затаскают. И найдут, к чему прицепиться. Это проще, чем подтверждать правдивость твоих россказней.

— К-кто затаскает?

— Всякие. От вояк держись подальше, — ещё сильнее насупился Ёшка. — Разбираться не станут. Загребут — и всё! Им лишняя монета за поимку, али медаль на мундир. А тебе…

— Небо в клеточку, — икнула я.

Или гроб в досточку, как более грустный вариант.

Я вышла. Над головой темнело предрассветное небо. Туман стелился по улице, пряча меня. Я петляла, как ёжик в тумане: между дворами, под заборами, мимо сараев и хлевов. Даже чуть не вляпалась в… ну, скажем так, органический сюрприз от коровы.

Но, главное, меня никто не остановил.

Когда я наконец увидела рынок вдали, внутри всё заколотилось.

Вот оно. Моя первая вылазка. И первая торговля. Прилавки пока были пустыми, и все занимали свободные места в хаотичном порядке. Я тоже поспешила, но не успела дойти до более-менее симпатичного, как…

— Посторонись, жируха!

Меня пихнул какой-то мужик и я, взмахнув руками, выронила корзинку и грохнулась на землю.

***
Дорогие читатели! Пожалуйста, не забывайте подписываться на авторов, ставить звездочки, добавлять книгу в библы и писать комменты! Этим вы вносите большой вклад в наше топинамбурное дело)