"Тяжелый случай" для дракона

— Если ты затянешь корсет еще туже, Алексия, то твои глаза просто вылезут из орбит, но талии от этого не прибавится. Ты напоминаешь мне гусеницу, которую по ошибке завернули в дорогой шелк: сколько ни утягивай, бабочкой тебе не стать.

Элис стояла у высокого арочного окна, купаясь в лучах полуденного солнца. Она казалась сотканной из света и золота: безупречные локоны, тонкая, словно тростинка, фигура и улыбка, от которой у Алексии внутри все сжималось в ледяной комок.

Алексия сидела в тени, в глубине гостиной, стараясь дышать через раз. Китовый ус корсета впивался в ребра, оставляя синяки, но она терпела. Привыкла терпеть.

— Молчишь? — Элис лениво обмахнулась веером, хотя в комнате было прохладно. — И правильно. Словами тут не поможешь. Как и твоим волосам. Знаешь, я слышала, как служанки шептались: они говорят, что с такими белыми патлами бывают только столетние старухи. Жуткое зрелище. Молодое лицо в обрамлении седой паутины.

Слова падали тяжело, как камни, и каждый удар попадал в цель. Алексия опустила голову, разглядывая свои пухлые руки, сложенные на коленях. Ей хотелось стать невидимой. Исчезнуть. Раствориться в обивке кресла.

На лакированном столике перед ней лежала стопка плотных конвертов с гербовыми печатями. Восемь штук. И восемь миниатюрных портретов в золоченых рамах, которые вернулись домой вместе с письмами.

Это был приговор. Публичный, унизительный и окончательный.

Семья Вайрон объявила о поиске женихов месяц назад. По древней традиции, портреты дочерей были разосланы девяти самым достойным холостякам королевства. Если семья жениха принимала предложение рассмотреть кандидатуру, портрет оставляли. Если нет — возвращали с вежливым письмом.

Алексии вернули уже восемь.

— О, а вот это мое любимое, — Элис подошла к столику и подцепила кончиками пальцев один из вскрытых конвертов. — От барона Крейга. Послушай, какой слог: «Мы ищем для сына спутницу, чья хрупкость пробуждала бы в мужчине желание стать опорой. При всем уважении к дому Вайрон, стать вашей дочери кажется нам слишком… внушительной, а красота — чрезмерно тяжеловесной для юной леди».

Сводная сестра рассмеялась. Звонко, переливчато, словно колокольчик.

— Перестань… — прошептала Алексия, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком.

— Зачем? Я лишь готовлю тебя к реальности, дорогая, — Элис бросила письмо обратно на стол. — Остался всего один. Девятый. Лорд Авьер. Говорят, он жуткий человек, нелюдимый, со шрамом на пол-лица. Но даже такой уродец не польстится на подобное «сокровище». Ты останешься здесь, Алексия. Будешь стареть в своей комнате, заедать горе булками и вязать пинетки моим детям. Потому что никто в здравом уме не возьмет в жены девушку, похожую на рыхлую буханку в парике.

Слеза, горячая и тяжелая, все-таки сорвалась с ресниц и упала на тыльную сторону ладони. Чаша терпения, которую Алексия наполняла годами покорности, переполнилась в одно мгновение.

Она резко встала. Слишком резко. Тяжелое кресло с грохотом отъехало назад, царапая паркет.

— Хватит! — выкрикнула она голосом, который сама не узнала.

Элис удивленно приподняла бровь, но в ее глазах плясали веселые искорки. Ей нравилась эта игра. Нравилось доводить жертву.

Алексия не стала ждать нового удара. Развернулась, путаясь в многочисленных юбках, и бросилась к дверям. Прочь. Подальше от этого смеха, от этих писем, от собственного отражения в зеркалах, которое она ненавидела всей душой.

Старшая дочь семьи Вайрон бежала по коридорам поместья, не замечая удивленных взглядов лакеев. Выскочила в сад, где воздух был густым от аромата роз, но даже он казался ей удушливым. Ноги сами несли ее к реке — единственному месту, где можно было спрятаться от всего мира.

Тропинка петляла между ивами, и вскоре впереди блеснула темная гладь воды. Старый деревянный причал, покосившийся от времени, уходил далеко в реку. Сюда почти никто не ходил, доски прогнили, а перила шатались, но Алексии было все равно.

Она выбежала на деревянный настил, задыхаясь от бега и рыданий. Легкие горели, корсет не давал вдохнуть полной грудью.

— За что? — прошептала она, глядя на свое отражение в темной воде.

Оттуда на нее смотрела полная девушка с заплаканным лицом и растрепанными белыми волосами, похожими на снег. Уродливая. Ненужная. Лишняя.

— Я не хочу так жить… — вырвалось у нее.

Она сделала неосторожный шаг назад, оступившись на влажной от речных брызг доске. Каблук туфельки застрял в щели. Алексия взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжесть собственного тела сыграла с ней злую шутку.

Раздался противный треск ломающейся древесины.

Мир перевернулся. Небо и река поменялись местами. Удар о воду выбил из нее весь воздух.

Холод. Темный, обволакивающий холод сомкнулся над головой мгновенно. Тяжелое платье из бархата и парчи, напитавшись водой, тут же превратилось в каменный мешок, утягивающий на дно.

Алексия в панике открыла рот, чтобы закричать, но вместо воздуха в горло хлынула мутная вода. Она не умела плавать. Девушка в отчаянии била руками, пытаясь нащупать опору, но находила лишь пустоту и ил.

Страх сковал тело. В глазах потемнело. Последнее, что она услышала, был не смех сестры, а гул собственной крови в ушах. А последней мыслью было странное, спокойное осознание:

«Больше мне не будет больно».

Сердце леди Алексии Вайрон остановилось, и река приняла ее в свои объятия, чтобы через мгновение вернуть… но уже совсем другой.

Алексия

Александра

Запах больницы невозможно смыть. Он въедается в кожу, в волосы, пропитывает одежду и, кажется, даже мысли. Смесь хлорки, дешевого кофе, спирта и человеческого страха — аромат, который преследовал меня последние десять лет.

Я стянула с себя халат и с наслаждением бросила его в корзину для стирки. Смена закончилась. Двадцать четыре часа ада, во время которых я успела принять тридцать пациентов, разрулить скандал с родственниками бабушки из пятой палаты и заполнить гору бумаг, которые никому, по сути, не были нужны.

— Орлова, ты еще здесь? — в ординаторскую заглянула старшая медсестра, Леночка. — Там в приемном опять буйный, требуют терапевта.

— Моя смена закончилась семь минут назад, — я выразительно постучала пальцем по наручным часам. — Всё, Лена. Меня нет. Я фантом. Я галлюцинация, вызванная недосыпом.

Леночка вздохнула, но настаивать не стала. Она знала: если Александра Орлова сказала «нет», сдвинуть её с места не сможет даже главврач в тандеме с министром здравоохранения.

Я вышла на улицу и жадно вдохнула пыльный, загазованный, но такой сладкий воздух свободы. Июльское солнце пекло нещадно, асфальт плавился, но мне было все равно. Впереди меня ждали два законных выходных. Первые за полгода, которые я выгрызла зубами, угрожая увольнением.

Телефон в сумке завибрировал. Маринка.

— Алло, — я прижала трубку плечом к уху, пытаясь на ходу найти ключи от машины в бездонной сумке.

— Сашка, ты вышла? Мы теряем драгоценные минуты ультрафиолета! — голос подруги звенел от нетерпения. — Я уже загрузила в багажник маринованное мясо, овощи и тяжеленный арбуз, который весит как средний первоклассник. Жду тебя у подъезда через двадцать минут. Опоздаешь — съем всё сама!

— Еду, Марин, еду. Не начинай без меня, — я улыбнулась, садясь в свой старенький «Форд».

В зеркале заднего вида отразилась усталая женщина тридцати двух лет. Темные круги под глазами, которые не брал ни один консилер, тусклые русые волосы, стянутые в практичный хвост. Но в глазах уже загорался огонек предвкушения.

Я подмигнула своему отражению. Неплохо, Орлова. Очень даже неплохо.

За последний год я совершила невозможное. Сбросила двадцать килограммов, которые наела за годы стрессов и ночных дежурств. Я помнила, как тяжело мне было подниматься на третий этаж без лифта, как ныли колени и как ненавистно трещали швы на любимых джинсах.

Теперь все было иначе. Спортзал три раза в неделю, контейнеры с правильной едой, подсчет калорий. Я стала жестче к себе, дисциплинированнее. И мне это нравилось. Я наконец-то чувствовала себя сильной. Способной контролировать хотя бы собственное тело, раз уж контролировать поток пациентов в больнице было невозможно.

Дорога за город заняла час. Мы с Маринкой болтали без умолку, перекрикивая радио. Она рассказывала про своего нового ухажера, который оказался «маменькиным сынком», я жаловалась на новую систему электронной отчетности. Обычные женские разговоры, простые и легкие, как пузырьки в лимонаде.

Мы выбрали наше любимое место на берегу реки: тихая заводь, скрытая от посторонних глаз старыми ивами. Вода здесь была чистой, прохладной, а песок — мелким и золотистым.

— Ну, за свободу! — Маринка подняла пластиковый стаканчик с соком.

— За тишину, — поправила я, чокаясь с ней.

Мы расстелили плед в тени огромного старого дерева, ветви которого нависали над самой водой. Разложили еду. Арбуз действительно оказался гигантским и сахарным на вкус. Солнце припекало, кузнечики стрекотали в траве, река лениво несла свои воды куда-то вдаль.

Я легла на спину, раскинув руки, и закрыла глаза. Вот оно, счастье. Никаких звонков, никаких «доктор, у меня тут колет», никаких отчетов. Только шум листвы и плеск воды.

— Саш, пошли купаться? — Маринка уже стянула сарафан, оставшись в ярком купальнике. — Вода — парное молоко!

— Сейчас, дай пять минут полежать, — пробормотала я, но подруга была неумолима. Она схватила меня за руку и потянула к воде.

— Вставай, ленивец! Мы сюда не спать приехали. Ты посмотри, какую фигуру сделала, грех такую красоту прятать под полотенцем.

Я рассмеялась и поддалась. Мы с визгом забежали в реку, поднимая фонтаны брызг. Вода действительно была чудесной — освежающей, бодрящей. Смывающей усталость, накопившуюся в каждой клеточке тела.

Мы дурачились, как подростки. Пытались плавать наперегонки, брызгались, ныряли. Я чувствовала, как напряжение последних месяцев отпускает, растворяется в речной прохладе. Я была живой, здоровой, сильной. Чувствовала работу каждой мышцы, когда гребла против течения.

— Смотри, какая рыбина! — крикнула Маринка, указывая куда-то в глубину, под корни той самой ивы, где мы оставили вещи.

Мы подплыли ближе к берегу, туда, где тень от дерева падала на воду. Здесь было глубже, дно резко уходило вниз.

И тут я услышала этот звук.

Сначала это был сухой, протяжный треск, похожий на выстрел. Я подняла голову. Огромный, толстый сук старой ивы, под которым мы плескались, медленно, словно в замедленной съемке, начал отделяться от ствола.

Время растянулось. Я видела каждую трещину на коре, видела, как вздрагивают листья. Видела Маринку, которая замерла, глядя на падающую громадину расширенными от ужаса глазами. Она не успевала. Она стояла прямо под ним.

— Марина, в сторону! — крик вырвался из моего горла раньше, чем я успела подумать.

Мозг, натренированный годами экстренных ситуаций, сработал мгновенно. Не раздумывать. Действовать.

Я рванула к ней. Вода сопротивлялась, мешала, держала за ноги, но я вложила в этот рывок все силы, которые у меня были.

С силой толкнула подругу в плечо, отбрасывая её на мелководье, подальше от смертельной тени. Маринка вскрикнула, падая в воду.

А потом мир взорвался болью.

Удар был чудовищным. Тяжелое дерево обрушилось мне на спину, вбивая в воду, ломая позвоночник, вышибая воздух из легких. Меня накрыло тьмой и хаосом. Ветки царапали лицо, тяжесть придавила ко дну, не давая пошевелиться.

Я попыталась вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынула вода. Инстинктивно я дернулась, пытаясь выплыть, но тело не слушалось. Ноги... я не чувствовала ног.

Паника, ледяная и острая, пронзила сознание. Я тонула. Я была прижата ко дну огромным деревом… и тонула.

Где-то там, наверху, сквозь толщу мутной воды, пробивались лучи солнца. Они казались такими далекими, недосягаемыми. Я видела пузырьки воздуха, поднимающиеся от моего лица — последние крохи моей жизни.

В голове билась одна мысль:

«Как глупо. Господи, как же глупо».

Я столько боролась. Спасала жизни. Только начала жить сама. Я похудела, черт возьми! Купила то красное платье, которое собиралась надеть в ресторан на следующей неделе.

Легкие горели огнем. Организм требовал вдоха, и я не могла больше сопротивляться этому рефлексу. Я вдохнула воду.

Темнота начала сгущаться по краям зрения. Боль уходила, сменяясь странным, ватным спокойствием.

«Маринка... Надеюсь, она жива», — промелькнула последняя связная мысль.

Перед глазами пронеслись лица родителей, первый поцелуй, диплом врача, спасенный пациент с инфарктом, вкус утреннего кофе... Все это сжималось в одну точку, в одну яркую вспышку.

А потом свет погас.

Холодно.

Это было первое ощущение. Не просто прохладно, а пронзительно, до костей, до дрожи в зубах холодно.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми.

«Реанимация? — вяло подумал мозг. — Меня вытащили? Почему так холодно? Где термоодеяло? Черт, если это наши интерны забыли включить обогрев, я им устрою...»

— Она дышит! Милорд, она дышит! — чей-то голос, высокий и визгливый, резанул по ушам.

Какой еще милорд? У нас в отделении таких званий отродясь не водилось. Может, у меня бред на фоне гипоксии?

Я с трудом разлепила веки.

Мир был мутным и расплывчатым, словно кто-то намазал объектив вазелином. Надо мной склонились люди. Много людей. И никто из них не был в белом халате.

Какая-то женщина в странном чепце, похожем на перевернутую тарелку, прижимала руки к груди и рыдала. Мужчина в камзоле — в настоящем, черт возьми, камзоле с золотыми пуговицами! — брезгливо морщился, глядя на меня.

— Невероятно, — произнес он. — Я был уверен, что она захлебнулась. Эта девчонка живуча, как сорняк.

Я хотела сказать ему, чтобы он шел к черту со своими комментариями, но из горла вырвался лишь хриплый кашель. Вместе с которым выплеснулась вода. Горло жгло, грудь болела так, будто по ней проехал каток.

Я попыталась приподняться на локтях. Тело. Мое тело казалось чужим. Странно тяжелым, неповоротливым, словно на меня надели скафандр.

Я опустила взгляд вниз. И замерла.

На мне было платье. Мокрое, грязное, тяжелое платье из темно-синего бархата с какой-то дурацкой вышивкой. Оно обтянуло меня, как вторая кожа. Но самое страшное было не в платье.

Руки.

Я смотрела на свои руки, упирающиеся в мокрые доски причала. Они были не моими. Не мои тонкие, жилистые пальцы с аккуратным маникюром. Не мои запястья, на которых проступали вены.

Это были пухлые, белые, рыхлые руки. На каждом пальце — по кольцу, которые врезались в отекшую плоть.

Я перевела взгляд на живот. Там, где еще утром был плоский, накачанный пресс, которым я так гордилась, теперь бугрились складки, перетянутые жестким корсетом. Грудь казалась огромной, она давила, мешала дышать.

— Что за... — прохрипела я. Голос тоже был не мой. Выше, мелодичнее, но сейчас он звучал как скрип несмазанной телеги.

— Леди Алексия! — взвизгнула женщина в чепце и бросилась ко мне. — Ох, слава Создателю! Мы так испугались! Элис сказала, что вы убежали и...

Я отшатнулась от нее, чувствуя, как паника новой волной накрывает с головой.

— Где я? — спросила растерянно, глядя на незнакомые лица, на странные одежды, на старый деревянный причал и незнакомый сад за спинами людей. — Кто такая Алексия?

Мужчина в камзоле переглянулся с кем-то стоящим за его спиной.

— Похоже, воды наглоталась так, что память отшибло, — фыркнул он. — Поднимайте её. И аккуратнее, не сломайте доски окончательно, она теперь весит еще больше из-за мокрого тряпья.

Слуги подхватили меня под руки. Я попыталась встать, но ноги подогнулись. Тело было чудовищно слабым, нетренированным, рыхлым. Я ощущала каждый лишний килограмм, как гирю, привязанную к поясу.

Двадцать килограммов. Я сбросила двадцать килограммов, чтобы умереть и очнуться в теле, в котором их было лишних все сорок?

Это шутка. Чья-то злая, идиотская шутка.

Я посмотрела на реку. Темная вода отражала небо. И мое лицо. Круглое, бледное лицо с пухлыми щеками и огромными, испуганными глазами. И волосы. Белые, как снег, мокрые пряди, облепившие незнакомое лицо.

Это была не я.

Александра Орлова, врач-терапевт высшей категории, утонула в речке, спасая подругу. А на этом берегу, под чужим солнцем, в мокром бархатном платье, задыхаясь от корсета и ужаса, приходила в себя та, кого они называли леди Алексией.

Сознание не выдержало. Мир качнулся, и я провалилась в спасительную темноту, надеясь, что когда открою глаза снова, этот кошмар закончится, и я увижу белый потолок своей родной реанимации.

Дорогие читатели, если Вам нравится история, прошу добавить ее в библиотеку и поставить лайк.
Ваша поддержка очень важна, особенно на старте книги.

Благодарю Вас за эмоции и комментарии. Они вдохновляют меня и  моего Муза, давая силы писать главы быстрее.

Александра

Первое, что я почувствовала, вынырнув из небытия во второй раз, — это запах.

Не хлорка. Не спирт. И не тошнотворный дух больничной столовой.

Пахло лавандой. Настолько густо и приторно, словно меня засунули головой в мешок с сушеными цветами и хорошенько встряхнули. От этого запаха першило в горле, а к тошноте, которая и так то и дело подкатывала, добавилась головная боль.

Я застонала, пытаясь перевернуться на бок. Движение далось с трудом. Тело казалось чужим, непослушным и странно мягким, словно я пыталась управлять желе.

— Тише, тише, миледи, — раздался испуганный шепот где-то слева. — Вам нельзя шевелиться. Лекарь сказал лежать смирно.

Я открыла глаза.

Надо мной нависал балдахин. Тяжелый, бархатный, темно-зеленого цвета, расшитый золотыми нитями. Никаких белых потолочных плиток, никаких люминесцентных ламп. Только полумрак, разбавляемый дрожащим светом свечей.

Свечей? Серьезно?

Память услужливо подкинула картинки: река, падающее дерево, водный капкан, а потом — странный берег, пухлые руки и чужое платье.

Значит, не бред. И не коматозный сон. В коме сны обычно бессвязные, а я мыслила на удивление ясно.

— Воды, — прохрипела я. Язык во рту казался распухшим и шершавым, как наждачка.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась тень у кровати.

Звякнуло стекло. Через мгновение к моим губам поднесли край чашки. Я жадно глотнула и тут же поперхнулась.

Это была не вода. Это был какой-то теплый, приторно-сладкий сироп на травах.

— Что это? — я оттолкнула руку девушки, расплескав липкую жижу на одеяло.

— Успокаивающий отвар, миледи. С медом и мятой, как вы любите, — служанка — молоденькая, конопатая девчонка в сером платье и белом чепце — смотрела на меня с ужасом. — Лекарь прописал...

— Мне нужна вода, — перебила я её, стараясь говорить твердо, хотя голос дрожал. — Чистая. Прохладная. Вода. Без сахара, без меда и без лекаря.

Девчонка испуганно моргнула, но спорить не стала. Схватила кувшин с прикроватного столика и налила мне воды. Обычной, слава богу.

Я выпила залпом. Живительная влага немного прояснила сознание. Откинулась на подушки — их было штук пять, не меньше, и они ощущались слишком мягкими. 

Я попыталась оценить обстановку. 

Итак, Александра Сергеевна Орлова, тридцать два года, врач-терапевт. Причина смерти: травма несовместимая с жизнью и утопление. Текущее местоположение: неизвестно. Текущее тело: чужое.

Я подняла руку перед глазами. Пухлое запястье, перетяжечка, ямочки на костяшках пальцев. Кожа белая, тонкая, почти прозрачная. Ногти ухоженные, но коротко остриженные.

Я пошевелила пальцами. Сигнал от мозга до мышц доходил с микроскопической задержкой, словно пинг в плохой онлайн-игре.

— Как меня зовут? — спросил я, повернув голову к служанке.

Та выронила пустую чашку. Звон разбитого фарфора прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

— Миледи... — она побледнела так, что веснушки на её лице стали похожи на брызги грязи. — Вы... вы не помните? Лекарь говорил, что может быть помутнение рассудка от недостатка воздуха, но...

— Имя, — жестко повторила. Тон, которым я обычно осаживала истеричных родственников пациентов, сработал безотказно.

— Алексия, — прошептала девочка. — Алексия Вайрон. Старшая дочь графа Вайрона.

Алексия. Красивое имя. Жаль, что судьба у его обладательницы, судя по всему, была не очень.

И в этот момент, словно слово «Вайрон» стало ключом к зашифрованному архиву, на меня обрушилось чужое прошлое. 

Это не было похоже на кино, где перед глазами проносятся кадры. Больше напоминало лавину. Чуждые мне воспоминания, чувства, страхи, обиды — всё это хлынуло в мой мозг, сметая личность Александры Орловой, пытаясь растворить её в себе.

Я задохнулась.

Вот я (Алексия) сижу за столом, мне пять лет, и няня бьет меня линейкой по рукам за то, что потянулась за пирожным. «Толстуха, никто тебя любить не будет».

Вот мне двенадцать. Мачеха с улыбкой дарит мне платье на размер меньше. «Ах, милая, я думала, ты похудела. Ну ничего, придется тебе не ужинать неделю».

Семнадцать лет. Первый бал. Я стою у стены, вжимаясь в портьеру. Элис танцует с красивым юношей, а надо мной смеются его друзья. «Смотри, кит выбросился на паркет».

Боль. Обида. Одиночество. Еда как единственное утешение. Ночные визиты на кухню, краденые булки, сладкие пироги, которые я глотала, не жуя, заливая слезами, чтобы хоть на минуту почувствовать тепло внутри.

И сегодняшний день. Письма. Восемь отказов. Смех Элис. Река...

— Стоп! — я вцепилась руками в виски, стараясь удержать свою личность.

Я — Александра Орлова. Врач. Я сильная. Я не дам какой-то депрессивной аристократке утянуть меня в пучину её комплексов.

Волна отступила, оставив после себя гулкую пустоту и четкое понимание: я в полной заднице. Простите за мой французский, но другого диагноза тут не поставишь.

Снова посмотрела на служанку, теперь зная, как её зовут.

— Марта, — произнесла я. Голос стал увереннее. Память тела подсказала интонации. — Принеси мне зеркало.

— Но, миледи... Матушка, то есть графиня, приказала убрать все зеркала, чтобы вы не расстраивались...

— Марта, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Зеркало. Живо.

Служанка пискнула и метнулась к туалетному столику. Пошарила в ящике и дрожащими руками протянула мне небольшое ручное зеркальце в серебряной оправе.

Я глубоко вздохнула. Как перед входом в палату тяжелобольного пациента. И посмотрела в отражение.

Из зеркала на меня смотрела совсем не уродина.

Я готовилась увидеть нечто ужасное, судя по той ненависти, которой была пропитана память этого тела, но в отражении встретила лишь глубоко несчастную, забитую девушку.

Да, она была полной. Щёки, скрывающие скулы, мягкий овал лица, второй подбородок. Но даже сквозь эту одутловатость и болезненную бледность проступала удивительная, мягкая красота.

Глаза были просто невероятными. Огромные, редкого василькового оттенка, они казались бездонными на этом белом лице. Аккуратный нос, чувственные, красиво очерченные губы. Это было лицо фарфоровой куклы, которую просто забыли в пыльной коробке.

— Ты же красивая, — выдохнула я, разглядывая отражение. — Просто сама об этом не знала.

Во взгляде незнакомки, смотрящей на меня из зеркала, читался такой страх и неуверенность, такая привычка быть «гадким утенком», что мне стало физически больно. Проблема заключалась не столько в весе, сколько в том, как она себя несла. Как жертву.

И волосы.

Я коснулась влажной пряди. Очень светлые, серебряные, словно расплавленный лунный свет. Не седые, а именно благородного, сияющего оттенка. Сейчас они спутались и висели сосульками, но я видела: они густые и мягкие. Не проклятие, а редкая особенность.

— М-да, — констатировала я вслух. — Работы непочатый край.

— Что, простите? — не поняла Марта.

— Ничего. Помоги мне сесть.

Это оказалось сложнее, чем я думала. Мое новое тело весило, навскидку, килограммов сто двадцать. При росте, который я пока не могла определить, но явно не модельном. Мышц не было. Вообще. Только мягкая, нежная масса, которая колыхалась при каждом движении. Так еще и болезненная слабость не желала отступать.

Пока я, кряхтя и обливаясь холодным потом, принимала вертикальное положение, дверь распахнулась. Без стука.

В комнату вплыла женщина. Высокая, статная, в безупречном платье винного цвета. Её лицо было красивым той холодной, хищной красотой, которая с возрастом превращается в маску стервозности.

«Графиня Элеонора Вайрон. Мачеха», — тут же подсказали воспоминания Алексии.

За ней семенил щуплый старичок с саквояжем — местный эскулап.

— Ну что, очнулась наша утопленница? — голос мачехи сочился ядом, прикрытым светской вежливостью. — Мы уж думали заказывать панихиду. Столько хлопот, Алексия. Ты даже умереть не смогла, не опозорив семью. Сломать причал! Отец в ярости. Ремонт обойдется в копеечку.

Алексия

Александра

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри Алексии, той, что осталась в памяти, поднимается привычный страх. Желание сжаться, извиниться, заплакать.

Но Александра Орлова лишь хмыкнула.

— Добрый вечер, матушка, — произнесла я, наслаждаясь тем, как вытянулось лицо графини. Раньше Алексия только мычала что-то невразумительное. — Простите, что не оправдала ваших надежд и выжила. В следующий раз постараюсь тонуть аккуратнее, чтобы не повредить казенное имущество.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать скальпелем. Старичок-лекарь поперхнулся воздухом. Марта в углу, кажется, начала молиться.

Глаза Элеоноры сузились.

— Ты... дерзишь мне? — прошипела она. — Видимо, вода повредила твой рассудок сильнее, чем мы думали. Доктор, осмотрите её. Может, ей нужно кровопускание? Или клизма с перцем, чтобы выбить дурь?

Старичок засеменил ко мне, на ходу доставая какие-то инструменты.

— Позвольте, миледи, позвольте... Пульс, дыхание...

Он потянулся к моему запястью. Я перехватила его руку. Моя ладонь была мягкой, но хватка — железной. Годы практики по удержанию буйных алкоголиков в приемном покое не прошли даром.

— Не трудитесь, коллега, — холодно сказала я. — Пульс учащенный, около девяноста, но ритмичный. Дыхание везикулярное, хрипов нет. Есть легкая гипотермия и стресс. Кровопускание при анемии, которая у меня явно есть, судя по цвету конъюнктивы, противопоказано. А клизму я бы посоветовала поставить тому, кто генерирует столько желчи. Это помогает от плохого настроения.

Я выразительно посмотрела на мачеху.

Доктор вытаращил глаза. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Что за бред она несет? — Элеонора сделала шаг вперед, смерив меня холодным взглядом. — Какая анемия? Какие конъюнктивы? Видимо, твоя дородность начала теснить и здравый смысл. Неужели разум настолько заплыл, что ты перестала осознавать, с кем разговариваешь?

— Мой разум, матушка, сейчас яснее, чем когда-либо, — я перебила её, даже не повышая голоса. Взгляд у меня был такой, каким я обычно смотрела на симулянтов, требующих больничный. — И смею вас заверить: лишний вес — проблема решаемая. А вот отсутствие элементарного воспитания и хроническая злоба — это, боюсь, врожденная патология, не поддающаяся лечению. Так что не стоит пытаться меня уколоть. Игла сломается.

Элеонора задохнулась от возмущения, её лицо пошло красными пятнами. Но прежде чем она успела открыть рот, я продолжила:

— Я хочу отдохнуть, — отпустив руку доктора, откинулась на подушки. Сил на перепалку резко не стало. Тело требовало покоя. — Пожалуйста, покиньте мою комнату. Все.

— Это мой дом! — взвизгнула мачеха.

— А это моя спальня, — спокойно парировала я. — И если вы сейчас же не уйдете, меня стошнит. Прямо на ваш чудесный бархатный подол. И поверьте, отстирать это будет куда сложнее, чем починить причал.

Я сделала вид, что меня действительно сейчас вывернет. Эффект был мгновенным. Элеонора, брезгливо поджав губы, развернулась и вылетела из комнаты, шурша юбками. Доктор, бормоча что-то про «горячку» и «одержимость», поспешил за ней.

Дверь захлопнулась.

Я выдохнула и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное. Адреналин схлынул, оставив после себя дрожь в руках.

— Марта, — позвала я в пустоту.

— Я здесь, миледи, — раздался шепот из угла.

— Принеси мне еще воды. И что-нибудь поесть. Только не сладкое. Мясо, овощи. Бульон. Если принесешь пирожное — уволю.

— Слушаюсь.

Когда дверь за служанкой закрылась, я осталась одна и попыталась проанализировать ситуацию.

Я в другом мире. В теле аристократки, которую ненавидит собственная семья. У меня лишний вес, одышка, тахикардия и, возможно, диабет второго типа (надо будет проверить симптомы). А еще нет союзников, нет денег, нет понимания местных законов.

Зато у меня есть медицинское образование, цинизм и опыт выживания в государственной поликлинике на полторы ставки.

Я провела рукой по объемному животу под одеялом.

— Ну что, Алексия Вайрон, — прошептала я в тишину. — Будем тебя лечить. Терапия предстоит долгая и болезненная. Но я обещаю: мы выживем. И заставим их всех подавиться своими портретами.

Я попыталась сесть поудобнее, и кровать жалобно скрипнула.

Ничего. Двадцать килограммов я уже сбрасывала. Сброшу и сорок. Главное — не паниковать.

В этот момент мой взгляд упал на столик у окна. Там, в лучах заходящего солнца, лежал один единственный нераспечатанный конверт. Скорее всего, тот самый, девятый. От таинственного Лорда, которым пугала Элис.

Я с трудом, превозмогая чудовищную слабость, спустила ноги с кровати. Пол был холодным. Каждый шаг отдавался дрожью в коленях. Конечно, лишний вес давал о себе знать, но сейчас меня шатало не от него. Это были последствия гипоксии, шока и, вероятно, самого факта переселения души. Я чувствовала себя русалочкой, которой дали ноги, но забыли научить ими пользоваться, да еще и навесили рюкзак с камнями.

Держась за стену, дошла до столика. Дыхание сбилось, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Господи, какая же она была слабая! Или это тело просто истощено переходом и утоплением?

Я взяла конверт. Тяжелый, из дорогой бумаги. Печать в виде дракона, свернувшегося кольцом.

Вскрывать? Или ну его к черту?

Если там отказ — это будет неприятно, учитывая эмоциональный фон моего нового тела. А если... согласие?

Я усмехнулась, вспоминая свое отражение.

А почему бы, собственно, и нет? Девушка в зеркале была красива. Если этот Лорд Авьер не идиот и обладает собственным мнением, а не слушает сплетни про «сдобных булок», он мог это оценить.

А учитывая слухи, о том, что Лорд Авьер действительно такое чудовище, как о нем говорят, то у нас может получиться неплохой дуэт. «Красавица и Чудовище». И роль Красавицы в этой истории, определенно, достанется мне.

Я швырнула конверт обратно на стол, не распечатывая.

— К черту, — отрезала я. — Сначала приведу в порядок этот запущенный организм, а потом буду думать о мужиках. Моё здоровье важнее, чем чьи-то брачные игры. А женихи... пусть катятся в бездну. Не собираюсь гробить себя ради того, чтобы ублажить чей-то взор.

Я поплелась обратно к кровати, начиная свой долгий путь к исцелению. 

И в этот момент я еще не знала, что моя новая, самая большая головная боль уже въезжает в городские ворота на вороном коне. У этой проблемы очень скверный характер и глаза цвета расплавленного серебра.

Алексия 

Александра

Сон лечит. Это аксиома. Но только если этот сон не прерывают звуки, напоминающие миграцию стада слонов по паркету.

Я вынырнула из забытья резко, словно от толчка. Голова гудела, тело ныло так, будто меня пропустили через мясорубку, а затем наспех склеили обратно. Но разбудила меня не боль. Разбудил шум.

В доме, который еще несколько часов назад напоминал склеп, царила суета. Топот ног, звон посуды, истеричные выкрики мачехи где-то внизу.

— Живее! Открывайте парадные двери! Где лакеи? Почему пыль на перилах?!

Я с трудом разлепила глаза. За окном уже стемнело, в комнате сгустились тени. Сколько я проспала? Часа три? Четыре?

Судя по уровню паники в голосе Элеоноры, к нам пожаловал как минимум король. Или налоговая инспекция.

— Лорд Авьер уже во дворе! — донесся до меня чей-то испуганный визг из коридора.

Авьер.

Это имя сработало как нашатырь. Остатки сонливости будто рукой сняло. Память Алексии тут же услужливо подсунула нужные данные: Рафал Авьер. Девятый жених. Тот самый, чье письмо я так пафосно решила проигнорировать, отложив знакомство с его содержанием на потом.

Значит, он приехал лично. Быстро. Слишком быстро для того, кто просто решил отказаться от брака. Обычно отказы присылают с посыльным, чтобы не видеть слез отвергнутой невесты. Личный визит означал что-то другое.

Любопытство — профессиональная черта любого диагноста. Я должна была увидеть этого «счастливчика». Или хотя бы понять, к чему готовиться.

С кряхтением спустила ноги с кровати. Пол снова обжег холодом ступни. Тело слушалось плохо, координация была на уровне пьяного матроса, но адреналин помогал держаться вертикально.

Я накинула на плечи плотный халат, который лежал на кресле (господи, он был размером с чехол для танка), и, стараясь не шаркать, поплелась к двери.

Коридор был пуст — всех слуг, видимо, согнали вниз для торжественной встречи. 

Это мне на руку.

Я тихо, насколько позволяла моя комплекция, подобралась к лестничному пролету. Спрятавшись за массивной колонной, превратилась в слух.

Внизу, в просторном холле, горели все свечи. Там стояла Элеонора, нервно теребя кружевной платок, и мужчина, которого я сразу узнала, хотя видела впервые.

Граф Вайрон. Мой, так сказать, отец.

Выглядел он... жалко. Высокий, но сутулый, с бегающим взглядом и редеющими волосами. В его лице не было ни капли той твердости, которая должна быть у главы рода. Только усталость и раздражение.

— Ты уверен, что это он? — шипела Элеонора, не замечая меня наверху. — Зачем он приехал лично? Отказ можно было прислать и письмом! Кстати, ты открыл то послание, что пришло от него утром?

— Не успел, — голос отца дрожал от волнения, он нервно отер лоб платком. — Мне как раз сообщили, что Алексия упала в реку. Я бросил конверт на столик в её комнате, а потом в этой суматохе совсем забыл о нем. А теперь... Теперь поздно гадать. Люди в городе видели герб на дверце экипажа. Черный дракон! Ошибки быть не может, это Авьер. И если он приехал сам, без предупреждения... значит, ему что-то нужно.

— Не что-то, а кто-то! — перебила мачеха. — Невеста! Но Алексия? Ты видел её сегодня? Она выглядит как утопленная крыса! Бледная, отекшая, волосы как мочалка! Если он встретит её сейчас, то не просто откажется, он ославит нас на все королевство! Скажет, что мы пытались подсунуть ему больной скот.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Больной скот». Отлично, мамочка. Просто прекрасно.

— И что ты предлагаешь? — спросил отец. — Спрятать её?

— Именно! — глаза Элеоноры лихорадочно блестели. — Мы не можем показать её в таком виде. Это будет позор на весь род! Скажем, что она нездорова. Что слегла от... волнения после падения в реку. Попросим перенести встречу на другой день. За это время приведем её в порядок, напудрим, затянем в корсет... Сделаем хоть что-то, чтобы она не походила на кикимору, вылезшую из болота. Иначе он сбежит сию же минуту!

Отец помолчал, разглядывая носки своих сапог. Я ждала. Где-то в глубине души, в том уголке, где еще жила маленькая обиженная Алексия, теплилась надежда. Надежда, что он скажет: «Замолчи, Элеонора! Это моя дочь, и я не позволю тебе так о ней отзываться».

— Ты права, — выдохнул он. — Выкуп Авьера может приумножить достаток семьи. Мы не должны упускать такой шанс. Если лорд увидит Алексию в столь неприглядном состоянии... он развернется и уедет. Лучше не рисковать. Скажем, что ей нездоровится, и попросим отсрочку. Главное — не спугнуть его сейчас.

Надежда в душе Алексии умерла, тихо пискнув. А вот во мне поднялась холодная, расчетливая ярость.

Ах вы ж, паразиты.

Я сделала шаг вперед, собираясь выйти на свет и устроить им такой скандал, от которого у папеньки случится гипертонический криз, а у мачехи — нервная экзема. Хотела высказать им всё. Намеревалась спуститься по этой лестнице, пусть даже кубарем, и рассмеяться им в лицо. Я бы вела себя так отвратительно, так грубо и нелепо, что этот таинственный Лорд сбежал бы в ужасе, и их драгоценная сделка сорвалась бы к чертям.

Я уже открыла рот... и закрыла его.

Стоп, Орлова. Остынь.

Ты — в чужом мире. У тебя нет денег, нет документов (или что тут у них?), нет понимания, как работает магия перемещения и правосудие. Ты слаба физически — тебя шатает от ветра. Если сейчас сорвешь помолвку, что дальше? Отец вышвырнет тебя на улицу? Или запрет в монастыре? Или мачеха подсыпет яд в суп, чтобы избавиться от «обузы» наверняка?

Сейчас я уязвима. Я — пациент в реанимации, подключенный к аппаратам жизнеобеспечения. Рвать провода и бежать марафон — самоубийство.

Сначала нужно стабилизировать состояние. Набраться сил. Изучить противника.

А вот потом... Потом я проведу такую операцию по удалению этой раковой опухоли под названием «семья», что они сами будут умолять меня уйти.

Я медленно выдохнула, загоняя ярость обратно внутрь. Месть — это блюдо, которое подают холодным. А в моем случае — еще и низкокалорийным.

— Хорошо, — шепнула я сама себе. — Живите пока.

Я развернулась и так же тихо поползла обратно в свою комнату. Каждый шаг давался с трудом, но теперь меня грела не только лихорадка, но и злость. А злость — отличное топливо.

Вернувшись в спальню, я без сил опустилась на мягкий, широкий подоконник. Сердце колотилось где-то в горле.

Внизу, во дворе, раздался стук копыт и скрип колес.

Я отодвинула тяжелую портьеру и выглянула в окно. Двор был освещен фонарями.

У крыльца стоял роскошный черный экипаж с гербом на дверце. Рядом переминались с ноги на ногу кони.

«Приехали», — констатировала я, из своего укрытия продолжая наблюдать за ситуацией. 

Прошло минут пятнадцать, прежде чем из дверей поместья вышли двое мужчин.

Один — грузный, с одышкой даже на вид, лет пятидесяти. Он был одет в дорогой, но безвкусный камзол, расшитый золотом так густо, что казался латами. Его лицо лоснилось, а редкие волосы были зачесаны на лысину. Типичный «папик» из девяностых, только в средневековом антураже. Он что-то недовольно выговаривал лакею, брезгливо отряхивая рукав.

— Фу, — невольно вырвалось у меня.

Второй был совсем другим. Молодой, высокий, широкоплечий. На нем не было шелков и бархата — только простая, но добротная кожаная броня, подчеркивающая мощную фигуру. Темные волосы стянуты в хвост, открывая резкий, хищный профиль.

Мужчина легко, одним текучим движением, запрыгнул в седло вороного коня. Даже отсюда, со второго этажа, я чувствовала исходящую от него силу и уверенность.

Лорд в дорогом камзоле с трудом, при помощи слуг, забрался в карету. Молодой воин что-то коротко бросил кучеру, махнул рукой, отдавая приказ, и процессия тронулась.

Я смотрела им вслед, пока экипаж не скрылся за воротами.

Картинка сложилась.

Значит, этот напыщенный индюк в золоте и есть мой «жених», Лорд Рафал Авьер. Богат, стар, неприятен. А молодой красавец на коне — видимо, начальник его охраны или личный порученец. 

Раз уж никто не знал, как выглядит лорд, мне оставалось довериться своим глазам. А глаза говорили, что хозяин жизни там — тот тюфяк в золоте.

Все сходится. Семья хочет продать меня старому, богатому извращенцу, которому нужна молодая жена для статуса (или для продолжения рода, что при его одышке будет тем еще квестом). Именно поэтому портрет не имел значения — такому «красавцу» выбирать не приходится, ему главное титул и родословная.

Я сползла с подоконника и забралась под одеяло. Меня била мелкая дрожь.

— Ну что ж, Александра, — прошептала я в темноту. — Ситуация проясняется. Твой суженый — старый кошелек на ножках, твоя семья — свора гиен, а ты — десерт, который они делят.

Я закрыла глаза, представляя лицо «жениха».

— Хрен вам, а не десерт, — зло подумала я, проваливаясь в сон. — Я вам устрою такую «свадьбу», что вы все в монастырь попроситесь. Но сначала... сначала мне нужно выспаться.

А вот и жених)

Александра

Утро началось не с кофе. Оно началось с осознания того, что если я не встану сейчас, то проваляюсь здесь до образования пролежней.

Моё новое тело протестовало. Мышцы ныли (хотя, казалось бы, чему там ныть?), суставы скрипели, а голова была тяжелой, как чугунный котел. Но я врач. Я знаю: движение — это жизнь. А гиподинамия — это верный путь в могилу, откуда я только что с таким трудом выбралась.

— Марта! — позвала я, садясь в кровати.

Служанка появилась мгновенно, словно дежурила под дверью. Вид у неё был бодрый, но встревоженный.

— Доброе утро, миледи. Вам подать завтрак в постель? Матушка приказала...

— Нет, — отрезала я. — Сначала мы займемся раскопками.

— Раскопками? — девушка округлила глаза.

— Именно. Будем искать в моем шкафу вещи, которые не пытаются меня убить.

Следующий час прошел под аккомпанемент тихих вздохов Марты и монотонного шелеста одежды, летящей на пол.

Я безжалостно вышвыривала из гардероба всё, что Алексия носила раньше. Корсеты с железными вставками, которые деформировали ребра. Платья с тугими лифами, перекрывающими кровоток. Многослойные юбки, весившие столько, что в них можно было утонуть и на суше.

— Но это же лионский шелк! — причитала Марта, прижимая к груди розовое недоразумение с рюшами. — Графиня выбирала лично!

— Вот пусть графиня это и носит, — буркнула я, отправляя зефирный кошмар в кучу «на выброс». — Марта, запомни: одежда должна украшать и греть, а не работать орудием инквизиции. Мне нужно что-то простое. Свободное. И желательно из мягкой, приятной к телу ткани.

В итоге мы нашли пару домашних платьев, которые, если не затягивать шнуровку до хруста костей, вполне годились для жизни.

Когда с гардеробом было покончено (комната напоминала поле битвы, где проиграла безвкусица), я выпроводила Марту и открыла окно. Свежий утренний воздух ворвался в душную спальню.

— Ну-с, приступим, — сказала я своему отражению.

Осваивать активность нужно было с малого. Никаких приседаний или бега — мои колени мне за это спасибо не скажут, а сердце просто остановится. Я начала с суставной гимнастики. Медленные вращения головой, плечами, кистями. Осторожные наклоны.

Каждое движение давалось с трудом. Я чувствовала себя старым ржавым механизмом, который пытаются завести после векового простоя. Одышка появилась уже на пятой минуте. Пот тек градом.

— Терпи, Орлова, — шептала я, делая осторожный выпад. — Ты и не таких с того света вытаскивала. Себя уж точно вытащишь.

Закончив зарядку и кое-как обтеревшись влажным полотенцем (ванная комната в этом мире была роскошью, доступной не сразу), я оделась. Выбранное платье темно-синего цвета сидело свободно, не подчеркивая, но и не перетягивая фигуру. Волосы я просто заплела в слабую косу, отказавшись от сложных конструкций.

— Пора на выход, — скомандовала я себе. — Операция «Завтрак с гадюками» объявляется открытой.

В столовой, залитой солнечным светом, уже собралась вся «любящая» семья.

Стол ломился от еды. Жирные колбаски, жареный бекон, горы сдобных булок, масло, сливки. Холестериновая бомба замедленного действия.

Отец сидел во главе стола, уткнувшись в газету. Элеонора, безупречная в своем утреннем туалете, намазывала джем на тост с таким видом, будто делала одолжение этому тосту. Элис ковыряла вилкой в тарелке, выглядя, как всегда, воздушной и злобной феей.

Мое появление вызвало эффект разорвавшейся хлопушки. Все замерли.

— Доброе утро, — произнесла ровным голосом, выдвигая стул.

Я села, выпрямив спину (спасибо гимнастике, позвоночник немного «разблокировался»), и окинула взглядом стол. Мой выбор пал на овсяную кашу (слава богу, она тут была), вареные яйца и кувшин с травяным настоем. Булки и бекон я отодвинула подальше.

— Ты спустилась? — наконец выдавила Элеонора. — Я думала, будешь страдать в постели весь день. После вчерашнего... конфуза.

— Постельный режим вреден для сосудов, — парировала сдержанно, накладывая кашу. — К тому же, я проголодалась.

Отец отложил газету. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита.

— Алексия, — начал он без предисловий. — Твоя мать... Элеонора рассказала мне о твоем вчерашнем поведении. О том, как ты ей дерзила.

Я невозмутимо постучала ложечкой по верхушке яйца.

— Дерзила? — я удивленно приподняла бровь. — Мне казалось, мы просто обменялись мнениями о моем здоровье и методах лечения. Возможно, матушка слишком эмоционально восприняла мой отказ от кровопускания?

— Ты назвала её злобной! — взвизгнула Элис, не выдержав. — И сказала, что у неё нет воспитания!

— Ну что ты, сестренка, — я улыбнулась ей той самой улыбкой, которой улыбаются буйным пациентам перед уколом успокоительного. — Это была всего лишь гипотеза. А подтверждать её или опровергать — уже выбор матушки.

Отец ударил ладонью по столу. Посуда звякнула.

— Прекрати паясничать! — рявкнул он. — Не забывайся, дочь. Ты должна уважать мать и быть благодарной за то, что она заботится о тебе!

— Мачеху, — тихо, но отчетливо поправила я.

В столовой повисла тишина. Элеонора ахнула, прижав руку к груди, словно я вонзила в неё кинжал.

— Ах! Дорогой, ты слышал? Слышал, как она со мной разговаривает? Я заменила ей мать, я воспитывала её, а она... Неблагодарная!

Актриса. Большой театр плачет по ней кровавыми слезами.

— Алексия! — лицо отца побагровело. — Извинись. Немедленно!

— За констатацию факта? — я спокойно посмотрела ему в глаза. — Простите, отец, но я не вижу причины для извинений. Элеонора — моя мачеха. Это юридический и биологический факт.

— Взгляни на неё, папа! — влезла Элис. — Она не только жирная, она еще и злая стала! Может, когда тонула, в неё вселился водяной бес? Посмотри на это платье! Она выглядит как нищенка.

— Элис, ешь молча, — не глядя на неё, бросила я. — А то подавишься собственной желчью.

— Хватит! — отец встал. — Я не потерплю этого балагана! Алексия, ты ведешь себя возмутительно. Но у нас нет времени на воспитание. Тебе нужно привести себя в порядок. Завтра вечером к нам на ужин прибудет Лорд Авьер.

Я замерла с ложкой у рта. Завтра. Значит, тот толстяк в золоте приедет завтра, чтобы оценить «товар».

— Он согласился рассмотреть твою кандидатуру, несмотря на... всё это, — отец неопределенно махнул рукой в мою сторону. — Это чудо, Алексия. И твой последний шанс. Сегодня же поезжай в город и купи себе приличное платье. Такое, которое скроет твои... недостатки. И чтобы завтра ты сидела тихо, улыбалась и не смела открывать рот, если тебя не спросят! Мы не должны опозориться.

Я медленно прожевала кашу. Глотнула травяного чая. И, глядя прямо в глаза отцу, сказала:

— Не стоит тратить деньги, папенька. Я не выйду замуж за Лорда Авьера.

Элеонора выронила нож. Элис поперхнулась. Отец побагровел так, что я начала всерьез опасаться за его сосуды.

— Что ты сказала? — прошипел он.

— Сказала, что не собираюсь замуж, — я пожала плечами, продолжая трапезу. — Ни за Авьера, ни за кого-либо другого. Этот лорд зря проделал такой путь. Можете написать ему отказ прямо сейчас, чтобы сэкономить время.

— Тебя никто не спрашивает! — взревел граф. Он обошел стол и навис надо мной. — Это твой долг! Твоя обязанность перед семьей! Нам нужно больше власти, наше влияние должно расти! Этот брак приумножит состояние семьи и вознесет род Вайрон на новую высоту. Ты сделаешь то, что я скажу, или я запру тебя в подвале на хлебе и воде!

Я аккуратно вытерла губы салфеткой.

— В подвале сыро, это вредно для легких, — заметила я. — А насчет долга... Я не вещь, отец, не разменная монета в ваших политических играх и не ступенька к власти. Я выйду замуж только тогда, когда сама этого захочу. И только по любви.

Смех Элеоноры прозвучал как скрежет стекла по металлу.

— По любви? — она рассмеялась, запрокинув голову. — Вы слышали? Какая очаровательная наивность! Милая, любовь — это привилегия красавиц. А в твоем положении нужно не о чувствах грезить, а молиться на того смельчака, что согласится взвалить на себя такую... весомую ношу.

— О любви думают только глупые простолюдинки! — рявкнул отец, брызгая слюной. — Аристократы заключают союзы! Любовь — это сказки для нищих и убогих, у которых нет ничего, кроме их жалких чувств! Ты — дочь графа, и будешь вести себя соответственно!

Я медленно встала. Несмотря на то, что отец был выше, чувствовала себя скалой, о которую разбиваются его крики.

— Знаете, отец, — произнесла я тихо. — Может, простолюдинки не так уж и глупы. У них, по крайней мере, хватает ума не разрушать свою жизнь ради прихоти людей, которым на них плевать. И они не продают своих детей, как скот на ярмарке.

Я отодвинула стул.

— Спасибо за завтрак. Было очень... познавательно. И не нервничайте так, папенька. Вам вредно, лицо уже цвета перезревшей свеклы. Инсульт — дело неприятное, поверьте вра... моему опыту.

Я направилась к выходу, но у дверей остановилась и обернулась.

— А насчет платья... Я, пожалуй, съезжу в город. Раз уж вы так настаиваете на обновках. Пару нарядов я для себя присмотрю. Лишними не будут. Но, — я жестко посмотрела на Элеонору, которая уже открыла рот, — в этот раз выбирать буду сама.

Не дожидаясь ответа, я вышла из столовой, спиной чувствуя испепеляющие взгляды «любимой» семьи.

Первый раунд остался за мной. Но война только начиналась.

Алексия и Марта

Семья Вайрон

Александра

Покидать поместье Вайрон было приятно. Я чувствовала себя узником, которого выпустили на прогулку в тюремный дворик. Свежий воздух пьянил, а отсутствие кислых физиономий родственников действовало лучше любых антидепрессантов.

Правда, прощание вышло скомканным. Отец зло бурчал, что мне, видимо, речная вода в голову ударила, раз я надумала отказаться от брака с таким богатым человеком. Он велел оставить всю мою дурь за пределами дома и не сметь возвращаться с этими глупыми мыслями. Элеонора же стояла чуть поодаль, картинно прижимая платок к груди, там, где якобы болело её разбитое сердце. Она всё ещё изображала глубокую, вселенскую скорбь от моего утреннего «предательства» и отказа называть её матерью. Всем своим видом она демонстрировала, как несправедливо и жестоко растоптала её нежные чувства неблагодарная падчерица. Правда, в её глазах, когда она думала, что я не вижу, читалась лишь холодная надежда, что по дороге карета развалится, и я исчезну вместе с ней.

Но семейный экипаж, сверкающий лаком и позолотой, был слишком надежен и дорог для таких надежд. Отец Алексии любил демонстрировать богатство, поэтому карета была безупречна, с мягкими бархатными сиденьями и отличными пружинами, которые сглаживали любые неровности дороги.

— Миледи, вам удобно? — Марта, сидевшая напротив, теребила край передника.

Она смотрела на меня так, будто я отрастила вторую голову. Или будто я сейчас начну кусаться. Видимо, утренняя революция в гардеробе и столовой произвела на неё неизгладимое впечатление.

— Вполне, Марта. Только душно, — я приоткрыла шторку, разглядывая пейзаж.

Мы въехали в город.

Это место напоминало иллюстрации к Диккенсу, только раскрашенные кем-то с богатой фантазией. Узкие улочки, вымощенные булыжником, петляли между высокими домами из темного кирпича и камня. Остроконечные крыши, кованые фонари, вывески, раскачивающиеся на ветру. Мужчины в сюртуках и женщины в длинных платьях спешили по своим делам, уступая дорогу экипажам и всадникам.

Здесь пахло углем, свежей выпечкой и немного — конским навозом. Настоящий, живой запах города.

Но было во всем этом что-то странное. Слишком яркие цвета тканей в витринах, странные механизмы на углах улиц, напоминающие паровые часы.

Я поймала себя на мысли, что совершенно не ориентируюсь в пространстве. Ни карт, ни навигатора у меня не было.

— Марта, — я повернулась к камеристке. — Напомни мне, где находится лучшая лавка готовых платьев? После... инцидента на реке у меня в голове до сих пор туман. Некоторые вещи просто стерлись.

Это была удобная ложь. Амнезия — лучший друг попаданки.

Марта сочувственно закивала.

— Ох, моя бедная госпожа! Конечно, миледи. Нам нужно на улицу Золотого Веретена. В салон мадам Жизель. Ваша матушка... то есть графиня, всегда заказывает наряды там.

— Отлично, — кивнула ей с благодарностью. — И еще... держи, — я протянула девушке увесистый мешочек с монетами. — Боюсь, что с моей нынешней рассеянностью могу перепутать монеты или вовсе его потерять. Будешь моим казначеем сегодня.

Марта просияла, явно польщенная доверием.

— Конечно, миледи! Граф выделил двадцать золотых крон. Этого должно хватить на несколько прекрасных платьев!

Двадцать крон. Много это или мало? Судя по придыханию Марты — сумма внушительная. Что ж, скупость отца распространялась, видимо, только на добрые слова, а на «упаковку» товара он денег не жалел.

Салон мадам Жизель встретил нас звоном колокольчика и запахом дорогих духов. Внутри было просторно, светло и повсюду стояли манекены, затянутые в такие узкие корсеты, что мне стало больно просто на них смотреть.

Хозяйка, сухопарая дама с цепким взглядом и фальшивой улыбкой, выплыла нам навстречу. Увидев меня, она на секунду замерла, и её улыбка стала еще более натянутой.

— Леди Вайрон! Какая... неожиданность. Мы не ждали вас сегодня. Обычно графиня присылает весточку заранее.

— Обстоятельства требуют немедленно выбрать новый наряд, мадам, — я прошла в центр зала, игнорируя её замешательство. — Мне нужно платье. Готовое. И срочно. Завтра важный прием.

Мадам Жизель театрально всплеснула руками.

— Готовое? О, миледи, вы же понимаете... — она окинула мою фигуру взглядом, в котором читалась профессиональная скорбь. — На вашу... кхм... восхитительную, нестандартную фигуру мы шьем только на заказ. Столько ткани, сложный крой, укрепленный корсет... Это требует времени и усердия. Неделя, не меньше. А лучше две.

В её голосе звучало такое плохо скрываемое пренебрежение, что мне захотелось выписать ей направление к проктологу — проверить, не там ли у неё совесть застряла.

— Мадам, — я говорила спокойно, но не скрывая скепсиса. «Не нужно переходить мне дорогу!» — Я не единственная женщина в этом городе с формами. Неужели вы хотите сказать, что в вашем, безусловно, лучшем салоне нет ни одного платья больше размера «зубочистки»?

— Ну что вы, миледи, — мадам поджала губы. — Просто... леди Вайрон, ваша матушка, всегда утверждает эскизы лично. Она предпочитает определенный фасон, который... утягивает и скрывает.

Ах, вот оно что. Элеонора и здесь приложила руку. Видимо, мои прошлые наряды-пыточные были её личным заказом.

— Мадам Жизель, — я подошла к ней вплотную. — Посмотрите на меня. Видите здесь мою матушку? Нет. Я — клиент. И плачу я. Если вы не можете предложить то, что мне нужно, я пойду в другой салон. Уверена, конкуренты будут рады двадцати золотым кронам.

Упоминание суммы сработало магически. Глаза портнихи алчно блеснули.

— Ну зачем же так категорично?— засуетилась она. — Возможно... возможно, у нас есть кое-что. Несколько моделей, которые не подошли другим леди.

Через пять минут передо мной вывесили пару десятков платьев. Большинство из них были ужасны: оборки, рюши, тяжелый бархат, который добавил бы мне еще килограммов пятнадцать визуально.

Я безжалостно отметала вариант за вариантом.

— Нет. Нет. Это похоже на чехол для рояля. Это — на торт со взбитыми сливками. А в этом я задохнусь через минуту.

Мадам Жизель уже начала терять терпение, а Марта тихонько охала в углу, не узнавая свою обычно покорную госпожу.

— Вот это, — я сняла с вешалки платье небесно-голубого цвета.

Оно было простым, но удивительно гармоничным. Плотный лиф на шнуровке, но без жестких косточек, плавно переходил в струящуюся юбку. Талию подчеркивал широкий тканевый пояс, который создавал красивый силуэт, но не пытался перерубить тело пополам. И, о чудо, в нем не было вшитых железных прутьев.

— О, миледи, это брак, — скривилась швея. — Моя новая ученица... слишком своевольна. Она решила, что мягкий корсет и пояс будут лучше держать форму, чем жесткий каркас. Глупость несусветная. Нет той строгости линий, нет идеальной «рюмочки». Я собиралась пустить его на тряпки.

— У вашей ученицы талант, — отрезала я, прикладывая платье к себе перед зеркалом. — Она понимает анатомию лучше, чем вы думаете. «Строгость линий» часто приводит к серьезным проблемам со здоровьем, мадам. Я беру это.

— Но оно не соответствует величию рода Вайрон! — пискнула портниха.

— Величию рода Вайрон повредит, если его представительница упадет в обморок от нехватки воздуха посреди приема. А в этом я буду дышать. И еще вот это, — указала на изумрудный наряд. — Но его нужно перешить. Убрать ужасный воротник-стойку и ослабить шнуровку. Сделаете за час?

— За час?! — мадам Жизель поперхнулась. — Это невозможно!

— А если доплачу за срочность? — спокойно предложила я.

Швея мгновенно выздоровела.

— Прошу в примерочную, миледи, — она указала на ширму. — Ваша служанка поможет вам, а я немедленно соберу мастериц…

Алексия

Александра

Мы вышли из салона через час с двумя коробками. Я была одета в то самое «бракованное» голубое платье и впервые за два дня чувствовала, что могу вдохнуть полной грудью. Изумрудное, подогнанное по фигуре (а не утянутое до хруста в ребрах), лежало в коробке.

Настроение было боевое. Я чувствовала себя победителем.

— Миледи, вы были так... решительны, — восхищенно прошептала Марта, семеня рядом. — Мадам Жизель еще никогда так не бегала!

— Привыкай, Марта. Теперь все изменится.

Мы направились к экипажу, который ожидал нас в конце улицы.

И тут увидела это.

В переулке, чуть в стороне от главной улицы, собралась небольшая толпа. Люди жались к стенам, шептались, но никто не вмешивался. А в центре происходило то, что заставило во мне вскипеть кровь.

Огромный детина, похожий на шкаф с антресолью, держал за грудки щуплого парнишку лет восемнадцати. Бедняга болтался в его руках, как тряпичная кукла, едва касаясь ногами земли.

— Ты что творишь, щенок?! — прорычал гигант, встряхивая жертву так, что у того клацнули зубы. Зажмурившись, несчастный заикался, не в состоянии вымолвить ни слова. — Думал, не замечу? Сейчас я тебе руки-то укорочу, чтобы знал, куда их совать не следует!

Люди отворачивались, спешили пройти мимо, некоторые жались друг к другу, с интересом наблюдая за развитием событий. Равнодушие толпы — явление интернациональное и межмировое.

— Ох, мамочки, — пискнула Марта, хватая меня за рукав. — Миледи, идемте скорее! Здесь опасно! 

Но я уже не слушала. Во мне сработал рефлекс врача скорой помощи, который видит, как добивают пациента.

Я решительно шагнула в переулок, оставив позади ошалевшую Марту, которая лишь крепче прижала к себе коробки с платьями.

— Эй! — крикнула я, и мой голос, пусть и не натренированный перекрикивать сирену, как прежде, эхом отразился от каменных стен. — А ну поставь парня на место! Немедленно!

Толпа застыла, тихо ахнув.

Гигант замер тоже. Он медленно, очень медленно повернул голову.

— Не можешь найти себе противника по размеру? — я подошла ближе, не сбавляя темпа. — Или самоутверждаться за счет тех, кто в три раза меньше тебя — это твой предел?

Мужчина разжал пальцы. Паренек мешком свалился на брусчатку, жадно хватая ртом воздух.

А «шкаф» развернулся ко мне всем корпусом.

Он был огромен. Высокий, широкоплечий, в простой кожаной броне, которая трещала на бицепсах. Темные волосы, стянутые в хвост, хищные черты лица.

Он вскинул одну бровь — черную, густую. Левую сторону его лица, через глаз и щеку, пересекал тонкий, старый шрам.

Меня словно током ударило.

Я его знала. Точнее, видела. Вчера вечером, во дворе собственного дома, когда подглядывала в окно. Тот самый молодой воин, который сопровождал престарелого лорда с амбициями жениха.

«Страж!» — мелькнула догадка. — «Личный цербер того позолоченного кошелька на ножках. Ну конечно. Сила есть — ума не надо».

Он смотрел на меня сверху вниз. В его глазах — странных, почти серебряных — не было злости. Скорее... удивление? И насмешка.

— Леди что-то сказала? — голос громилы был низким, рокочущим, от которого вибрировало где-то в диафрагме.

Марта за моей спиной тихо заскулила от ужаса, вжимая голову в плечи. Но отступать было поздно.

— Леди сказала, что нападать на слабых — удел трусов, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза (для этого пришлось сильно задрать голову). — Даже если у тебя мышц больше, чем извилин. Оставь парня в покое. 

Страж хмыкнул. Уголок его губ дрогнул в усмешке.

— А если не оставлю? — мужчина сократил расстояние, шагнув ко мне. Нависая, как скала. — Что сделает леди? Ударит меня веером?

Я не отвела взгляд.

— Леди позовет городскую стражу, — холодно ответила я. — И лично сообщит об инциденте твоему хозяину, Лорду Авьеру. Полагаю, он отреагирует на мою жалобу. Как видишь, я знаю, в чьей свите ты служишь. Уверена, твоему господину не понравится, что его цепной пес бросается на прохожих средь бела дня.

В хищных, немного пугающих глазах мелькнула искра. Странная, яркая. Словно расплавленное серебро плеснули в тигель.

— Вот как? — протянул он. — Моему хозяину...

Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Как ученый разглядывает неизвестную букашку, которая вдруг заговорила на латыни.

— Именно, — я скрестила руки под грудью, с раздражением замечая, как этот громила нагло, с насмешкой изучает меня. — Проваливай!

Повисла пауза. Толпа затаила дыхание. Я чувствовала, как по спине течет холодный пот, но внешне сохраняла ледяное спокойствие. Если покажешь страх перед хищником — он нападет. 

«А вообще, почему никто до сих пор не позвал стражу?! И ты, Сашка, молодец! С этого и надо было начинать, прежде чем кидаться на агрессивную гориллу сломя голову!»

Здоровяк вдруг рассмеялся. Коротко, лающе.

— Храбрая... букашка, — он бросил последний, презрительный взгляд на парня, который уже отползал в сторону, и снова посмотрел на меня. — Ладно. Твоя взяла. Пусть живет. Сегодня у меня хорошее настроение.

Страж лорда Авьера отступил на шаг, шутливо поклонившись.

— До встречи, леди. Я в предвкушении нашей новой встречи.

Он развернулся и пошел прочь по улице, толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожат колени.

— Миледи! — Марта подскочила ко мне, чуть не выронив коробки. — Вы… Вы… О чем вы только думали?! Он же мог вас убить! Это же... у него лицо разбойника!

— Это всего лишь зарвавшийся стражник, Марта, — я попыталась унять дрожь в руках. — Пойдем. Давай предложим помощь тому парню и удостоверимся, что у него нет переломов.

В тот момент я и не подозревала, что только что отчитала одно из самых опасных существ этого мира. И уж тем более не догадывалась, что этот «зарвавшийся стражник» запомнил не только мою дерзость, но и впечатлился образом девушки в небесно-голубом платье, посмевшей преградить ему путь.

Алексия и...

Рафал

Город Оринт напоминал муравейник, в который кто-то щедро плеснул дешевых духов, чтобы скрыть запах немытых тел и безнадежности. Для моего носа это амбре ощущалось сродни пытке, но сегодня я был готов простить этому городу даже его вонь.

Я вошел в холл арендованного особняка, насвистывая какой-то вульгарный мотивчик, услышанный в таверне. Настроение было великолепным. Просто праздничным.

Из тени, шурша парчой, выплыл Эдвин. Мой верный помощник, работающий на меня уже более тридцати лет, выглядел так, будто его только что приговорили к казни через повешение, но заставили перед этим надеть костюм шута. Тот самый нелепый, расшитый золотом камзол, в который я вынудил его облачиться, чтобы он мог убедительно играть роль лорда, сидел на нем, как седло на корове, и причинял моему старому другу почти физические страдания.

— Вы вернулись, — загробным голосом произнес он. — И вы... свистите?

Он подозрительно прищурился, оглядывая меня с ног до головы.

— Уже успели отужинать каким-нибудь глупцом, посмевшим перейти вам дорогу, милорд? И, ради Древних, скажите, что вы не принесли остатки трапезы с собой. Ковры в этом доме и так ужасны, кровь их не украсит.

Я рассмеялся, швыряя перчатки ему в грудь. Эдвин поймал их с ловкостью, достойной лучшего жонглера королевства.

— О, Эдвин, твой оптимизм меня вдохновляет. Но нет. Сегодня без жертв. По крайней мере, летальных. Вина мне налей. И побыстрее, пока я не умер от жажды в этом пыльном склепе.

Я прошел в гостиную и рухнул в кресло, закинув ноги на низкий столик — жест, от которого у Эдвина обычно дергался глаз. Сегодня дергались оба.

— Вы в слишком хорошем настроении для того, кто полдня был вынужден терпеть эту толпу, — он с сочувствием кивнул в сторону окна, прекрасно зная мое отношение к людским сборищам.

— А ты в слишком плохом для того, кто изображает знатного лорда, — парировал я, принимая бокал. — Кстати, тебе идет этот цвет. Напоминаешь переспелую тыкву в золоченом напылении.

Эдвин страдальчески закатил глаза.

— Издевайтесь, милорд. Издевайтесь. Я терплю этот маскарад только ради будущего вашего рода. Кстати, как... разведка? Удалось взглянуть на город?

— К черту город, — сделав большой глоток, поморщился от вкуса местного пойла. — Я видел её.

Повисла пауза. Эдвин замер с графином в руке, напоминая соляной столб.

— Леди Вайрон? — прошептал он с благоговением. — Вы уверены?

— Думаешь, я не способен узнать человечку с портрета? К тому же… Белые волосы, — я лениво покрутил кистью, играя жидкостью в бокале. — Абсолютно белые. Как снег на перевале Скорби. Такое сложно подделать, мой друг. 

— Она подходит? 

— Сложно сказать… Похоже, на ней есть метка. Но я не могу быть уверен до конца, пока не прикоснусь к ней. А еще лучше — пока не почувствую зов её крови. Только тогда станет ясно, выдержит ли тело девчонки наследника дракона. Но пока... будем считать, что потенциальная кандидатура найдена. Можно открывать игристое вино. Или что там пьют на человеческих свадьбах?

— Слава Небесам, — Эдвин рухнул в кресло напротив, забыв о субординации. — Значит, есть надежда, что она подойдет. И как она? Портрет был... ну, вы помните. Весьма нестандартным.

Я хмыкнул, вызывая в памяти образ сегодняшней встречи.

— Нестандартным? Я бы сказал — колоритным. Она далека от ваших стандартов красоты, Эдвин. Никакой чахоточной бледности и талии, которую можно переломить чихом. Там есть за что подержаться и на что посмотреть. Но знаешь, что самое восхитительное? — я подался вперед, и мои глаза хищно блеснули. — Эта девица сумасшедшая. В самом прекрасном смысле слова.

— Что вы имеете в виду? — напрягся помощник.

— Я встретил её на рынке. Какой-то тощий карманник решил, что я похож на легкую добычу, и полез за моим кошелем. Пришлось немного встряхнуть наглеца. Думал, просто выдерну ему пару пальцев — чисто в воспитательных целях. И тут… — не сдержал смешка. — На меня налетела эта разъяренная зефирка. Выскочила из толпы, встала между мной и воришкой, раскинула руки, как курица, защищающая цыпленка. Глаза горят, щеки красные, сама дрожит от ужаса, но стоит насмерть. 

— Леди Вайрон защищала вора? — Эдвин выглядел так, будто я начал говорить на древнеэльфийском.

— Вступилась за «жертву». Она не поняла, что парень пытался меня обокрасть. Увидела лишь, как здоровяк трясет доходягу, и решила восстановить справедливость. В её картине мира я был просто агрессивным громилой, который от скуки решил покалечить слабого, — я откинулся на спинку кресла, наслаждаясь воспоминанием. — Представь картину, Эдвин. Я — и она. Эта малявка мне едва до середины груди достает. Но смотрит так, будто готова лично оторвать голову или в глотку вцепиться. И заявляет, что у меня мышц больше чем извилин. Мне! — я расхохотался. — Обычно людишки при виде меня стараются слиться с пейзажем. Инстинкт, знаешь ли. А у этой, похоже, инстинкт самосохранения атрофировался еще в детстве. Она смотрела мне прямо в глаза. С вызовом. Дрожала, как осиновый лист, но не отступала ни на шаг. Это было... освежающе. Как глоток ледяной воды в аду.

— Вы её не... повредили? — осторожно уточнил Эдвин.

— Я? Обидеть такой источник веселья? Ну уж нет. Я отпустил парня. Просто чтобы посмотреть, что она сделает дальше.

Допив вино, поставил бокал на стол с громким стуком.

— Но финал этой комедии был просто фееричным. Видимо эта хитрая зефирка была не столь больна и подглядывала. Она была свидетельницей нашего вчерашнего визита. Угадай, кем она меня считает?

Помощник покачал головой, в его глазах читался суеверный ужас.

— Твоим охранником. Твоим цепным псом, Эдвин! И знаешь, чем она мне пригрозила? — я выдержал театральную паузу. — Сказала, что пожалуется на меня моему хозяину. Лорду Рафалу Авьеру.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло. Эдвин побледнел, потом покраснел, а после закрыл лицо руками и издал звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— О нет... Только не говорите мне...

— О да! — я хлопнул в ладоши. — Это будет грандиозно, Эдвин! Завтра на ужине она придет к тебе требовать справедливости. Будет жаловаться тебе на твоего же "невоспитанного слугу".

— Рафал, умоляю... — простонал мой верный друг. — Давайте прекратим этот фарс. У меня сердце не выдержит. Я всё расскажу...

— Только попробуй! — я погрозил ему пальцем, продолжая ухмыляться. — Я не позволю тебе испортить мое веселье. К тому же, это отличный способ понаблюдать за ее семейкой и оценить, что они из себя представляют на самом деле. Если узнают, кто настоящий лорд, их отношение мгновенно изменится, нацепят маски добродетели. Потерпи еще немного, Эдвин. Я представлюсь к концу вечера. А пока... намерен присмотреться к людям. Эта поездка обещала быть скучнее похорон, а превращается в лучший балаган столетия. Я хочу видеть её лицо. Хочу видеть, как она отчитывает тебя. Я же буду стоять за твоей спиной, делая виноватый вид. Хотя нет, виноватый у меня не получится. Притворюсь, что раскаиваюсь.

— Вы чудовище, — с чувством взвыл Эдвин.

— Я дракон, — поправил его, вставая. — И мне наконец-то стало интересно. Эта храбрая букашка сама лезет в пасть к зверю, да еще и пытается его воспитывать. Грех упускать такую добычу.

Я подошел к зеркалу и подмигнул своему отражению. Шрам пересекал бровь, придавая лицу особенно злодейское выражение.

— Готовься, Эдвин. Завтра ты должен быть воплощением аристократической спеси. Надувай щеки, хмурь брови, можешь даже использовать лорнет, если найдешь. А я... я буду наслаждаться представлением. Леди Вайрон сама не знает, в какую игру ввязалась. Но я обещаю, скучно ей не будет.

Рафал и Эдвин

Александра

Вечер после поездки в город я решила провести в режиме самоизоляции. Мой лимит на общение с родственниками был исчерпан еще за завтраком, а после сцены на улице нервная система требовала тишины и покоя.

Ужин мне принесли в комнату — Марта, сияющая от гордости за наши покупки, расставила тарелки на столике у камина. Вареная курица, овощи и никаких сдобных булок. Прогресс.

Остаток вечера я посвятила тому, чем должен заниматься любой попаданец, у которого есть хоть капля мозгов, — сбору информации. Библиотека в поместье Вайрон была обширной, хоть и запущенной. Судя по слою пыли, книги здесь открывали реже, чем шампанское по праздникам.

Я набрала стопку томов: «История королевства», «Этикет для юных леди», «География и расы» и что-то вроде «Основ магии для чайников» (название было пафоснее, но суть та же). К моему огромному облегчению, язык я понимала. Буквы были незнакомыми, вычурными, но стоило мне сосредоточиться, как мозг Алексии услужливо переводил закорючки в понятные смыслы.

Чтение затянулось за полночь.

Мир оказался интересным, но сложным. Магия здесь была, но владели ей немногие. Аристократия держалась на родословных и землях. А этикет... О, это было отдельное минное поле. Оказывается, я уже нарушила с десяток правил, просто посмотрев кому-то в глаза дольше трех секунд или заговорив первой.

В перерывах между главами о правильном поклоне мои мысли возвращались к дневному инциденту.

Тот громила. Страж лорда Авьера.

Его лицо с тонким шрамом стояло перед глазами. Наглый, самоуверенный тип. Типичный представитель силовой структуры, который считает, что наличие меча и богатого хозяина дает ему право творить беспредел.

— Надо будет обязательно упомянуть об этом завтра, — пробормотала я, мысленно ставя жирную галочку в списке претензий. — Если лорд Авьер хочет произвести впечатление, ему стоит держать своих псов на более коротком поводке. Богатство — не повод распускать руки.

Уснула я с книгой на груди, чувствуя, как мозг пухнет от новых знаний.

Утро встретило меня серым небом и густым, одуряющим ароматом свежей сдобы, доносившимся с кухни. Этот запах, который раньше наверняка был для Алексии лучшим будильником, сейчас лишь раздражал — как напоминание о том, что теперь под строжайшим запретом. Сцепив зубы, я честно выполнила комплекс щадящих упражнений, приучая это рыхлое, непослушное тело к физической активности, и лишь потом, закончив с необходимыми водными процедурами, отправилась на завтрак. 

В столовую я спустилась одной из первых, решив не изменять новой привычке.

За длинным столом сидел только отец. Он хмуро жевал тост, просматривая какие-то счета. Увидев меня, мужчина лишь скривился, словно у него внезапно заболел зуб, и демонстративно отвернулся к окну.

— Доброе утро, отец, — вежливо произнесла я, занимая свое место.

— Хм, — буркнул он, не удостоив меня взглядом. — Надеюсь, сегодня ты не собираешься устраивать цирк? Вечером приедет лорд. Веди себя тише воды, ниже травы. И сделай милость, выбери наряд, который хоть немного скроет недостатки твоей фигуры. Постарайся выглядеть достойно и не опозорить нас. Не хватало еще, чтобы гость с порога был обескуражен твоим, скажем так, чрезмерно цветущим видом.

— Я буду сама любезность, — пообещала я, накладывая кашу и стараясь пропустить не очень тонко завуалированное оскорбление мимо ушей. — Если, конечно, никто не будет пытаться продать меня ради приумножения и без того немалого капитала прямо за столом.

Отец открыл было рот, чтобы разразиться очередной тирадой, но тут двери столовой распахнулись, и в помещение вихрем ворвалась Элис.

Она была в новом розовом платье, которое делало её похожей на безе, и сжимала в руках несколько холстов.

— Папа! Мама! Смотрите! — звенел её голосок. — Художник привез портреты! Они готовы!

За ней, пыхтя, семенила Элеонора, которая, видимо, пыталась не отставать от дочери даже на лестнице.

Элис подбежала к отцу и сунула ему под нос первый портрет.

— Посмотри! Разве я не чудо? Художник сказал, что моя красота вдохновила его на шедевр!

Я скосила глаза. На холсте была изображена Элис — еще более приукрашенная, с глазами в пол-лица и талией, которой позавидовала бы оса.

Отец расплылся в улыбке, откладывая счета. Его лицо мгновенно преобразилось: исчезла хмурость, разгладились морщины. Он смотрел на портрет с нескрываемым обожанием.

— Красавица, — проворковал он. — Настоящий алмаз. Ты — гордость нашей семьи, Элис. С такими портретами женихи будут выстраиваться в очередь от самого тракта. Мы выберем тебе лучшего. Герцога, не меньше!

— Или принца! — подхватила Элеонора, гладя дочь по голове. — Ты рождена для дворца, милая.

Семейная идиллия была настолько приторной, что у меня свело скулы. Я молча продолжала есть, стараясь не отсвечивать. Но, видимо, мое присутствие само по себе раздражало графа.

Он поднял взгляд от портрета Элис, посмотрел на меня, и его лицо снова скривилось в гримасе разочарования.

— Жаль, — бросил он, даже не пытаясь понизить голос. — Жаль, что Алексия не взяла ни капли красоты своей матери. Та была первой красавицей города, а это... В кого она вообще такая уродилась? Ни стати, ни грации. Одно недоразумение.

Ложка звякнула о край тарелки. Я медленно положила её на стол и подняла глаза на отца. Внутри было пусто и холодно. Обида Алексии, которая раньше затапливала сознание, сейчас молчала. Видимо, даже у памяти есть предел терпения.

— Знаете, отец, — произнесла я спокойно, вскинув бровь. — Не советую меня провоцировать. Если вы не желаете нарваться на ответную грубость, которая может вам не понравиться, настоятельно рекомендую выбирать выражения. Я пока держу себя в рамках приличий, но поверьте, мое воспитание не настолько безгранично, чтобы терпеть бесконечные оскорбления.

— Как ты смеешь?! — вспыхнул граф. — Я сказал правду!

— Правда в том, что природа — штука упрямая, — я вытерла губы салфеткой. — И если я «уродилась не в мать», то вопросы стоит задавать второму участнику процесса. То есть вам.

Элис в шоке распахнула глаза, а Элеонора возмущенно зашипела.

— Ты невыносима! — рявкнул отец. — Еще одно слово, и я выполню свою угрозу! Подвал по тебе плачет!

— О, не трудитесь пугать меня подвалом, — я встала из-за стола. — Честно говоря, сейчас эта перспектива кажется мне весьма заманчивой. Изоляция, тишина, прохлада и, главное, полное отсутствие необходимости лицезреть этот балаган. Звучит не как наказание, отец, а как санаторно-курортное лечение. Уж лучше общество крыс — они, по крайней мере, честны в своих инстинктах.

В столовой повисла звенящая тишина.

— Я сыта, — бросила холодно. — И едой, и вашим отношением. Благодарю за завтрак.

Я развернулась и направилась к выходу, стараясь держать спину ровно, хотя ноги предательски дрожали от напряжения.

— Беги-беги! — крикнула мне в спину Элис. В её голосе звучало торжество. — Ты просто завидуешь, Алексия! Завидуешь, что я красивая и все жаждут моего внимания, а на тебя позарился только страшный, лысеющий старик! Это твой потолок, сестрица! Чудовище для чудовища!

Я не стала оборачиваться. Не стала отвечать.

Пусть думают, что победили. Пусть Элис тешится своими иллюзиями, а отец — своей жадностью.

Сегодня вечером я встречусь с этим «стариком». И если он действительно хозяин того хама с рынка, у нас с ним состоится очень интересный разговор. Кто знает, вдруг лорд окажется адекватным...  И тогда… что ж, может, брак по расчету — не самый худший способ сбежать из этого дурдома.

Я поднялась в свою комнату, чтобы подготовиться к главной битве. Вечер обещал быть жарким.

Семейка Вайрон