Рабыня для драконьего мастера

Свет никогда не появляется просто так. Не перед такими жалкими людьми и не в таком злачном месте.

Но если незатейливый лучик и пробивался сквозь нескончаемые ряды клеток, до духоты набитыми людьми… или тем, что от них осталось, то непременно становился дурным знаком.

Предвестником бесславной гибели.

Я давно не чувствовала этого ласкового тепла. Слишком слабая, чтобы пробиться сквозь острые локти и гнилые зубы еще не отчаявшихся или попросту не заморенных голодом сожителей. Они еще слишком живо чувствовали голод, потому интуитивно бились за жалкие крошки, что изредка подкидывал работорговец.

Здесь не кормили. Так, изредко от скуки - даже не из расчета. Просто баловались, чтобы понаблюдать, как низко может пасть человек в попытке выжить.

Новый товар прибывал столь же часто, как и дох. Потому о каких пайках может идти речь? Некоторых ушедших даже не убирали, лениво прикрывая тряпками… вероятно, и мой конец уже близок?

От мрачной мысли дыхание стало совсем редким: сердце стучало где-то очень глубоко и беззвучно, будто готовилось остановиться. Я уже почти перестала быть. Становилась таким же пустым местом, как и призраки усопших до меня.

И словно последнее желание - тепло лизнуло кожу. С трудом приоткрыла глаза, смутно замечая, как пламя факела выхватило очередного везунчика. Или жертву - смотря кто на этот раз пожаловал за рабом.

Получить ничтожный шанс на жизнь мечтал каждый! Пусть в борделе, пусть нижайшим слугой... лишь бы накормили.

Тем страннее было, когда народ вместо привычной борьбы мигом отпрянул от решеток. Столь резко, что я на миг ослепла от яркого света. А затем и вовсе потеряла способность мыслить

Странное дело: люди вокруг дрожали. Не метались в панике, а замирали, вжимаясь в грязную землю, словно стремясь слиться с вековой грязью. Стенания стихли. Ни лязга металла, ни крика торговцев, ни мольб.

И пока все прятались, мне оставалось лишь провожать мутным взглядом сверкающее нечто, что пылало ярче любого огня. Что это? Пожар? Пришествие? Или предсмертная горячка?

В любом случае, выяснить это я уже не сумею: силы исчерпали себя, и тогда я устало откинула голову на ржавый металл. Кандалы на шее натянулись, и дыхание практически пропало. Холодное железо впивалось в горло знакомой, почти успокаивающей болью.

Может так во сне и отойду? Не от голода, так от удушья?

- Эта блаженная? - раздалось совсем рядом. - Или слепая? - хмыкнул покупатель так сильно, что жар его дыхания обжег кожу.

А я-то думала, что замерзла настолько, что совсем ничего не почувствую. Что за счастье в последний миг иметь возможность согреться?

- Живая, ваша милость. Окоченелых не держим, - нагло врал работорговец, и меня заштормило.

Не столько от того, что клетку начали грубо раскачивать, сколько от злачного амбре, что перебивало даже запах нечистот.

Я сжалась. Скорее инстинктивно, нежели намеренно. Это никогда не помогало, но тело все еще цеплялось за призрачную надежду спастись, защититься… но нет: меня грубо выволокли из укрытия, сбрасывая на землю. Камни впились в ребра, выжав из легких немой стон.

- Хилая только, Ваша Милость, - цокнул торговец, тыча в меня носком сапога. - Зато нетронутая, - услада в голосе уже не вызывала отвращения. Теперь во мне не было ничего, кроме усталости и, пожалуй, пустоты. Столь же привычной, как и песок под ломкими ногтями. - Одну ночь продержится. Раздеть? - и потянулся к тонкой рясе. Настолько изодранной, что давно уже ничего не скрывала.

Но такие мелочи перестали меня волновать уже на второй день пребывания. Никому нет дела до чужого тела, если то не претендует на тепло и еду.

Я слепо смотрела куда-то поверх сапогов торговца. На замызганную землю, что стала мне последним пристанищем. Прощалась.

- Оставь.

Голос прозвучал негромко. Без злобы, без приказа. И оттого абсолютно неоспоримо. Однако же мерзкие руки работорговца отдернулись с такой силой, будто ошпарились.

Но выдохнуть не успела - их место заняли другие. Крупные, спрятанные под кожаными перчатками они обхватили мою руку выше локтя. Кожа под местом прикосновения на мгновение онемела.

Ни один человек прежде не держал меня так. Обычно влажные от волнения, дрожащие от испуга или мозолистые от работы. Всегда с намерением причинить боль, унизить, продемонстрировать силу.

Но эта хватка была иной. То была хватка господина. И первой его волей было взглянуть на мое лицо, судя по пальцам, настойчиво вздернувшим подбородок.

Я приоткрыла глаза - скорее от неожиданности, нежели из любопытства - и снова увидела огонь. Не отблеск и не фантазию.

Живое, золотисто-янтарное пламя горело в глубине левого глаза, будто заключенная в плоть частица вулкана. Мужские черты расплывались, но пламя пробивалось четко и ярко сквозь уплывающее сознание.

- Беру, - огласил и плавным движением закинул на плечо.

Так легко, будто я была тюком пуха, а не костлявой девушкой. Не было привычного рывка, замученного кряхтения под тяжестью. Только плавный взлет и мягкое приземление.

Я не была тяжелой, но прежде мужчинам приходилось попотеть, чтобы вытворить нечто подобное. И чаще все заканчивалось тем, что меня тащили волоком.

А сейчас я удивлялась ощутимому удобству, которое свалилось на мою несчастную душу. Ткань господского плаща была мягкой, но под ней чувствовалась твердость мышц, скрывающих недюжую силу, которой хватило бы, чтобы переломить мне хребет одним неосторожным движением.

И все же покупатель держал почти… бережно? А плечо оказалось достаточно широким, чтобы в самом деле расположиться едва ли не с удобством.

Я бы хотела сказать, что заснула - от странного тепла, что согревало промерзшие кости; от ритмичного шага, которое действовало почти убаюкивающе. Но нет.

Я попросту потеряла сознание под звон монет.