Раз в крещенский вечерок...

Не желает Анисья в этом году участвовать в святочных гаданиях. 

Но вовсе не потому, что слывет нелюдимой или боится пересудов. Да, шёпот за её спиной звучит часто, и обидное слово может бросить не только любая из девиц, но и добрая половина деревни. 

— Юродивая! — перешептываются бабы у колодца, качая головами. — Скотоводова дочь, а на вид как лесная. Ни в дому ей дела нет, ни на гуляньях. Всё к овцам да коровам её тянет. 

— Кажется, что скоро совсем с ума сойдёт, — подхватывает другая. — Как мать её чуть не умерла, рожая их с сестрой, так ясно стало, что дурное в девке сидит. 

Анастасия разродилась на Василия Великого, когда вьюга била в окна, неистово и зло, словно сама нечисть рвалась в избу. Никто и представить не мог, что в ту ночь на свет явится двойня. Никогда прежде в их селе, затерянном на просторах губернии, близнецов не рождалось, и это само по себе стало событием для пересудов и шёпота. 

Но если этого было мало для кривотолков, то ещё большее смятение принесло то, как появились на свет обе девочки. Сестра Анисии, крепкая и здоровая, кричала так звонко, что звук её голоса, казалось, разгонял буран за окном. А она сама, напротив, родилась слабой, еле живой, как затухающий огонёк. Повитухи всплеснули руками, когда увидели её маленькое, почти синее тельце, и едва успели привести в чувство, омыв травяными отварами. Если бы не их старания, уж наверняка сочли бы люди, что ребёнка подменила нечистая сила — только ведьма или леший могли подложить столь хилое дитя. 

Сестру нарекли Василисой, в честь праздника и святого. А её мать назвала Анисией, выбрав имя, которое, как считалось, могло защитить от дурного глаза и отвести беду. 

Да только не спасало имя от людского шёпота и насмешек. 

— Эй, Нюська! Опять к лешему идёшь? Или, может, сама из его рода? 

Её сестра, Василиса, никогда не слышала таких слов в свой адрес. Высокая, стройная, с пшеничными косами, она всегда была любимицей в селе. Люди говорили о ней, как о будущей дворянке: мол, и замуж выйдет за самого богатого, и жить будет в достатке. Василиса и вправду была светлой, как солнечный день, тогда как Анисью всегда считали "заполошной" — будто не в одном с ними мире живет, а в каком-то ином, будто видит то, чего не замечают другие, и говорит порой странные вещи, от которых старики крестятся. 

Ну, и пусть смеются за спиной. Анисья, младшая дочь самого уважаемого в округе

скотовода, давно привыкла обходиться без дружеского круга. Её мир — это залитые солнцем поляны с овечьими стадами, коровы с умными глазами и шумная ватага гусей, разгуливающих у хлева. Даже самая строптивая кобыла покорно подставляет ей морду, будто знает, что девушке ведомы тайны, недоступные другим. 

И дело не в том, что она не верит в силу святок. Никто лучше Анисьи не чувствует, как меняется воздух в эти две недели между Рождеством и Крещением. Едва солнце клонится к закату — ночная тишина натягивается, словно струна, в которой слышатся отголоски чего-то древнего и затаившегося. 

Иногда задерживается Анисья у заиндевевшего окна, всматриваясь в белоснежные просторы. Ей кажется, что темнота движется, что лес живёт своей тайной жизнью и протягивает длинные лапы-тени к деревне. Она ощущает, как невидимые силы дышат рядом: что-то шуршит за стенами, кто-то следит из глубины ночи. 

Не потому она отказывается гадать, что ей некогда, или что она слишком занята для таких девичьих забав. Хотя дел у неё зимой действительно хватает. 

По утрам Анисья первой идёт в хлев, где её с нетерпением ждут овцы, коровы и козы. В прохладном воздухе пахнет сеном и парным молоком. Она проверяет, не замёрзла ли вода в корытах, растапливает снег, добавляет в воду пригоршню мела для укрепления здоровья скотины. Её руки делят запасы сена и корнеплодов, заботливо заготовленных ещё осенью. 

По вечерам Анисья укрепляет загоны, затыкая щели в стенах соломой, устилает полы свежей подстилкой, чтобы животные не мёрзли. Иногда, взяв в руки фонарь, она сидит неподалёку, прогоняя волков и прочих хищников, которые зимой становятся особенно дерзкими. 

Среди своих подопечных чувствует себя Анисья на месте. Она говорит с животными, поёт тихие песни, и они, словно понимая её, поворачивают головы в её сторону. Зимой, когда жизнь в деревне замирает, забота о скоте наполняет её дни теплом и смыслом. 

— Сегодня сразу после ужина придут девочки, и пойдём в нашу баню гадать, — крутясь у зеркала, радостно говорит Василиса. — Коли не хочешь расстраивать родителей из-за очередных пересудов, то ты пойдешь туда со мной. 

Но Анисья не боится злых языков, не боится духов, зеркал и даже ночного зимнего леса. 

Не желает Анисья гадать в этом году, потому что каждый раз до этого, когда она

гадала на суженого, все знаки, каким бы ни было гадание, указывали на одного человека. 

— Пусть светлый праздник принесёт в ваш дом благодать, Василиса и… Анисья. — в их доме раздаётся глубокий теплый голос, будто искры костра в морозную ночь. 

Василиса, яркая и уверенная, в своём красном сарафане с расшитым передником и в белой рубахе с кружевными манжетами, спешит навстречу гостю. Анисья же отворачивается к окну, но всё равно ощущает, как взгляд янтарных глаз находит её, словно солнечный луч пробивается сквозь облака, не оставляя ей возможности скрыться. 

— Чтоб в новом году хлеба в закромах было вдоволь, а здоровье всех родных и близких крепким было! — весело и звонко говорит Василиса, её щеки румяны, как наливное яблоко, а глаза сияют ожиданием. 

Знает Анисья, что собирается деревенская молодежь идти веселиться. Видела, как в соседских дворах запрягали лошадей в расписные сани, украшенные колокольчиками, чтобы кататься по заснеженным окрестностям. 

Особенно шумно будет в доме Ярины – купеческой дочки. Слышала Анисья, что Ярина самая весёлая на вечерницах, и не упускает случая затанцевать с каждым парнем, раззадоривая всех вокруг смехом и быстрыми движениями. 

Обязательно будет гулять Марья, дочка рымаря, такая простая, как и вся её жизнь. Красивая, с русыми волосами, но не особенно умная, и всё, что её интересует, это песни и пляски. 

Не сомневается Анисья, что эти девушки, да и ещё другие подруги Василисы, обязательно придут гадать сегодня вечером. 

— Сейчас, — обещает Василиса, — только платок возьму. 

Она выбегает в сени, оставляя их с Демьяном вдвоём. Анисье ничего не остаётся, кроме как повернуться к гостю лицом. 

Каждый раз, когда они оказываются наедине, пространство вокруг словно сжимается, становится тесным, тяжёлым, будто пытается подавить её. Дышать становится трудно, как если бы она не видела его годами, но при этом знает каждый его жест, каждую интонацию, каждый взгляд, что прячется за маской презрения. 

Не знает Анисья, отчего так произошло, что в один миг она опротивела ему. 

Помнит, как с Василисой и другими детьми, управившись с незатейливой работой, бегали босиком по траве, строили шалаши и плавали до речной косы на спор.

Помнит, как кузнец Игнат, у которого только дочери, взял Демьяна на обучение, и тот тут же исчез из их игр, словно кузня стала для него вторым домом. Не раз Анисья увязывалась за сестрой, когда та бежала посмотреть на Демьяна за работой. Знали они, что такое обучение — большая честь, ведь плуги, подковы, топоры — все выходило из-под рук кузнеца. 

Помнит, как Демьян таскал уголь, поддерживал огонь в горне, раздувал мехи, пока Игнат ковал. Помнит, как ему доверили очистку инструментов и заготовку железа. Помнит, каким недовольным был его взгляд, что он бросал в их сторону из-под густых чёрных бровей и, не прекращая работы, произносил резко: 

— Уходите отсюда! Мешаете, только под ногами путаетесь! 

Помнит, как руки его всегда были перепачканы сажей, а одежда пропахла дымом. 

Однажды весной, когда минуло уже тринадцать зим с их сестрой рождения, отправились Анисья с Василисой и шумной толпой ребят к реке, ведь после долгой работы в полях все мечтали только о прохладной воде, что бежала, переливаясь, по камням. Смех и перекрики разносились вдоль берега, воздух звенел от юности и беззаботности. 

Однако запомнила Анисья тот день совсем не из-за веселья, а потому что впервые познала, что такое стыд и стеснение. 

Уже года три, как их мать неустанно твердила им с Василисой о "чистоте девечьей", о том, что девушке не подобает купаться в реке так, как это было привычно в детстве — голышом. Теперь только в рубахе, прикрытой до колен. Убеждения матери были строги, и Анисья старалась слушаться. Скинув пёстрый сарафан, она осталась в длинной рубахе, которая обвивала её стройное тело. Она ничего не замечала вокруг, мечтая лишь об одном — скорее окунуться в прохладные воды, что звали и манили. 

Забежав по скользким камушкам в реку, Анисья нырнула с головой. Водяные круги расходились вокруг неё, и никакие мысли о "приличиях" не тревожили её. Она наслаждалась тем, как вода ласково касалась её кожи, как отпускала усталость после дня работы. 

Встав на ноги на мелководье, она подняла тяжёлую от воды косу и закинула её на спину. Капли стекали по её плечам и шее, а рубаха неприятно облепила тело, но Анисья чувствовала лёгкость и радость. 

Обернувшись, она замечает Демьяна, стоящего чуть поодаль. Его взгляд, хмурый и пристальный, казалось, прожигал её насквозь. Наивная Анисья не поняла, что именно

пробудило в нём такую реакцию. Её губы тронула лёгкая улыбка, а в голосе прозвучало весёлое приглашение: 

— Чего стоишь? Иди к нам! 

Демьян ничего не ответил. Его брови сдвинулись ещё сильнее, взгляд потяжелел, словно пригвоздив её к месту. Через мгновение он отвернулся, не удостоив Анисью больше ни словом, ни жестом, и зашагал прочь от берега. Широкие плечи его напряглись так, что рубаха натянулась, подчёркивая каждое движение, а шаги, тяжёлые и быстрые, будто выдавали его раздражение. 

Анисья, стоя на мелководье, почувствовала, как её щеки запылали, хотя ветреный майский день дул прохладой с реки. Она бездумно коснулась до мокрой косы, перехватывая её, как будто могла таким жестом прикрыться. 

И не знает Анисья сейчас, как не знала тогда, отчего так произошло, что в один миг стала ему не мила. Стало ли тому виной его ученичество, или потому так было до́лжно… 

Но отчего тогда болтает и смеется с Василисой? А от нее, Анисьи, отводит свой жгучий взгляд, будто каждый её жест неприятен ему? 

Легко было поверить, что он такой же, как все, в одночасье перестал видеть в ней подругу детства и поверил, что её принесла из лесу нечисть, чтобы подкинуть в колыбель вместо Василисы. 

Но Анисья знает его. Знает, каков он. Он никогда не следовал за толпой, не поддавался чужим мнениям и не искал лёгких путей. В его глазах было что-то твёрдое, как металл, что не сгибается под давлением и не меняет формы. 

Тому служили доказательством его руки. Тонкие бинты, скрывающие следы ожогов. Маленькие рубцы, виднеющиеся на открытых участках кожи. Анисья, ничего не могла поделать с собой, но часто не могла оторвать взгляд от этих рук, которые несли на себе тяжелый след работы, боли и усталости. 

«Как странно, — иногда думала она, замечая, как Демьян треплет собаку за ухом или гладит кошку, — эти руки, такие мощные, почти грубые, и в то же время удивительно нежные». 

— Да хранит тебя Бог и домовой, чтобы в хозяйстве лад был, чтобы коровы телились, а овцы ягнились, — говорит Демьян, и ей кажется, что он издевается. 

Её взгляд, устремлённый в пол, медленно поднимается. Глубокие глаза молодого кузнеца сверкают издёвкой, а цвет их, подобен капелькам смолы, переливающимся

золотистыми оттенками. В них читается странная смесь высокомерия и ожидания, будто он уверен, что сломит её. Но Анисья, как дикая кобыла, которую никто не сможет оседлать, выпрямляется. 

— Пусть в печи огонь горит жарко, а беда порог твой стороной обходит. А ангелы оберегают каждый угол твоего дома, — отвечает она с тихой, почти ласковой насмешкой. 

Её слова точны, как выпущенная стрела, и попадают в цель. 

— Желаешь так, будто порчу насылаешь, — усмехается Демьян. 

Анисья знает эту усмешку слишком хорошо. Она видела её на поверхности воды, когда всматривалась в кольцо, утонувшее в глубокой миске. Тогда ей почудился его взгляд — пронзительный, с прищуром, будто сквозь неё смотрел, и словно не суженый это вовсе, а враг. Она ударяет рукой по воде, обрызгав других девушек, лишь бы разрушить видение, убеждая себя, что это просто тень от свечи. 

Эта усмешка появлялась в застывшем воске, когда из тонкой струйки жидкого тепла внезапно вырисовывался знакомый профиль — брови вразлёт, резкие линии скул, полные губы. Тогда шестнадцатилетняя Анисья опрокидывает миску с растопленным воском, который с шипением растекается по полу. 

Она видит эту усмешку в пламени свечи — одинокой, потрескивающей в глубине зимней ночи, когда ей было семнадцать. Гадание кажется простым: загадай вопрос, смотри на огонь, и судьба явится тебе в языках пламени. Но вместо утешения и надежды на будущее в огне рождается образ кузнеца. Расстроенная Анисья задувает свечу, погружая комнату во мрак. 

Каждый раз она отказывается верить. Твердит себе, что всё это лишь совпадение, игра воображения. Разве может судьба так насмехаться над ней? Разве её суженый может быть тем, кто на дух её не переносит? 

Но в глубине души таится страх. Страх, что она уже знает правду. 

Василиса возвращается, поправляя яркий алый платок. Белые ромашки и зелёные листья раскинулись на ткани, а мягкие кисти подрагивают при каждом движении. Ее сестра, довольная собой, касается головы, проверяя, всё ли на месте. 

— Ну, что, пойдём? — звонко зовёт она Демьяна, даже не взглянув в сторону Анисьи, уверенная, что та не откажет, если её позвать. — Нас уже заждались! 

Демьян молча кивает, бросая на Анисью прощальный взгляд. Его глаза цепляются, ищут в её молчании ответ на незаданный вопрос. Он нагибается, проходя под низким

дверным проёмом, украшенным резным орнаментом дубовых листьев и гроздьев рябины. 

Анисья слышит лёгкий смех Василисы, торопливые шаги и стук каблуков её красных черевичек по полу. Она останавливается в дверях, оборачивается и произносит с улыбкой, словно дразнит: 

— А ты не отвертишься, Анисенька. Сегодня ночью все будут гадать, и ты тоже. Я не позволю тебе сбежать в хлев. 

Голос Василисы звучит весело, но в нём чувствуется упрямство. 

***** 

Она не отвертелась, как ни старалась. 

Ночь окутывает деревню тёмным одеялом, усыпанным звёздами. Снег мягко скрипит под валенками, мороз обжигает щёки, а дыхание каждой девушки превращается в облачка пара. Ветер шуршит в голых ветвях, добавляя ночной тишине зловещего шептания, словно сама природа подслушивает тайны юных сердец. 

Подруги Василисы кутаются в шали, собираясь у входа в баню. У каждой под мышкой припрятан небольшой свёрток — свечи, зеркальце и другие мелочи для гаданий. Они перешёптываются и смеются, прикрывая рот краем рукава, но Анисья замечает в их взглядах тревогу и предвкушение. 

Баня стоит в глубине двора, словно небольшая крепость, спрятанная от посторонних глаз. Чёрные брёвна, обработанные смолой, блестят в свете луны, а высокая крыша, укрытая снегом, искрится, будто посыпана горстью самоцветов. Дверь, обитая железом, украшена резным орнаментом — старинным узором, что защищает от злых духов. 

— Ай да баня у вас, Василиса! — восхищённо говорит Ярина, оглядываясь. — Прямо боярская! 

— Ещё бы, — подхватывает другая девушка с лёгкой завистью. — Не баня, а дворец! 

Анисья идёт последней, молча, поджав губы. 

Василиса на правах хозяйки ловко поднимает деревянный засов, скрипнувший под её рукой, и окликает Банника: 

— Хозяин, прими нас! С добром заходим!

Словно в ответ на её слова из-под двери тянется густой пар — тёплый, с ароматом распаренных берёзовых веников. 

Когда дверь открывается, девушки входят внутрь одна за другой. Баня встречает их приятным теплом, позволяя расслабиться после зимнего холода. 

— Ну что, готовьтесь, девки, — говорит Василиса, оборачиваясь к подругам. — Сегодня тайны откроем! 

Издавна считалась баня местом, где соединяются миры. Здесь женщины рожают, веруя, что именно тут древние силы помогают появлению новой жизни. Здесь тепло человеческой души сливается с природным огнём, а вода уносит боль и страх. Ритуалы, проведённые в бане, обретают особую силу, будто слова и желания становятся ближе к уху самой судьбы. 

Девушки начинают готовиться — ставят свечи, раскладывают зерно, зеркальца. Тепло разгоняет морозное оцепенение, их смех и шёпот смешиваются с треском поленьев в печи. Уверена Анисья, что в глубине бани кто-то невидимый слушает их голоса, готовясь стать свидетелем ночных гаданий. 

Вместо стола у них — широкая лавка, вокруг которой они усаживаются. На ней плошки с водой, пучки трав, зерно и пчелиный воск в жестяной кружке, растопленный на огне. Анисья остаётся сидеть чуть поодаль на низкой табуретке у печи, не желая вмешиваться. 

Марья решается первой. Она берёт кружку с расплавленным воском и осторожно выливает его в миску с холодной водой. Девушки толпой наклоняются, рассматривая узоры. 

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Ярина, щурясь. — Что видите? 

— Ой, да это же… корова! — прыскает одна из девушек. 

— Какая корова? — возмущается Марья, вглядываясь в узоры. 

— Ну, рога же! Вот тут! 

Марья хмурится, но вскоре начинает смеяться вместе с остальными. 

— Ну что ж, мужик, значит, будет хозяйственный! — шутит она, вызывая новую волну смеха.

Следующая девушка, присев на пол, сжимает горсть зерна. Закрыв глаза и прошептав просьбу, бросает зёрнышки на ткань. 

— Считай! — подгоняют её. 

Она пересчитывает, потом хмурится. 

— Чётное… — объявляет она с огорчением. 

— Ну, значит, не судьба в этом году замуж выйти! 

Замечает Анисья, как глаза Василисы блестят в полумраке бани, отражая нетерпение. Её сестра, обычно простая и открытая в своих желаниях, в такие моменты становится напряжённой, почти одержимой. 

Известно Анисье, кого так отчаянно ищет её сестра в случайных отблесках света, в тенях на деревянных стенах бани. Василиса, хотя и пытается казаться равнодушной, каждый год, выливая воск, надеется увидеть в причудливых изгибах знакомые черты — те, что запали ей в сердце. 

Да и видела Анисья, что бросает сестра свой башмачок на демьянов двор, ожидая, что «суженый» непременно поднимет его и принесёт. 

Когда Василиса пытается зажечь свечу, спичка вспыхивает и тут же гаснет. Она пробует снова, но тщетно. 

— И с третьего раза не зажечь свечу. Дурная примета, — впервые подает голос Анисья. 

Её слова звучат как часть пророчества. 

— Тьфу ты! — вспыхивает Ярина, отбирая коробок. — Сера отсырела, вот и вся примета. 

В этот раз свеча загорается, и её дрожащий огонёк освещает стены. Но страх, поселившийся в груди Анисьи, никуда не исчезает. Вспоминает она слова старой повитухи: «Коли свеча не загорается, то и надежды не разгорятся, как ни старайся». 

Гонит прочь Анисья такие мысли, уверяя себя, что это лишь случайность, но сердце стучит всё чаще. Она продолжает сидеть у печи, устремив взгляд в отблески углей, потерявшись в своих мыслях. Не замечает, как остальные девушки переглядываются, обмениваясь лукавыми улыбками. Марья первой нарушает молчание:

— Ну что ты там задумалась, Аниська? Пора и тебе судьбу узнать! — говорит она, протягивая руку. 

— Да-да, Нюся! Мы уже свои знаки увидели, теперь твоя очередь. От судьбы не спрячешься! 

Анисья медленно поворачивает голову в их сторону. В её взгляде затаилась настороженность и опасение. 

— Ну, неужели тебе не интересно, кого тебе судьба припасла? — кокетливо спрашивает третья девушка. — А вдруг тебе уготован богатырь или князь? 

— Или кто-то из наших мест, кто уже давно на тебя смотрит, — добавляет Ярина, хитро улыбаясь. 

Их голоса звучат ласково, почти заискивающе, будто они говорят с ребёнком. Но Анисья знает, что это не просто любопытство или желание развлечься — девушки явно хотят подшутить над ней, посмотреть, как она отреагирует. 

— Да бросьте вы, — спокойно отвечает она, опуская глаза. — Мне и без воска всё ясно. 

— Эх, сестричка, а вдруг что-то новенькое узнаешь? — Василиса подходит ближе, хватает её за руку и тянет с места. 

— Да отстаньте вы! — пытается вырваться Анисья, но её уже обступают со всех сторон. 

— Ну что ты, Нисенька, не упрямься, — мурлычет одна из девушек. — Мы ведь только для твоего удовольствия стараемся. 

— Хватит у печи просиживать, как старая бабка! 

Под дружный смех девушки рассаживаются вокруг Анисьи на полу, выстилая старую ткань. В центре круга уже стоит большая миска с водой, рядом свеча, ножницы и несколько обрывков бумаги с именами, которые каждая из них написала заранее. 

— Ну что, начинаем? — оживлённо спрашивает Марья, доставая из-за пазухи золотую цепочку. — Сейчас узнаем, кому первой брачный венец на голову, а кому ещё ждать да ждать. 

— Анисьюшка, тебе, как самой серьёзной, первой держать цепочку, — с лукавой улыбкой говорит Василиса, протягивая её сестре.

Берёт Анисья в руки цепочку, чувствуя, как взгляды девушек устремляются на неё. Металлическое звено приятно холодит ладони, но от напряжения пальцы предательски дрожат. Она опускает цепочку над миской с водой, и та мягко погружается, начав медленно оседать на дно. Девушки замолкают, наблюдая за движением. 

Цепочка, слегка колыхаясь в воде, словно подчиняясь невидимому течению, начинает складываться. Анисья задерживает дыхание, следя за каждым её изгибом. Металл искрится в свете свечи, отражаясь на водной глади. Несколько мгновений — и цепочка окончательно замирает, образуя ровный круг. 

— Это к счастливому браку, — уверенно заявляет Марья, склоняясь ближе, чтобы лучше рассмотреть. 

— Да-да, — подхватывает Ярина, хитро улыбаясь. — Судьба предсказывает тебе гармонию и любовь. 

Анисья лишь качает головой, пытаясь скрыть смущение. 

— Ерунда! — отмахивается она, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Давайте ещё раз. 

Теперь в дело идут бумажные полоски с именами. Девушки аккуратно кладут их в миску с водой, приговаривая: 

— Чья бумажка первой к краю подплывёт, та и замуж первой пойдет. 

Все замирают, следя за их движением. Первая касается края миски с тихим плеском. 

— Опять Нюська! — объявляет Василиса, не веря своим глазам. 

— Еще будешь отпираться? — хитро добавляет Ярина. 

— Неправда! Это просто случайность! — настаивает Анисья, но её уверенность уже начинает колебаться. 

Третий раз девушки пробуют гадать. В этот раз на воске. Они плавят воск над огнём свечи и выливают его в воду, пристально всматриваясь в образовавшиеся узоры. 

— Что там? Что там? — подскакивает одна из них, заглядывая через плечо Василисы.

— Вижу подкову и огонь! Неужто за кузнеца пойдёшь? Молодого, горячего… — протягивает Ярина, театрально закатывая глаза. 

— Это её суженый, — уверенно добавляет Марья, внимательно изучая узор. — Видишь, судьба всё решила за тебя. 

Сидит Анисья в кругу девушек, пытаясь не выдать смущения, пока вокруг раздаются дружный смех и нескончаемые поддразнивания. Тон их слов всё сильнее обретает завистливые нотки: почему судьба так несправедлива? Почему все знаки предсказывают счастье Нюське, этой странной тихой младшей сестре Василисы? Почему её ждёт красивый и молодой суженый, а не их? 

Она склоняет голову, позволяя себе расслабиться. Тепло бани обволакивает тело, а вокруг ощущается редкий для неё уют. Сидя в кругу с другими девушками, она впервые не чувствует себя одинокой. Впервые к ней приходит понимание, что, может быть, в такие ночи девушки собираются вместе, чтобы разделить свои мечты и чаяния, чтобы почувствовать себя понятыми. И не замечала она ничего в этот момент: ни обмена быстрыми взглядами, ни того, как молчаливо в их головах созревает общий план. 

— Давай-ка, Анисиночка, мы тебе суженого покажем! — вдруг выкрикивает одна из девушек. 

Прежде чем Анисья успевает понять, что происходит, несколько рук ловко подхватывают её, сильные и настойчивые. 

Она пытается сопротивляться, но тело словно отяжелело от жара бани. С неё сноровисто стягивают сарафан и пояс, оставляя в одной лёгкой рубахе, которая кажется почти невесомой на разгорячённой коже. 

— Что вы делаете?! — Анисья кричит, но её голос звучит надтреснуто и хрипло. 

— Что ты такая непокладистая! — смеются девушки. — Раз судьба тебе красавца посылает, сама иди, взгляни на него! 

— Может, он уже ждёт тебя! — подхватывает Марья. 

— Не надо, — шепчет Анисья, но голос её звучит жалобно, без силы. Она пытается встать, но её снова усаживают. 

Глаза выхватывают на стене тень, и что-то в её форме заставляет сердце замереть. Вместо тонкого девичьего силуэта там корчится сгорбленное жуткое существо. 

— Боишься, Нисенька? — хихикает одна из девушек.

Анисья поворачивает голову, и перед ней оказывается Василиса. Пальцы сестры ложатся ей на плечо, неестественно длинные, с влажным блеском, словно покрыты чешуёй. 

— Не отвертишься, — шепчет Василиса, и в её голосе звенит зависть. 

Круг замыкается, обступая Анисью всё теснее. Она дёргается, пытается вырваться, но бежать некуда. 

— Отпустите! — громко кричит она, но её слова тонут в смехе. 

В какой-то момент взгляд её цепляется за лицо Ярины. Девичьи черты искажаются, глаза становятся стеклянными, зрачки вытянутыми, как у козы, а улыбка растягивается почти до ушей. 

— Отпусти, Ярина, — хрипит Анисья, охваченная ледяным страхом. 

Но ее голос звучит непривычно звонко, будто в него вплетается чей-то шёпот: — Мы же только помочь хотим, Анисиночка. 

Её неестественно сильные руки хватают Анисью за плечи и тянут к центру бани. Она пытается упереться, но босые ноги скользят по полу, а стены словно сами сужаются вокруг неё. 

— Гляди, он уже ждёт! 

В следующую секунду Анисья оказывается у зеркал. Белая рубаха призрачно мерцает в отражениях, усиливая ощущение уязвимости. Девушки резко захлопывают дверь, оставляя её одну. 

Скрип засова разносится эхом по пропитанному паром пространству. Наступает оглушающая тишина, лишь потрескивание углей звучит зловеще громко. Анисья смотрит в зеркала, а её отражение будто множится в бесконечности. 

И в глубине зеркального коридора что-то шевелится. 

Анисья стоит неподвижно, чувствуя, как страх сковывает её тело. Босые ноги леденеют от холодного пола, а грудь вздымается в неровном судорожном дыхании. Она знает правила этого гадания — старинного и опасного. 

Нельзя смотреть в глаза тому, кто появится в коридоре отражений. 

Нельзя говорить ни слова.

Нельзя оборачиваться, даже если услышишь зов за спиной. 

Но сейчас, в этой зловещей тишине, правила кажутся слишком хрупкими, словно ветки под напором бури. 

Вначале она видит только своё отражение, бесконечно повторяющееся в зеркалах, как тени её самой сущности, а глаза кажутся большими и тёмными, полными ужаса. 

Вдруг что-то меняется. В дальнем конце зеркального коридора тьма сгущается, будто сливается в нечто живое. Едва заметное движение — как лёгкое мерцание, как игра света и тени. 

Щурится Анисья, напрягая зрение, чтобы лучше рассмотреть, но тут же жалеет об этом. Тёмный силуэт становится чётче: тонкая фигура, словно сотканная из ветра и теней, выходит из глубины. Она неестественно вытянута, с длинными руками, свисающими почти до пола. Тонкие пальцы кажутся изогнутыми когтями. Лицо остаётся неразличимым, словно скрыто завесой. 

Сердце колотится так громко, а страх переполняет её, будто заливая изнутри холодной водой. Тело отказывается двигаться, а ноги приросли к полу. 

— Отче наш, сущий на небесах… — шепчет она молитвенно и едва слышно. Но её голос глух и тонет в плотном паре. 

Фигура начинает двигаться. Движения плавные, но совершенно неестественные, как будто она плывёт в воздухе. Анисья чувствует, как её кожа покрывается мурашками, и внезапно вспоминает другой запрет: ни в коем случае нельзя закрывать глаза. 

Она прикусывает губу, чтобы не закричать. Её взгляд устремлён на своё отражение, но краем глаза она замечает, как фигура оказывается ближе. 

— А-а-а-ни-и-и-си-и-да-а-а… — вдруг, прямо за спиной, раздаётся шёпот: тихий, как порыв ветра, но отчётливый. 

Тело парализует ужас. Она понимает: это не её имя, это зов, искушение. Она должна стоять, должна оставаться неподвижной, пока отражение тени не исчезнет. 

Но тень не исчезает. Сущность подходит всё ближе, пока изогнутые пальцы не дотрагиваются до отражения Анисьи в зеркале. 

Она не выдерживает, резко зажмуривает глаза, прикрывая лицо руками. Пальцы касаются холодной влажной от пота кожи, а ладони ощущают, как пульсирует кровь в висках. Тело будто свело судорогой, плечи напряжены, а грудь сдавливает страх, как

железный обруч. Её дыхание сбивчиво и тяжело, словно она только что бежала под гору. 

Вдруг дверь с оглушительным скрипом распахивается. В помещение врывается порыв мёрзлого ветра, острого, как лезвие. Анисью обдаёт холодом, и её рубаха мгновенно липнет к телу. Свеча, стоявшая у зеркала, гаснет с тихим треском, оставляя в полной темноте. 

Анисья замирает, чувствуя, как сердце сжимается от ужаса. Её руки всё ещё прижаты к лицу, но в ушах звучит лишь звонкая пустота, будто она осталась одна в этом холодном мрачном мире. 

«Дыши, — приказывает Анисья себе. — Дыши». 

Наконец, она отнимает руки от лица. Ощущение липкого страха остаётся — он словно впитался в кожу. Анисья медленно открывает глаза и, к её удивлению, видит, что свеча всё ещё горит, а пламя трепещет. Слабое, но упрямое, как живое существо. 

Анисья поворачивает голову в сторону двери. Она широко распахнута, и за ней виднеется тёмная зимняя ночь. Свежий воздух смешивается с паром, который начинает редеть, развеенный ветром. 

Сердце успокаивается, бьется чуть тише. Анисья чувствует слабую радость — теперь можно уйти, выйти на улицу и сбежать из этого ужаса. Только подумала сделать шаг к двери… 

Как вдруг она чувствует прикосновение на своём плече. Тёплая рука, обжигающая её влажную кожу. Это ощущение настолько неожиданное, что она забывает о страхе и, прежде чем успевает подумать, резко оборачивается. 

Встречается со взглядом ореховых глаз — тёплых, глубоких, словно омуты, в которых тонут все, кто рискнёт заглянуть. Эти глаза смотрят на неё пристально, проникая в самую душу, как будто видят всё насквозь: её мысли, страхи, мечты. Анисья замирает. Не может оторвать взор от его лица — лица, что видела уже столько раз: на поверхности воды, в застывшем воске, в пляшущем пламени свечи… 

— Демьян? — шепчет она наконец, с трудом находя в себе силы произнести хоть слово. 

Он стоит неподвижно, словно вылепленный из самой тьмы. Тень от свечи, трепетно горящей на столе, играет на его чертах, добавляя им ещё больше суровой невыносимой красоты. Его лицо кажется идеальным — слишком прекрасным, чтобы быть реальным. Эта красота зачаровывает, тревожит, пугает.

— Как ты здесь оказался? 

— На дворе был, — отвечает он низким глубоким голосом, который задевает что-то в её груди. — Услыхал, как девки смеялись, хвалясь сыгранной над тобой шуткой. — Голос становится мягче, почти утешительным. — Пришёл тебя, непутёвую, освободить. 

Взгляд медленно скользит по ее стану сверху вниз. Оценивающе и вожделенно. Она сглатывает, отчаянно пытаясь избавиться от кома в горле, и вздрагивает, когда понимает, насколько… откровенно он смотрит. Абсолютно не смущаясь, задерживаясь взглядом на её плечах, шее, рубахе, которая предательски подчёркивает хрупкость и уязвимость. 

Анисья судорожно сгибает руки, пытаясь спрятаться от его глаз, но это лишь усиливает её ощущение наготы. Сердце колотится, кровь приливает к щекам. Она просто сгорает от стыда. Оглядывается, лихорадочно ищет глазами что-нибудь, чем можно прикрыться: одежду, платок, хоть что-то. Но пространство бани кажется пустым и враждебным. 

Тепло от свечи чуть касается её кожи, но оно не может прогнать дрожь. И всё же больше всего пугает не холод и не отсутствие одежды, а то, что она чувствует себя так, будто от этого взора нет спасения. 

— Ты замёрзла, Анисия, — голос Демьяна звучит низко, вкрадчиво будто не в комнате, а у неё в самом сердце. Взгляд снова скользит по её плечам, щеке, губам. — Закроем дверь? 

Девушка сглатывает, чувствуя, как горло пересыхает, и пытается отвернуться, но не может — глаза словно прикованы к его лицу. Оно так близко, что она слышит его дыхание. 

— Я… 

Демьян делает шаг ближе. Она ощущает, как чужие пальцы касаются подбородка, поднимая лицо. Это прикосновение — горячее, живое — разливается по телу тёплой волной. 

— Не бери в голову глупости сумасбродных девиц. Они не знают тебя, — продолжает он, и в его голосе появляются несвойственные нотки нежности. — Я же всегда видел тебя. Твою силу… Твою красоту. 

Анисья вздрагивает, удивлённая и смущённая. Слова Демьяна — такие сладкие и обжигающие — отдаются эхом в её душе. Разве он мог так думать? Он, кто всегда бросал на неё взгляды, полные высокомерия и насмешки? Он, кто всегда так дружелюбен с Василисой?

— Красоту? — переспрашивает она, едва слышно. 

— Разве ты не знаешь? — отвечает Демьян, оказываясь ещё ближе — так, что его дыхание касается её щеки. — Я всегда смотрел только на тебя, Анися. Ты была упрямой, гордой… и несравненной. А я… Я был глуп. 

Слова проникают глубоко, заставляя сердце биться быстрее. Внутри разгорается искра желания — запретного, сладкого, как мёд на языке. 

— Но Василиса… Ты и она… 

— Васька? — Усмехается Демьян, слегка покачав головой. Его пальцы скользят по щеке, вызывая у Анисьи дрожь. — Она дорога мне… как подруга детства, как сестра, которой у меня никогда не было. 

Она не может ответить. Губы дрожат: страх и восторг переплетаются в душе, завязываясь тугим узлом. 

— Я всегда был твоим, — шепчет он, обводя взглядом, словно видит впервые. 

Её колени подкашиваются, и она невольно делает шаг назад. Но Демьян успевает поддержать — сильные руки, горячие и надёжные, ложатся ей на талию. 

— Ты дрожишь, — произносит он, и в его голосе вновь звучит забота. — Демьян… — шепчет она. 

Демьян, наклоняясь, смотрит прямо в глаза. Он так близко, что Анисья видит каждую золотую искорку в глубине теплого взгляда, что подобен янтарю, застывшему сотни лет назад. 

Она чувствует, как его пальцы скользят по спине, оставляя горячий след. 

— Тебе не нужно бояться меня, — говорит Демьян, а его губы обжигают своей близостью. 

Её дыхание сбивается, сердце гулко стучит в груди. Она закрывает глаза, не в силах сопротивляться тёплой волне, что захватывает целиком. 

Когда их губы наконец соприкасаются, где-то за спиной раздаётся оглушительный хлопок — дверь в баню с грохотом захлопывается, и холодный воздух резко сменяется вязким теплом.

Поцелуй тягучий, как жидкий металл, плавно заполняет все её естество. Она теряется в этом ощущении, дыхание срывается, а мысли танцуют в неясных облаках. 

Оторвавшись от его губ, смотрит Анисья на Демьяна, оставаясь поглощённой этим маревом, не веря в реальность происходящего. Взгляд скользнул по лицу, и она нежно коснулась его щёк, пальцами пробегая по ресницам и спутанным волосам, пытаясь убедиться в том, что это не сон. 

— Мой! — едва успевает вымолвить Анисья, как его губы, стремительные и горячие, врываются в сознание. 

С каждой секундой настойчивость Демьяна сливалась с её мягкостью, как огонь и воск, как два потока, не желающих расставаться. Язык у него гибкий, змеиный, и он проникал в уста с такой страстью, что вся её сущность, вся она растворялась в этом порыве, не способная сопротивляться. 

По телу пробегает дрожь. Едва уловимая, но с каждым мгновением, с каждым тягучим поцелуем, она становится всё сильнее и сильнее. Это как озноб, перетекающий в желание согреться. Его руки, странно тёплые, спускаются с гибкой шеи вниз по спине. Улыбается так искренне и так широко, что она не сомневается — перед ней действительно её Демьян. 

Он тянет к себе, и Анисья оказывается на его коленях, ощущая прикосновение губ на своей шее. Горячий язык тянется от нежно прикушенной мочки уха к мягкой впадине у ключицы. 

Анисья откидывается назад, её тело становится гибким, как воск в руках искусного мастера. И нет на ней уже рубахи. Не успевает она смутиться, как губы Демьяна вновь встречают её — горячие, влажные, едва припухшие. И сладостен, тягуч этот желанный плен. 

Грудь, мягкая и возбуждённая, подрагивает под его ладонью. Демьян нежно прикусывает тонкую кожу, сквозь которую видны едва различимые вены, и та мгновенно краснеет, становясь почти алой, сочной и манящей. Так по весне зреет самая спелая вишня в садах. 

Стоны Демьяна — мягкие, слегка хриплые, разжигают в Анисье все более пылающее желание. Её быстрые руки, неустанно исследуя его тело, проникают под рубаху. Ласковые пальцы скользят по мужской спине вдоль позвоночника, словно пересчитывают звенья цепочки, пока его губы не перестают терзать грудь. 

Сидя на коленях у Демьяна, чувствует прикосновение его рук, одновременно

властные и удивительно нежные. Ладонь, мягкая и теплая, скользит по её коже, и рождается противоречие в сознании Анисьи. Она пытается зацепиться за это ощущение, но тело требует большего, а разум теряется в густом затуманенном мороке желания. 

Но что-то едва уловимое заставляет её остановиться. Как будто тень промелькнула в сознании, пробежав лёгким холодом по коже. Перехватив руку, она всматривается в его ладонь, а пальцы осторожно ощупывают каждый изгиб, каждую линию, в то время как губы Демьяна мягко касаются кожи, поглощая её внимание, отвлекая. 

Слабый свет от единственной свечи бросает отблески на стены, и Анисья сощуривает глаза, не в силах сосредоточиться. Свет такой тусклый, что её взгляд рассеивается, веки тяжелеют, а ум теряет четкость. Но она все ищет, пытаясь нащупать то, что должно быть на его руках — мозоли, шрамы, ожоги, — но в этом полумраке ее пальцы беспрепятственно скользят по гладкой коже. 

Чувствует Анисья, как странное и тревожное ощущение, прежде скрытое за завесой безумного желания, медленно возвращается к ней. Мгновенно всё вокруг приобрело чёткость, как если бы обрывки размытого сна стали соединяться в единую картину. С каждым новым поцелуем, с каждым его прикосновением она всё больше осознает: то, что она чувствует, — не совсем то, что должно быть. Он был похож на Демьяна, в его руках было тепло… но что-то было не так. 

Сосредотачивает свое внимание на его фигуре. Как он притягивает её к себе, как мягко и властно ласкает. Она пытается отстраниться, несмотря на то, что тело продолжает тянуться к нему. Анисья ощущает, как к ней возвращается ясность ума, и её взгляд, освобожденный от пелены чувственности, падает на стену. 

Их тени, плотно переплетённые, изгибаются, танцуют под светом слабой свечи. Тень Демьяна, нависающая над её собственной, начала искажаться, неестественно вытягиваться, и, к ужасу Анисьи, из его головы начали проступать рога — длинные и зловещие. А затем — хвост, гибкий, шершавый и крутящийся. 

И замирает Анисья не в силах отвести взгляд. Это было не его тело. Это был не её Демьян. Нет, не тот, кого она знала, кто вопреки всему мил и люб её сердцу. 

Прижав руки к губам, она чувствует холодный пот на ладонях и никак не может отвести взгляд от меняющейся тени чудовища. У неё в голове клокочет осознание, что это — не просто розыгрыш и шутка, а нечто более страшное. 

Это был чёрт. 

Анисья в панике судорожно водит руками по своей груди, пытаясь нащупать нательный крестик, но его нет. Он остался лежать в их с Василисой комнате — Анисья

сняла его перед гаданием. Это осознание обрушивается на неё с невероятной силой, как холодный водопад. Без крестика, без защиты, она уязвима, как никогда. 

— Сгинь! — кричит она, чувствуя, как это слово вырывается из груди с силой, что пугает её саму. 

В ответ Анисья ощущает, как его тело сдавливает её, но с каждым словом, с каждым криком, что уходит в пустое пространство, она всё больше выскальзывает из-под тяжёлых объятий. 

Вскочив на ноги, она хватает свою рубаху и натягивает на себя, как будто это может хоть как-то спасти. Бросается к двери и бьётся об неё, рвётся, ломится — она должна выйти, должна выбраться из этой темницы. Каждый удар, каждый толчок в дверь отзывается в её душе беспомощностью. 

— Не уйдешь! — слышится тихий зловещий смех. 

Он холодный и наполненный небрежностью, знанием, что она не сможет выбраться. 

Чёрт, что постепенно сбрасывает с себя облик молодого кузнеца, не перестаёт смеяться, его голос, как змея, скользит по телу, и это не просто смех. Это тень, проникающая в душу, насмехающаяся над её страхом. 

Смех резко обрывается, словно разрывается натянутая струна. Его острое лицо, скользкое и отвратное, поворачивается в сторону двери. Он прислушивается, как зверь, уловивший движение в лесу. Сквозь толщу стен бани доносятся приглушенные звуки — шаги, шорох снега, будто где-то совсем рядом кто-то приближается. 

— Позабавила меня ты, Анисида, — раздаётся его голос, низкий, вибрирующий, словно звук рвётся из самих недр земли. Слова произносятся медленно, с издевательской тягучестью — он смакует каждую букву, зная, что ей некуда деться. 

Перед Анисьей стоит существо непонятное и страшное. Лицо сохраняет черты Демьяна, но кожа тёмная, будто обугленная, глаза вспыхивают жёлтым светом, похожим на жар в глубине печи. Его губы кривятся в ухмылке, обнажая острые зубы, а на лбу чётко видны короткие блестящие рога. Хвост, гибкий, как змеиный, лениво извивается за его спиной, словно живёт своей собственной жизнью. 

— Да, и в такую ночь, — продолжает он, наклоняясь ближе, так что Анисья чувствует горячее дыхание на своём лице, — дам тебе ответ на твое желание. 

Она пытается отступить, но её тело кажется чужим, будто угорает, не в силах

вдохнуть полной грудью. Горячий густой воздух обволакивает, заставляя задыхаться. Кажется, сама баня сдавливает её, отрезая пути к спасению. В висках пульсирует, в голове гудит, мысли рвутся, как нитки, и единственное, что она может сделать, это слушать. 

— В полночь, без обмана ты узнаешь жребий свой. 

Анисья, дрожа, пытается ухватиться за край двери, но пальцы, слабые и беспомощные, соскальзывают. Она смотрит на него с ужасом, чувствуя, как её сознание наполняется не только страхом, но и странной тянущей вязкостью его слов, от которых невозможно оторваться. 

— Стукнет в двери милый твой, — продолжает он, улыбаясь всё шире, — упадет с дверей засов, и сиганёшь сама к нему в руки. 

Каждое слово звучит, как обещание, как заклинание. Анисья не может отвлечься — его голос странно завораживает, несмотря на отвращение и ужас. Мысли разрываются: верить ли ему? Или это очередная издёвка, ложь? А может, это то, что она сама хотела услышать? Но тело не слушается её, она только всё сильнее задыхается, чувствуя, как тьма бани, горячая и плотная, сжимает в своих лапах. 

За мгновение до того, как Анисья теряет сознание, сзади раздаётся глухой скрип двери. Свежий зимний воздух врывается в баню, потоком срывая горячий дух и погружая её в резкую ледяную прохладу. Свеча тухнет, погасшая в одно мгновение, и Анисья успевает только заметить, как исчезает бес — будто растворяется в тени, уносимый ночным ветром. 

Ноги подгибаются, и она падает, но чьи-то сильные руки подхватывают её. Анисья судорожно закашливается, хватая ртом холодный воздух, который кажется ей невыносимо свежим. Слёзы льются из глаз, ослепляя, но она не может их остановить, продолжая кашлять и цепляться за кого-то. 

— Слава Богу, успел! — раздаётся знакомый голос, хрипловатый и взволнованный. 

Анисья моргает, пытаясь прогнать слёзы, которые застилают глаза, и наконец начинает различать перед собой лицо. Всё кажется размытым, словно через мокрое стекло, но постепенно черты становятся чётче. Это Демьян. Настоящий. 

Он крепче прижимает к себе, чтобы согреть, и одновременно черпает снег ладонями, умывая её лицо, отчего она вздрагивает от резкого холода. 

Анисья никогда не видела его таким. Его обычно спокойные уверенные глаза теперь наполнены тревогой, и в их глубине отражается страх, который он старается

скрыть, но не может. Демьян пристально смотрит на неё, словно боясь, что она исчезнет, если хоть на мгновение отвлечься. Его губы сжаты, как будто он сдерживает тысячи вопросов и слов, которые не решается произнести. 

— Анись… — он касается её лица, осторожно стирая влажные дорожки слёз большими горячими пальцами. — Дыши… просто дыши. 

Их тихое, почти священное единение внезапно прерывается: скрипом снега под валенками, приближающимся шумом голосов. Анисья замирает в объятиях Демьяна, вслушиваясь, и, несмотря на усталость, сразу узнаёт знакомые голоса — это её родители и сестра. Среди говорящих возможно есть ещё кто-то, но мир вокруг для неё сужен до этой маленькой части: только она и Демьян. 

— Что здесь случилось? — тревожно раздаётся голос отца. 

Мать, задыхаясь от волнения, шепчет что-то на ухо сестре, а та вслух пытается оправдываться: 

— Она заснула, и мы не могли её добудиться! Так и оставили в бане… — объяснение Василисы сбивается, слова звучат неуверенно. — Но в печи ведь огня не было! Заслонка и дверь были открыты… Это просто недоразумение… 

Но Демьян, крепко прижимая Анисью к себе, скидывает с себя овчинный тулуп и вскипает. В его голосе — гнев, страх и упрёк, от которого Василиса отступает, словно от сильного порыва ветра. 

— Недоразумение?! Да, это ты не досмотрела! — кричит он, его обычно спокойное лицо искривлено яростью. — Если бы я не был во дворе и не услышал её крик… Она бы угорела! Ты это понимаешь? 

Василиса пытается что-то возразить, но слова тонут в шуме и возгласах. Демьян, не слушая никого, заботливо укрывает Анисью тулупом, словно хочет спрятать от всего мира, а она, истощённая, дрожащая, только и может, что прижиматься к нему, утыкаясь лбом в грудь. Его запах — древесный, с лёгкой горчинкой дыма — кажется единственным, что ещё держит её в реальности. 

Она находит его руку. Медленно, почти наощупь, Анисья проводит ладонью по его руке. Под пальцами чувствуются тонкие бинты, скрывающие следы ожогов. Там, где нет бинтов, кожа шершавая, грубая. Маленькие рубцы царапают нежную девичью ладонь. Но эти же руки кажутся ей удивительно нежными, ласковыми, когда они обнимают её, согревают. 

Перед тем, как сдаться тёплому забвению, Анисья думает: «За одни такие руки —

нежные и грубые одновременно — я готова пойти за него замуж…»