Разноцветные пятна

На выходе из кинотеатра «Аврора» меня сбил с ног удар по лицу. Человек в военной форме повалил меня на землю и зарядил мне по печени ногой. Сгруппировавшись лежа, я смог поставить блок перед ударом, так что хорошо вычищенный ботинок не достиг своей цели. Да и солдат бил не сильно, без какой-либо злобы, скорее просто по привычке, не придавая своим ударам эмоциональной окраски. Бить было положено, вот он и бил.

Избиение вяло продолжалось до тех пор, пока к моему обидчику не подошел его напарник. Они подняли меня с земли и отряхнули. Поскольку я совсем не сопротивлялся, военные связали мне только руки и поволокли к грузовику. Грузовик был тёмно-зелёный, с большой радиаторной решеткой и кузовом, накрытым брезентом. В этот кузов меня и посадили.

Кузов грузовика был наполнен людьми, в основном мужчинами средних лет. Я сел на скамейку справа и стал разглядывать пассажиров. У кого-то голова была опущена вниз, другие просто смотрели перед собой пустыми глазами. Были и те, кто дрожал и плакал; моментами их плач переходил в истерику, но она быстро прекращалась, и они снова начинали тихо плакать. Таким людям связывали не только руки, но и ноги. Причём, судя по возрасту, у некоторых из них такая поездка была далеко не первой, но они никак не могли привыкнуть. Хотя, мне кажется, «привыкнуть» — не то слово. «Смириться» подойдёт куда лучше. Они никак не могли смириться. Мне же было всё равно. Я был абсолютно спокоен. Нет, конечно, когда я только достиг того возраста, в котором начинают забирать и увозить, я очень боялся. Мне было страшно, я истерил и падал в обмороки. Хоть у нас и принято с момента, как мало мальски начинаешь себя осознавать, морально готовиться к тому, что тебя увезут, — толку от этого было мало. Но мне было страшно только поначалу. С каждой такой поездкой я как будто черствел, всё меньше и меньше испытывал эмоций, а потом вообще перестал что-либо чувствовать. Вот я-то как раз таки и привык, наверное. К тому же шанс выжить был очень высок. Из всех, кого я знал, не вернулся только один человек.

Грузовик съехал с асфальта на гравий — так я понял, что был последним в их списке на сегодня. Впереди только одна остановка — конечная. Больше никого забирать не будут.

Того, кого нужно забрать, находят по маячку в часах. Эти часы нам выдают вместе с паспортом ещё в подростковом возрасте, как подтверждение того, что ты стал гражданином. И чтобы не потерять человека, пока он не достигнет возраста, когда его можно будет увозить. Конечно, правоохранительные органы и государственные учреждения внимательно следят за людьми, они знают всё про каждого человека. Кто в супругах, какая профессия, где работает, сколько детей. Любимые кинокартины, любимая еда и алкоголь. Они знают, какие оценки были по школьным предметам, знают о первой любви. Знают о хобби, даже самых незначительных, таких как коллекционирование марок. Часы же предотвращают внезапные исчезновения людей. Конечно, были люди, которые снимали часы и пытались скрыться. Были и те, кто пытался их взломать и изменить своё местоположение. Так же были родители, которые прятали своих детей, не давая им встроиться в общество, получить паспорт и часы. И вот за каждым таким нарушением следовало уголовное преследование. Когда человека ловили после того, как он снял часы, или понимали, что в устройство внесено изменение и местоположение человека не соответствует данным, полученным с маячка, — тогда наказывали по всей строгости закона, и выжить не было ни единого шанса. Конечно, ходят слухи о людях, которые смогли сбежать, смогли скрыться, и о том, что этих людей не нашли. Также ходят слухи о родителях, которым удалось скрыть своих детей, и что эти дети сейчас живут свободными непонятно где и непонятно как. Но это всё лишь слухи. Городские легенды, не более.

Мы ехали уже достаточно долго. У меня затекла спина, и я немного приподнялся, чтобы размять её. Покрутившись по сторонам, я заметил в дальнем тёмном углу двух женщин, которые ускользнули из моего поля зрения, когда я только сел. Вернее, как женщин — только одну из них можно было назвать женщиной, а другую скорее девушкой. Выглядела она очень молодо. Женщина сидела спокойно, лицо её было отрешённым, а руки лежали на коленях. Девушку было видно хуже. Она сидела, немного покачиваясь, и смотрела себе под ноги.

Грузовик медленно остановился. Пара солдат, сидевших в самом конце кузова, открыли борт и спрыгнули с грузовика первыми. Постепенно нас начали выводить из машины и срезать с наших рук, а у кого-то и с ног, веревки. Среди нас были те, кто упирался и не хотел выходить, но большая часть пассажиров вышла довольно быстро, не дожидаясь применения физической силы со стороны солдат.

Нас привезли на небольшое поле за городом, окруженное лесополосой. Рядом с нами остановился второй грузовик, в котором сидели только военные. Они медленно вышли из грузовика и принялись осматривать своё оружие. Эти люди не были частью армии, военными и солдатами их называют в народе из-за формы. И мне их так называть привычней. Носили они тёмно-зелёные гимнастерки и такие же тёмно-зелёные штаны с коричневыми сапогами. Погон не было, как и других отличительных знаков. Принадлежали эти люди к силовой структуре, которая специализируется на сохранении порядка в государстве. И стоит эта структура намного выше полиции и различных спецслужб. По крайней мере, так говорят, а как обстоят дела на самом деле, я точно сказать не могу. Также очень сильно разнятся варианты её названия, поэтому как точно она называется, я тоже не скажу.

Всего военных было двадцать человек. Шесть — в грузовике, в котором меня привезли. Двое сидели в конце кузова, двое в середине, один за рулём, и ещё один на пассажирском месте в водительской кабине. И четырнадцать — из второго грузовика, который ехал за нами.

Военные, которые были с нами в грузовике, остались возле машин. А четырнадцать солдат из другого грузовика, закончив осмотр оружия, повели нас к котловану, который находился в метрах пятидесяти от места, где мы остановились. Как-то в одной из таких поездок я узнал от человека, который сидел рядом со мной, что котлованы были выкопаны по всей стране очень давно. И что военные перед тем, как привезти людей, каждый раз их обновляют, вскапывают дно и очищают от сорняков. И действительно, во всех котлованах, которые я видел, земля была рыхлой.

Нас построили одной линией спинами к котловану. Двенадцать солдат из четырнадцати встали в шеренгу напротив, а двое отошли в сторону. По команде военные, стоявшие в шеренге, синхронно подняли винтовки и нацелились на нас. Кто-то заплакал, пару человек стошнило, мне же было по-прежнему всё равно. Впрочем, я был не один такой: женщина не подавала признаков страха, как и несколько мужчин рядом со мной. Чего нельзя было сказать про девушку — она еле стояла на ногах.

— Огонь! — громко крикнул один из солдат, стоявших в стороне.

Звуки выстрелов рассеялись по полю. Мы все остались целы. Как я и думал, патроны были холостыми.

Несколько человек впали в истерику, тех, кого тошнило до выстрелов, начало тошнить ещё сильнее. Один мужчина сел на землю, прикрыв голову руками. Другой, отойдя немного от котлована, упал на землю и заплакал. Кто-то стоял, как стоял, не шевелясь. Сам я ничего не почувствовал, только жалость к тем, кто ещё не привык. Я был спокоен, будто ничего не было. Собственно, ничего и правда не было. Сколько раз меня уже привозили? А сколько ещё привезут? Обыденность…

Солдаты, оставив нас, ровным строем направились к грузовикам. Их задача была выполнена.

Мы тоже начали расходиться. Каждый должен был добираться до города самостоятельно. Я знал, где неподалёку отсюда находится автобусная остановка, и сразу же направился к ней. По расписанию, автобус должен был приехать примерно минут через сорок, поэтому можно было не спешить.

Я размеренно шагал по дороге из гравия, дыша полной грудью и думая о работе. Должность бригадира на заводе не такая уж плохая, денег на жизнь мне хватает, но в последнее время я стал уставать, и сейчас мне было немного обидно, что один из своих выходных я потратил на эту поездку и не отдохнул как следует.

На середине пути к остановке я заметил, что та девушка из грузовика идёт за мной. Она шла очень тихо, не издавая ни звука, так тихо, что не было слышно даже шагов. Периодически я оборачивался, чтобы посмотреть на неё. Запустив пальцы обеих рук себе в волосы, она быстро перебирала локоны, периодически выдёргивая по несколько маленьких пучков волос. Её странная походка напоминала мне кукольное шоу. Она резко замирала, потом, оглядевшись по сторонам, продолжала идти дальше, и так раз за разом.

Добравшись до остановки, я сел на скамейку и стал дожидаться её. Она подошла через пару минут, осмотрела остановку и села рядом со мной.

— Ты как, в порядке? — тихим голосом спросил я.

Она отрицательно покачала головой.

Только сейчас мне удалось хорошо рассмотреть её бледное миловидное лицо. Несмотря на ужасное состояние, эта девушка выглядела весьма привлекательно. Растрёпанные чёрные волосы, аккуратные скулы и подбородок, мешки под глазами, которые, казалось, только подчёркивали черты лица, болезненная худоба, тонкие запястья и длинные пальцы на руках, невысокий рост. Правда, одета она была необычно: её оранжевая кофта меня немного смутила, всё-таки носить яркие вещи у нас не было принято.

— Меня зовут Владимир, а тебя как? — спросил я уверенно, смотря ей в глаза.

— Наташа, — с большим трудом проговорила она.

— Ты в плохом состоянии. Не будешь против, если я сопровожу тебя до дома?

Она снова покачала головой.

— Вот и хорошо! — ободряюще произнёс я. — Где ты живешь?

— На улице Коммунаров, дом 5. В коммуналке… С родителями…

Едва она договорила, как приехал автобус. В автобусе на передних сиденьях расположились две полные женщины с большими сумками и о чём-то оживлённо беседовали. Подумав о том, что они могут помешать Наташе успокоиться, я отвел её в самый конец. Мы сели рядом друг с другом. Наташа, съёжившись и спрятав кисти в рукава, прижалась ко мне.

По закону каждый гражданин с определённого возраста должен раз в месяц проходить через профилактический расстрел. Стреляют обычно холостыми, но всегда есть шанс, что патроны могут оказаться боевыми. Какими они будут, не знает никто. Поговаривают, что даже военные, которые стреляют, и то не знают, только у их командиров есть такая информация. Забирают людей всегда неожиданно для них. Нет ни уведомлений, ни расписания. Солдаты могут забрать тебя откуда угодно в любое время дня и ночи, в начале, середине или конце месяца. Неизвестно, как формируются списки, но мне кажется, что военные стараются набирать в одну такую поездку людей, никак не связанных между собой. По крайней мере, я за всё время так и не встретил никого из своих знакомых.

Начались профилактические расстрелы за несколько десятков лет до моего рождения, после череды политических волнений. И как нам рассказывали на уроках истории, оказались очень эффективными. Волнения прекратились и больше не возникали. Также снизилась преступность и повысилась сознательность граждан. Люди стали более исполнительными, и это благоприятно сказалось на экономике и уровне жизни. Да, конечно, очень многим такие меры не нравились, но до открытых возмущений и протестов дело не доходило. Вот так, со временем, профилактические расстрелы стали чем-то обычным.

До дома Наташи мы добрались с одной пересадкой. Это было старое многоэтажное здание с деревянными балконами.

Как только мы вошли в квартиру, лицо Наташи изменилось: гримасу ужаса сменила едва заметная улыбка. Она взяла меня за руку и повела на кухню по длинному, заставленному разным хламом коридору.

— Папа! Мама! Я вернулась! — воскликнула Наташа, входя в просторную кухню.

За столом сидели её родители. Увидев Наташу, они поднялись со стульев и стали ждать, пока она подойдёт. Отец был полным, невысоким мужчиной с густыми усами и лёгкой щетиной, в спортивных штанах и майке-алкоголичке. Мама же была совсем непримечательной женщиной средних лет с печальным лицом, в старом халате и потрёпанных тапочках.

Подбежав к ним, Наташа обняла каждого по очереди.

— Ну вот видишь, всё хорошо, а ты боялась! — произнесла мама радостным голосом. — Вернулась целой и невредимой!

— Ты не голодна? — спросил её отец и посмотрел на меня.

Я подошёл поближе и протянул ему руку.

— Володя… кхм… Владимир.

— Мы были с Владимиром в одном грузовике, и после того, как всё закончилось, он предложил проводить меня до дома. Одной мне было бы тяжело доехать, — пояснила Наташа.

— Вот как! Понятно. Спасибо вам большое! — отец Наташи пожал мне руку. — Меня зовут Семён Аркадьевич, а мою жену — Людмила Константиновна. — Он кивнул в сторону Наташиной мамы и продолжил говорить: — Знаете, я очень благодарен вам за то, что помогли моей Натали! Немногие в наше время готовы прийти на помощь ближнему.

— Ну что вы! Я не мог оставить беззащитную девушку одну в таком состоянии,— немного застенчиво ответил я.

— Она и правда у нас беззащитная, — в разговор вмешалась Людмила Константиновна. — И нежная, как цветок… Ещё раз спасибо вам.

Было видно, как от этих слов Наташе стало неловко.

— Вы не хотите поужинать с нами? — спросила Людмила Константиновна.

— Вообще-то мне пора идти, не хочу вас смущать, — попытался отказаться я из вежливости, хотя на самом деле хотел остаться у них ещё ненадолго, чтобы побыть с Наташей.

— Никого смущать вы не будете, — добавил Семён Аркадьевич.— Еда вам понравится!

— Хорошо, если правда не буду, тогда поужинаю, — согласился я.

Ужин проходил спокойно. Наташин отец рассказывал забавные и не очень случаи из своей молодости, а мама активно поддакивала.

— Как вам наша Наташа? — наливая себе вина в кружку, спросил Семён Аркадьевич и громко усмехнулся. — Ей уже пора выходить замуж! А вы человек порядочный, я сразу понял, как только вас увидел…

— Ну, не приставай к нему, — перебила его Людмила Константиновна. — Дело молодое, они сами разберутся.

— Да ладно… Я это, просто так… — мямля ответил Семён Аркадьевич.

Не зная, что на это сказать, я просто промолчал.

Вскоре ужин закончился. Поблагодарив родителей за тёплый приём и попрощавшись с ними, я вышел в коридор. Наташа последовала за мной. В коридоре мы встали возле её двери.

— Я живу отдельно от мамы с папой, в своей комнате… — неловко произнесла Наташа. — А их комната чуть дальше. — Она указала на следующую дверь. — У меня даже есть свой собственный телефон…

— Дай мне номер, я позвоню тебе, как будет время, — произнёс я полушёпотом, наклонившись к Наташе.

Она открыла дверь в свою комнату, подошла к столу, достала ручку с пустым листочком и стала записывать на нём номер телефона.

Комната выглядела довольно странно. Вернее, странной была её цветовая палитра. Оранжевый потолок с небольшой фиолетовой люстрой, жёлтые стены с разводами от краски, ярко-зелёный пол, по которому были разбросаны мягкие игрушки, розовые накидки на диване и креслах. На ярко-голубом шкафу и сиреневом столе были нарисованы кислотно-жёлтые цветы, по форме напоминавшие ромашки. От увиденного у меня немного закружилась голова.

Закончив писать, Наташа повернулась ко мне. Она заметила, что я обратил внимание на комнату, и в частности, на нарисованные цветы.

— Любит, не любит. Любит, не любит, — проговаривая нараспев, Наташа подошла ко мне и, улыбаясь, протянула листочек с номером.

Я улыбнулся в ответ и взял листок.

— Тебе нравится? — спросила она, оглядывая комнату. — Я сама всё красила и рисовала! Я также крашу свою одежду. Вот, как эту кофту, в которой я сейчас.— Наташа указала пальцем на кофту. — Это совсем не сложно. Если интересно, я потом как-нибудь тебе расскажу, а может быть, даже покажу.

— Да… Такие цвета… Это всё весьма необычно, — ответил я воодушевлённым, но фальшивым тоном, стараясь не показывать своего недоумения. Ведь ни комната, ни рисунки цветов мне совсем не понравились, а обижать Наташу я не хотел.

Наташа встала на носочки и слегка приобняла меня.

— Спасибо, что помог добраться до дома, — она посмотрела мне в глаза. — Не знаю, как бы я сама вернулась.

Я также приобнял её в ответ, и мы попрощались.

Возвращаясь домой, я думал о сегодняшнем дне, о встрече с Наташей, о тёплом приёме её родителей и о том, какой интерес они все ко мне проявили. Это было странно и мило, и я определённо хотел с ней увидеться снова.

Я позвонил Наташе через неделю, чтобы напомнить о своём существовании. Мне показалось, что она была рада моему звонку, но, несмотря на это, наш разговор продлился недолго. Ещё спустя два дня я позвонил снова, но на этот раз, чтобы пригласить её в кинотеатр. Мы договорились пойти в кино в субботу вечером, и я пообещал, что заберу её из дома.

В субботний день погода была хорошая, поэтому я решил зайти к Наташе пораньше, чтобы мы успели погулять до сеанса. Дверь в квартиру мне открыла одна из соседок по коммуналке, я сказал, к кому пришёл, и она, закатив глаза, нехотя пропустила меня. Оказавшись в квартире, я подошёл к двери Наташиной комнаты и оповестил Наташу о своём приходе. Она сказала, что собирается и попросила подождать на кухне.

На кухне я снова застал Наташиных родителей. Они сидели на тех же местах и выглядели точно так же, как при первой нашей встрече. Будто бы всё это время никуда не уходили. Увидев меня, они оба обрадовались.

— Владимир, рад вас снова видеть! — Семён Аркадьевич поднялся со стула и похлопал меня по плечу.

— Я тоже рада! — присоединилась к нему Людмила Константиновна.

Наташин отец пододвинул ко мне один из стульев, и я сел за стол.

— На свиданье собираетесь? — с довольным видом спросил Семён Аркадьевич.

— Да, вот думаем немного погулять, а потом пойти в кино…

— Вот это правильно, — перебил меня Семён Аркадьевич. — В вашем возрасте нечего дома сидеть.

Людмила Константиновна, поддерживая слова мужа, одобрительно кивала.

— Очень хорошо, что вы с Наташей поладили, а то я уж боялся, что она так и будет одна, — лицо Семёна Аркадьевича заметно погрустнело. — Вы знаете, я, может, и не должен этого говорить, но вы человек, как мне кажется, хороший, по крайней мере я на это надеюсь, и отнесётесь к нашей дочери с пониманием, — продолжил Семён Аркадьевич. — Ведь она когда-то была серьёзной, рассудительной, в школе училась на отлично, поступила в университет на инженера. Но после того, как её первый раз отвезли, ну, сами знаете куда, всё изменилось, Наташа стала совсем другой… — Он протяжно вздохнул. — После первого профилактического расстрела она потерялась на несколько дней. Бродила сама не своя по проселочным дорогам, пока не наткнулась на полицейских. Как хорошо, что с ней ничего не случилось, мы с её мамой места себе не находили. Так волновались, так волновались. Тогда мне ещё пришлось отдать половину месячной зарплаты тем полицейским, которые её вернули. Пришлось отдать в знак благодарности, скажем так. Но это всё мелочи, мелочи… После того, как Наташа вернулась домой, она ещё несколько дней была не в себе, практически никак не реагировала на нас, ничего не говорила. И вот, придя в себя, она стала немного другой. Начала довольно шумно себя вести, громко разговаривать и смеяться, словно перестала сдерживаться. Или, например, очень полюбила яркие цвета. Раньше её комната выглядела совсем иначе, да и одевалась Наташа тоже иначе, а сейчас… Когда она покрасила стены своей комнаты, мебель, а потом и одежду, мы с Людмилой не знали, что и сказать, но потом смирились. Главное, чтобы ей нравилось… — Он снова протяжно вздохнул, но на этот раз более глубоко. — Вы только не подумайте, что я жалуюсь на свою дочь. Вовсе нет! Мы её очень любим и не хотим, чтобы кто-то причинял ей боль, поэтому очень надеемся на ваше понимание и на то, что вы будете к ней добры.

Всё время, пока говорил Семён Аркадьевич, Людмила Константиновна молча разглядывала узоры на скатерти, изредка поднимая свои маленькие глазки, чтобы посмотреть на меня.

— Всё, я готова. Можем идти! — неожиданно раздался Наташин голос.

Она стояла в дверном проёме и внимательно смотрела на нас. Мне повезло, её появление спасло меня от продолжения этого разговора.

Я встал из-за стола, кивнул в знак прощания Семёну Аркадьевичу и Людмиле Константиновне и подошёл к Наташе.

— Хорошо проведите время! — помахав рукой, крикнул Семён Аркадьевич.

Наташа помахала ему в ответ, и мы ушли.

Кинотеатр представлял собой прямоугольное бетонное здание с сильно выпирающим козырьком и большой надписью «Аврора» над входом. Внутри него располагались два кинозала, один из которых не работал. В кинотеатре показывали в основном комедии и военные фильмы. Я часто приходил сюда в свои выходные, чтобы расслабиться и отвлечься от работы.

Улица, на которой находился кинотеатр, была главной в нашем городе. Широкая, длинная, по обеим сторонам которой чередовались неотличимые друг от друга магазины и кафетерии с бесцветными вывесками. Каждые выходные на неё сходились местные жители и немногочисленные приезжие. Они сидели на лавочках, посещали кафе, совершали покупки и просто бесцельно бродили. До улицы Мира, а так называлась эта улица, можно было добраться на трамвае из любой точки города. На трамвае мы и приехали.

— Сегодня многолюдно! — воскликнула Наташа. — Как здорово!

Я покачал головой в знак согласия, хоть и был не очень этому рад.

— Пройдёмся по улице или где-нибудь посидим? — спросил я, осматриваясь по сторонам.

— Мы только приехали, давай разомнём ноги! — улыбаясь, ответила Наташа и потянула меня за рукав пиджака. — Посидеть мы ещё успеем. Пойдём!

До начала сеанса в кино оставалось два часа, так что времени у нас и правда было достаточно. Наташа взяла меня за руку, и мы пошли вдоль улицы.

Всё время, пока мы гуляли, я замечал косые взгляды прохожих. Подростки, сидевшие компаниями на лавочках, смотрели нам вслед и перешёптывались. Родители с детьми, старики, семейные пары, одинокие мужчины и женщины средних лет — все они оборачивались на нас. Наташа сильно выделялась из общей серости. Её фиолетовое платье, красные колготки, жёлтая широкая повязка на руке, закрывающая часы с маячком, голубые ленточки в волосах, придававшие ей совсем несуразный, почти детский вид, — всё это контрастировало с невзрачным видом горожан и самого города.

От повышенного внимания окружающих мне стало не по себе. Да, прохожие смотрели в основном на Наташу, но я шёл рядом и держал её за руку, так что мне тоже досталась часть этих взглядов. Чувство стыда одолело меня, моё лицо покраснело, дыхание сбилось, и на несколько секунд я сильно пожалел, что приехал сюда с Наташей.

Мы шли, и я рассказывал Наташе о своей работе. Она заинтересованно слушала меня, и когда я пытался шутить, громко смеялась, чем привлекала ещё больше внимания к себе.

За несколько метров до ближайшего перекрёстка она, не отпуская мою руку, встала на бордюр тротуара и пошла по нему, медленно переставляя ноги, как канатоходец. Так Наташа наиграно пыталась удержать равновесие, пока мы не дошли до перекрёстка и она не остановилась. Справа от нас стоял тёмно-зелёный грузовик, а дальше по параллельной улице двое военных пытались догнать невысокого мужчину. Мужчина бежал быстро и явно мог оторваться от них, если бы не мусорка, через которую он перевернулся. Упав на спину, мужчина громко простонал и, не успев подняться, получил ногой по лицу от одного из солдат. Военные, связав ему руки и ноги, подняли его и потащили к грузовику. Наташа, замерев от страха, смотрела на них не моргая. На секунду её сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку, но затем затихло, будто вовсе перестало биться. Я взял Наташу за окаменевшие плечи, спустил с бордюра и развернул в ту сторону, откуда мы пришли.

После увиденного Наташа погрузилась в себя. Она выглядела растерянно, как дикое животное, которое оказалось перед фарами надвигающегося автомобиля. Её кожа побледнела, а лицо приобрело выражение полной отрешённости.

Я вёл Наташу под руку, пытаясь её успокоить, и чувствовал, как сильно напряжены у неё мышцы. Она шла медленно, тяжело перебирая ногами, не обращая на меня никакого внимания. Даже когда военные скрылись из нашего поля зрения, Наташе лучше не стало. Что бы я ни говорил, она мне не отвечала, её лицо оставалось всё таким же отрешённым. Не в силах ей помочь и не зная, что делать, я решил вернуть её домой. Наше свидание было окончено.

Чтобы добраться до Наташиного дома, я поймал такси. По дороге домой внешний вид Наташи стал немного лучше, но она по-прежнему не хотела разговаривать. Такси остановилось прямо возле подъезда. Я помог Наташе выбраться из машины и проводил её до квартиры. Но в саму квартиру заходить не стал, не хотел снова видеться с её родителями. Мы расстались на лестничной клетке.

Наташа позвонила мне спустя две недели. Она говорила очень робко, тихим дрожащим голосом. Было заметно, как ей неловко. Я старался её внимательно слушать и не перебивать. Наташа рассказывала о своих буднях, периодически делая паузы, словно хотела сказать что-то ещё, но никак не могла. Когда наш разговор стал подходить к концу, она, набравшись решимости, начала передо мной извиняться. Запинаясь, с трудом выдавливая из себя каждое слово, Наташа просила прощения за своё состояние и за то, что наша встреча закончилась таким образом. Также она сказала, что ей очень стыдно, и что она поймёт, если я не захочу с ней больше видеться. Чтобы её утешить и показать, что всё в порядке, я предложил встретиться завтра вечером, часов в семь, после моей работы, в небольшом сквере рядом с улицей Мира. Наташа сразу же согласилась.

Время близилось к семи часам, потихоньку начинало смеркаться, в окнах многоэтажных домов постепенно загорался свет. Я вышел из-за угла соседней со сквером улицы и направился к его входу. На входе, возле фонарного столба, меня дожидалась Наташа. Увидев её, я остановился. Было тихо и почти безлюдно, только редкие гудки машин где-то вдали и скулёж бродячей собаки, сидевшей через дорогу, нарушали покой. Наташа меня не заметила, она стояла ко мне боком, немного пританцовывая на месте. Я смотрел на нее, на её странные, неуклюжие движения, нелепый внешний вид, на взъерошенные волосы, на одежду, сочетания цветов которой напоминали блевотину, и меня наполняло отвращение. Наташа стала мне глубоко противна. Я вспомнил осуждающие взгляды прохожих, которые падали на нас, когда мы гуляли, вспомнил их любопытные лица. Я вспомнил её отца, его глупые шутки, натянутую улыбку и чрезмерную доброжелательность, вспомнил то, как он, пытаясь скрыть свой стыд, причитал о судьбе дочери. Я также вспомнил её мать, как она украдкой смотрела на меня своими маленькими, уставшими глазами. Вспомнил её комнату. Всё это казалось таким неприятным, таким мерзким, липким, будто меня обваляли в дёгте или смоле. Да, с одной стороны мне было жалко Наташу, но с другой — жалость только усиливала моё отвращение. Я чувствовал, что попал в западню, и хотел как можно скорее из неё выбраться. Мне казалось, что если я сейчас не уйду, то всю жизнь проведу рядом с Наташей, слушая её истерики, терпя её странное поведение и успокаивая после припадков.

Недолго думая, я решил уйти. Наташа всё так же стояла ко мне боком, но уже не пританцовывая, а просто слегка покачиваясь. Не став дожидаться, когда она посмотрит в мою сторону, я развернулся и быстро, без оглядки, дошёл до конца улицы, а затем повернул за тот же угол, из-за которого вышел. За углом меня встретило двое солдат. По их лицам я понял, что они пришли за мной. Один из солдат снял винтовку с плеча и нацелился на меня, другой же сделал несколько шагов мне навстречу. Я не хотел снова получить по лицу, поэтому сразу поднял руки вверх, показывая тем самым, что не намерен сопротивляться или убегать. На этот раз военные обошлись без рукоприкладства. Тот, у которого винтовка осталась на плече, взял меня под руку и повёл к стоящему рядом грузовику, второй шёл за нами, целясь мне в спину. Связали они меня только после того, как я сел в кузов.

Я снова оказался последним в разнарядке военных, поэтому грузовик быстро выехал за город, нигде больше не останавливаясь. Всю дорогу чувство вины за то, что бросил Наташу, не покидало меня. Я, пытаясь себя успокоить, думал, что так будет лучше для нас обоих. Нет смысла быть с кем-то только из-за жалости или долга, рано или поздно ты начнёшь ненавидеть этого человека, и ваша жизнь превратится в кошмар. Меня радовало только одно — то, что её не было в этом грузовике. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я принялся разглядывать ехавших со мной людей. На этот раз мужчин и женщин было поровну. И как всегда, кто-то сидел спокойно, не издавая ни звука, а кто-то громко плакал; у кого-то выражение лица было совершенно невозмутимым, словно ничего не происходит, а у кого-то на бледном, испуганном лице отражались ужас и отчаяние.

Мне удалось перестать думать о Наташе только когда мы остановились. Военные вывели нас из грузовика, освободили от верёвок и повели к котловану. В поле было безветренно и довольно светло для этого времени суток. Я шёл и смотрел, как солнце уходит за горизонт, а луна постепенно приобретает всё более чёткие очертания, и чувствовал нарастающую тревогу в груди. Впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.