Разношёрстная... моя

            У-бу-то сдвинул ветку на один палец. Этого хватит, чтоб разглядеть храм Ялитиранти. Почти целиком. Увидеть, что там вокруг него, не выйдет. Для этого нужно раздвинуть ветви на два пальца. Смотреть станет легче. Но тогда могут заметить и его.

У-бу-то ещё молодой вождь. Но опытный воин. Он водит в бой обе руки воинов. А его отец водит столько воинов, сколько пальцев на руках у восьми человек. Он большой вождь племени То-ку. Он великий У-ру-то-ку. Его имя носит в себе имя племени. Он заслужил. И У-бу-то заслужит.

Вот свершит чёрный подвиг, и станет У-бу-то-ку. Тогда он убьёт отца, и его назовут великим вождем. Белые великаны отдадут ему большие лунные ножи. Те ножи режут самые крепкие копья, будто тростник. Ни у кого нет лунных ножей, а у него будут. На целых пять рук воинов.

Тогда он построит много-много лодок. А после поплывёт на остров племени Но-бу. Он убьёт их великого вождя. Он станет великим вождём У-бу-то-ку-но-бу. А затем поплывёт на остров племени Во-су. И его имя вырастет, как ни у кого прежде…

            Бу-ко присел почти рядом – дотянуться вытянутой рукой. Он тоже сдвинул ветку на один палец. Он молодой, но хитрый и осторожный. Его нос лучше прочих чует джунгли. Его глаза остры, как у белоголовых клювастых падальщиков. И даже острей. Белоголовым с неба ничто не мешает видеть. А Бу-ко видит сквозь джунгли.

Скоро великий вождь У-ру-то-ку даст ему две руки воинов. Отец любит этого хитреца. Бу-ко всегда приносит добычу – даже во время долгих дождей. Отец верит ему больше, чем своему сыну. Думает, что ловкий хитрец его почитает, и потому не убьёт. Но Бу-ко убьёт его, как решит стать великим вождем.

А он решит – уже задумал, но отец слеп. Он стал слишком старым. Ему минуло шесть полных рук кругов времени жизни. Даже У-бу-то уже не так молод: прожил три руки да два пальца полных кругов времени. У него три сына и две дочки. Пора становится великим вождем. А Бу-ко…

            У-бу-то покосился на хитрого выскочку. Бу-ко выше его на полголовы. И в плечах шире. С ним будет нелегко тягаться. Однако это уже неважно. Тот, кто свершит чёрный подвиг, и станет великим вождем. Остальное просто ерунда. Лишь хозяин лунных ножей подомнёт под себя все племена.

Лишь ему отдадут свои жизни все женщины в бескрайних джунглях их острова. Весь большой круг великих матерей. А за великими матерями перед ним склонятся и воины. Куда денутся?! За великими матерями сила могучей Ялитиранти!

Правда, и тут подвох. Ялитиранти может наказать того, кто поднял руку на её многоликую дочь. Но если Ялитиранти не станет наказывать дерзкого, тогда он станет не просто великим. Он переродится в величайшего. Тут уж все остальные племена с других островов сами приползут к его ногам.

Испивший горячей крови многоликой дочери Ялитиранти обретёт силу непобедимого. Под рукой такого вождя все люди всех островов обретут силу… Только бы получить лунные ножи!

            У-бу-то обернулся. Пять белых великанов сидели на корточках в зарослях. Туго им приходилось. Влажная жара джунглей к ним беспощадна. По белым широким заросшим волосами лицам течет пот. Зачем носить волосы на лице? Глупо же!

Но люди, носящие лунные ножи, не могут быть глупыми. Это могущественные люди. Прежде в бескрайних джунглях острова таких не видели. Да и на прочих островах. У-бу-то и сам не коротышка, а Бу-ко и того выше. Но даже они оба не переросли плеч белых великанов. А в тех плечах белый человек равен двум воинам племени То-ку.

Могущественные воины эти белые. Но у них нет того, за чем они пришли в джунгли. На их землях не живут многоликие дети Ялитиранти. Великая богиня их не жалует. Потому великаны и пришли к У-бу-то. Пришли за помощью, и это равняет У-бу-то с белыми. Он может сделать то, что им не по силам.

            Эта мысль понравилась. Он вздёрнул подбородок и оскалил свои отменные острые, как у акул, зубы. У белых зубы обычные. Они их не стачивают, делая острее. Странные люди. Могущественные, но глупые…

Один из белых поднял на него свои светлые глаза. Взгляд тяжелый, холодный, мёртвый. Такой серой кожа нормального человека бывает лишь после смерти. У белых мёртвые серые глаза и мёртвые волосы. Волосы светлеют только у стариков, что дожили до детей своих детей. Но эти белые воины не старики. У них гладкая кожа и сильные тела.

А своими тяжёлыми лунными ножами они вертят, будто тростниковыми палками. У-бу-то не без труда поднимает такой и просто замахивается. Пару раз – на третий его почти не хватает. А у этих даже дыхание не сбивается, не рвётся.

– Чего эта мартышка на нас пялится? – проворчал под нос Дасий, в сотый раз отирая сочащееся потом лицо.  

– Не нравится он тебе, боярин, – равнодушно отозвался Лабуд, мерно водя точилом по кромке боевого топора.

– А кому это умордище тут по нраву? – хмыкнул Предиг.

Из всех дружинников боярина Дасия, что попёрлись с ним в эту дыру, Предиг был самым молодым – едва минуло двадцать. Но полусотник Борен поручился за парня, будто за себя. Видать, знал за ним нечто такое, что равняло сопляка со смысленными мужами его полусотни.

 Дасий не стал спорить. Как бы там ни было, Борен отвечал за исход этого опасного дела. Сам боярин нужен лишь для переговоров с купцами-гуфанами южных островов, что указали им дорогу сюда. Да привезли северян на своём корабле к этой лесистой кочке посреди океана. Он знаком с их языком да повадками – не раз навещал их острова.

Ему нелюдимые гуфаны доверяли чуток больше, чем остальным чужакам. Лишь ему дали проводника, что умел болтать на птичьем наречии диких островных заморышей. Их и за людей-то почитать грех. Мнят свой клочок суши великими землями. Бегают по нему голожопыми, утыканными птичьими перьями. Оружие сплошь каменное да костяное. А тщедушны и вовсе на смех курам.

Дасий и сам не из великих воинов – чего уж там. Но и он с лёгкостью свернет с десяток тонких шеек, покуда дикари не завалят его своими мощами. Тут они горазды! Воинского дела не знают, но наваливаются, будто крысы, всем скопом. Да грызут врага обточенными зубами, покуда тот не истечёт кровью. Дерьмо, а не народ! Крысы и есть – презрительно сплюнул Дасий почти сухим ртом.

– Вот и я говорю, – заметил его потуги Предиг. – Никчёмный народишко. Мелкий, но подлючий. Гниды тупые, а гонору-то! Ишь, как этот приглистыш Убота на нас зыркает. Будто наипервейший богатырь. А мы тут живы лишь по его милости.

– Так и есть, – безразлично подтвердил Лабуд, пробуя пальцами заточку лезвия топора. – По его милости. А иначе они б нас тут давно сожрали.

– Паскуды! – зло прошипел Предиг, безотчётно хватаясь за амулеты, висящие в распанаханном вороте рубахи. – Людей жрут псы вонючие! Как их тока боги не покарают за этакое непотребство?

– Они таковы, каковы их боги, – резонно заметил книжник Дасий, которому было уже невмоготу торчать тут в безмолвном ожидании. – Такими их создали их боги. С чего бы отцам карать своих детей, что созданы по их подобию?

– Оттого и живут, ровно скоты, – презрительно процедил мрачный Живул. – Вернуться бы сюда однажды да перебить эту пакость. Очистить землю от скверны.

– Это их земля, – возразил Дасий, проведя по лицу вконец намокшим рукавом рубахи.

Доспехи всем пришлось снять: в железе они употели бы прежде, чем добрались в самые дебри острова. Оставили только наручи да поножи, хотя и с них толку немного. Кабы эти голозадые людоеды возжелали, потравили бы гостей своими ядовитыми колючками и в доспехе. Уж больно ловко плевались ими из тонких трубчатых стеблей – не увернуться.

– А нам эти гнилые жаркие острова и даром не нужны, – продолжил он досадливо. – Тебе, Живул, тут по нраву обретаться? Задумал поселиться в этакой парилке?

– Да пропади она пропадом, – повёл тот богатырскими плечами в прилипшей к ним мокрой рубахе. – И земля насквозь гнилая, и людишки.

– Тут поселись, так вскоре и сам людоедствовать станешь, – криво усмехнулся Лабуд. – Коль нынче дело не сделаем, так я точно их жрать примусь, – кивнул дружинник на зыркающего в их сторону мелкотравчатого вождишку Уботу.

Горделивый задротыш принял кивок за приветствие – они тут все щерятся, словно зверьё. Вот и ощерился в ответ говнюк, величаво кивая. Дескать, признаёт белого воина за равного. Тьфу ты, дерьмо! Так бы и придушил гаденыша…

Хорошо хоть многоопытный Дасий научил дружину смотреть сквозь пальцы на замашки дикарей. А то бы точно без драки не обошлось. Прямо с первых шагов, когда этот вождишка вальяжно сплюнул под ноги полусотника Борена. Дома б за такие выверты гадёнышу без разговоров головёнку оторвали. А тут, вишь ты, дикари так приветствуют друг дружку. Уважительность выказывают. Ну, совсем свихнутые!

– Глянь-ка, зашевелились, – оттопырил ворот рубахи Предиг, сунул за него амулеты и стянул вязку, дабы не порастерять своё добро: – Видать, начинается.

К вождишке Уботе подполз второй заморыш по кличке Бока. Что-то прогундел, и Убота заскользил к белым едва ли не на пузе. Добрался и обратился к Борену, в котором признавал равного себе вождя. Борен со всем вниманием выслушал его чириканье. Проводник-гуфан – что не удостоил чужаков своим именем – тотчас перевёл:

– Вождь У-бу-то говорит, что роды многоликой вот-вот закончатся.

Дасий повторил его слова уже на родном языке. Борен дожевал и выплюнул травинку, невозмутимо поинтересовавшись:

– Как он это определил?

Его вопрос полетел обратно по цепочке: Дасий, проводник, вождишка. Ответ был по-воински чётким:

– Жрецы больше не валяются на брюхе перед входом в храм. Они подскочили и поковыляли внутрь. Значит, многоликая уже разрешилась от бремени. Могучая богиня Ялитиранти не потерпит людей, пока рожает её дочь.

– Пора, – спокойно поднялся с земли Борен, одёргивая широкий воинский пояс.

Живул с Предигом поправили колчаны и взялись натягивать тетивы на короткие луки. Вождишка с приятелем завистливо любовались столь дивным убойным оружием. По сравнению с этими луками их собственные казались детскими игрушками. Но в оплату за помощь людоеды их не затребовали – ручонки не доросли натянуть такую тетиву.

Лабуд крутанул топор, разминая руку, и нетерпеливо выдохнул:

– Ну?

– Пошли, – кивнул Борен.

И пятеро великанов понеслись огромными прыжками, сминая кустарник, что густо обступал храм островных людоедов.

Впрочем, какой там храм? Кособокий сарай, кое-как слепленный из разномастных камней. Камни лепили прямо меж стволов высоких пальм, что стали угловыми основами. А жиденькую жердяную крышу просто закидали широкими листьями, каких тут росло в изобилии.

Вход прикрывало полотнище, сшитое из мелких шкурок – большое зверьё на острове не водилось. И это целое богатство – пояснил проводник, что добавило гостям повода к насмешкам. Уж на их-то земле подобное богатство можно было содрать с одного единственного медведя.

Борен первым проскользнул в низкую дверь, единым махом содрав пёстрый полог. Света в храме доставало. Жрецы разобрали посерёдке крышу – прямиком над здоровенным плоским, как стол, валуном, что обычно служил алтарём.

Вокруг него толпилось с десяток голожопых стариков, щебетавших на все лады что-то радостное. На них, как и на прочих людоедах, были только пояса, откуда свешивались мочалки травы, прикрывавшей срам. С плеч спускались гроздья низок из камушков, ракушек и прочей дребедени, куда вплели ещё и разноцветные перья. Жрецы напоминали голенастых кур, которых здорово пощипали снизу. А после навтыкали выщипанные перья в башку – смех и грех!

Вождишка Убота предупредил отчаянных гостей, что у жрецов при себе плевательные трубки. А яд на их колючках самый ядрёный. У белых людей будут крохи времени, покуда ловкое старичьё не опомнится.

Сам Убота наотрез отказался лезть с ними в храм. Хитрожопый вождишка потом подгребёт: когда всё закончится. Потребовал он также ни в коем случае не трогать тело роженицы. Пускай только белые великаны отрубят многоликой дочери Ялитиранти голову – покуда та после родов не обрела прежнюю силу. Ибо тыкать в неё железом бесполезно: многоликую этим не проймёшь.

После великаны должны забрать то, за чем пришли, и убираться прочь. Больше им тут делать нечего. Дескать, вождь Убота сам разберётся с разобиженной богиней. А чужаки лишь ещё больше разозлят Ялитиранти. Пусть они уходят на берег, где торчит их огромная лодка. Как раз по тропе мимо его деревни. Мол, там их встретят воины и проводят на берег с честью. Где и заберут обещанные лунные ножи.

Ворвавшись в храм первым, Борен голодной рысью прыгнул к алтарю. И разом снёс с плеч две ближайшие головы в перьях. Остальные жрецы не успели чухнуться, как в них полетели стрелы. Полусотник прыгнул влево, достав ещё одного старика и вспоров ему бок до самой подмышки. Вторым мечом он ткнул в раззявленный рот.

Последнего полоснул по сиганувшей прочь спине – едва успел зацепить. Старик повалился рожей в земляной пол, но ловко перевернулся, поднося к губам трубку. Борен прикрыл лицо наручем, чудом отбив шип. Затем шагнул к ушлому плеваке. Вогнал в тощее пузо меч, провернул и обернулся.

Лабуд размахнулся и треснул топором по алтарю. Но, прежде чем железо лязгнуло о камень, в шею дружинника вонзился шип – Борен разглядел его так, будто всё случилось перед самым его носом.

– Стреляй! – взревел полусотник Живулу, что крадучись обходил алтарь за спиной Лабуда.

Но лучник и сам разглядел еле шевелящегося старика. Стрела прибила того к полу, ровно гвоздём, и жрец затих. Однако дело своё гадёныш сделать успел.

Лабуд ещё крепко стоял на ногах, неуверенно тряся башкой. От входа к нему кинулся Дасий. Боярину было велено затаиться у стены и выжидать, не залезая в бой. Без него дружинники остались бы немыми и глухими на чужой земле – он стоил дороже их всех вместе взятых. Предиг выругался, но остался прикрывать вход, уставив на него наложенную стрелу.

Лабуд ещё разок тряхнул головой и повалился на подоспевшего боярина. Тот просел под этакой тушей. Но всё ж удержался и опустил товарища на пол со всей предосторожностью. Бестолку. Голова Лабуда ещё не коснулась пола, как душа покинула тело.

– Суки! – зло прохрипел Борен.

И впервые бросил взор на алтарь. Молодая худосочная обнажённая женщина лежала, раскинув руки и ноги. Отрубленная голова не откатилась от удара. Лишь припала на левую щёку, тонувшую в луже обычной человеческой крови. Открытый чёрный глаз равнодушно посверкивал промеж тёмных прядей. Невысокая налитая грудь ещё подрагивала, расставаясь с жизнью. Промеж ног роженицы скрючился на боку окровавленный младенец, связанный с матерью сизой толстой пуповиной.

Борен неспешно тщательно отёр мечи. Шагнув к алтарю, убрал их в ножны. Дасий, оставив Лабуда, подошёл с другой стороны. Боярин оглядел их добычу и выудил из-за пояса моток шёлковой бечевы – всё предусмотрел умник. Он ловко перевернул младенца на спину и перетянул пуповину у синюшного животика. Затем отрезал её и оглянулся.

– Подай, – кивнул на воду, припасённую жрецами в небольшом деревянном корыте у стены.

Борен притащил его, стараясь не расплескать: уж больно мелкое да хлипкое. Он взгромоздил корыто на алтарь, и Дасий сунул ему в руки крохотную покряхтывающую девчонку. Та смотрела на своих похитителей на диво разумными чёрными глазёнками. Полусотник готов был поклясться, что она всё понимает. И даже будто к чему-то готовится.

– Ты полегче, – буркнул Дасий, забирая горстями воду и омывая младенчика. – Чего сдавил-то? Не сбежит. Ещё сломаешь ей чего. Неужто сроду новорожденных в руках не держал?

– Откуда? – проворчал Борен, ослабив хватку. – Моя трижды рожала, когда я в походах был. Будто нарочно подгадывала.

– Оно и видно, – чуть ли не журчал боярин, умывая малышке личико. – Ишь, какая ты у нас ладная. Да крепенькая. И глазки шибко умные. Сразу видать, что не человечьи. Да ты не пугайся. Мы тебе вреда не сделаем. Увезём к себе. А там заживёшь новой жизнью. Не то, что среди твоих страхолюдов. У нас-то жизнь краше. И народ всё благочинный. Друг дружку не ест.

– Ага, бестолку режет, – вновь проворчал Борен, косясь на Живула, что оттаскивал ко входу тело Лабуда.

Оставлять здесь товарища дружинники не станут. Как ни тяжко, на корабль утащат. А там закатают в бочку с мёдом и увезут на родную землю – на этой поганой тризны справлять не станут. Лабуд не заслужил такого поругания – славный был воин. И товарищ верный. Занесла ж его нелёгкая… Всех занесла…

– Придержи-ка, – одёрнул Дасий задумавшегося полусотника.

А сам выудил из-за пояса тугую полотняную скрутку. Развернул два куска тонкого льна. Меньшим насухо обтёр девчушку. В большой ловко завернул её, будто всю жизнь промышлял нянькой. Прижал к себе и заявил:

– Полусотник, нужно поторапливаться. Голодом её морить нельзя.

– С чего бы? – хмуро бросил Борен, направляясь к выходу и доставая мечи. – На корабле две козы с полным выменем. – А вот ты в проходе не маячь. И ты остерегайся высовываться, – предупредил он проводника, что спокойно сидел у стеночки и ни во что не ввязывался.

Гуфан кивнул и что-то молвил.

– Он говорит, что людоеды замышляют недоброе, – перевёл Дасий.

– Кто б сомневался? – процедил Живул, оглядываясь.

Увидал лежанку из плотно связанных лианами жердин. Они с Бореном подтащили её к выходу и заткнули дверной проём. Поднатужившись, прижали преграду валуном, что торчал тут же – снаружи досадливо завизжали.

– То ли ещё будет, – пообещал людоедам Предиг, не опуская лук.

– А коль будет, так нечего тут торчать. Давай на крышу, – отдуваясь, приказал полусотник и вытащил мечи.

– Подержи-ка, – сунул Дасий в руки проводника девчонку.

И бросился к алтарю, куда уже взбирались лучники, стараясь не наступить на тело покойницы. Гуфан что-то каркнул ему вслед.

– Говорит, что на крыше нас достанут из трубок, – предупредил боярин, залезая на алтарь.

– Не достанут, – отрезал полусотник. – Трубки коротки. Я приметил: шагов на десять-пятнадцать бьют. Но тут им придётся вверх плевать. Да и близко они к храму не подойдут.

– А и доплюнут… Что так подыхать, что эдак…, – пыхтел Предиг, подсаживая наверх Живула. – Давай-ка, боярин, пособи.

Живул вытянул на крышу оба лука. А потом Дасий подсадил туда же Предига – благо, не самый здоровый лоб из полусотни. Судя по удаляющемуся визгу, лучники споро взялись за дело: голожопые разлетелись воробьями от первых же стрел. Правда, разглядеть их в густых зарослях та ещё морока. Ну, да и дружинники не пальцами деланные. Им не впервой вынюхивать по зарослям врага.

Дасий не выдержал сердечной маеты: осторожно снял с алтаря тело многоликой. Отнёс его к дальней стене на чистую свежую травянистую подстилку. Борен оттащил туда же голову и прикрыл всё это широкими листьями. Какой бы породы убиенная мать не была, а всё ж они свершили злодейство – как себя не обманывай.

Проводник вновь заворчал, покачивая пригревшуюся и задремавшую малявку.

– Говорит, мол, людоеды трусы, – перевёл Дасий. – Но уж больно борзые. С ними не угадаешь: иль сбегут, иль затаятся.

– Э, Борен! – сунулась в дыру на крыше башка Предига. – Там с заду из кустов нам кто-то машет. Кажись, тот самый Бока, что на Уботу зверем смотрел. Может, задумал предать вождишку?

– Давай его сюда! – приказал полусотник.

Он прилаживался к щели в жердяной дверной преграде, дабы хоть что-то разглядеть снаружи.

Дасий закинул на крышу верёвку. И вскоре оттуда на алтарь спрыгнул упомянутый Бока. Дикарь замер на корточках, насторожённо зыркая по сторонам. За плевательную трубку или костяной зазубренный меч не хватался: мечтал сохранить шкуру.

– Чего сказать-то хотел? – обернувшись к гостю, насмешливо проворчал Борен.

– Говорит, будто отсюда наружу ведёт лаз. Вырыт для этих самых многоликих. И он знает, где тот лаз, – обрадовал всех Дасий, выслушав проводника гуфана. – Дескать, можем вылезти где-то в сторонке. А там он проведёт нас прямиком к кораблю. Тропой, что идёт в обход их поганой деревни.

– Зачем ему это? – выгнул бровь полусотник.

– Говорит, хочет за это десяток мечей. Рожа у него треснет! – возмутился Дасий.

– Погоди, боярин, не горячись, – отмахнулся Борен и уточнил: – Точно выведет?

На вопрос проводника Бу-ко жарко залопотал, мстительно посверкивая раскосыми глазками в сторону запечатанного выхода. Оттуда прилетел очередной визг подстреленного смельчака.

– Спроси: Убота ещё жив? – задумчиво хмурился Борен.

– Жив. И восвояси не уберётся, – подосадовал Дасий на ответ проводника. – Слышишь? Это он там надрывается. Вера у них такая: чем сильней враг, тем желательней его сожрать. И тем самым заполучить его силу.

– Изжогу он получит, – свесился в дыру на крыше Живул. – Уж с меня точно. Чего решили-то?

– Всё слыхал? – переспросил Борен, пытая взглядом замершего людоеда.

Тот всё так же восседал на алтаре костлявой жабой. Да почёсывал под мочалкой яйца, жадно прислушиваясь к чужой речи.

– Слыхали, – едва не сплюнул Живул на торчавшее под ним темечко в перьях.

– Рискнём?

– А чего теряем?

– Ты пойдёшь первым, – решился Борен. – Слезай. Я последним. Боярин, придётся тебе с Предигом Лабуда тащить. Проводнику скажи: коль поможет, ещё золота получит.

Лаз и впрямь оказался лазом: бесконечный крысиный ход, где нормальному мужику не развернуться. Больше всего намучались с Лабудом, ну да кое-как приноровились. Малявка – эта самая неведомая многоликая – дрыхла без задних ног. И на кой такая кому-то запонадобилась?

 Та, что посылала их на это дело, все уши Дасию прожужжала: дескать, плывёте за море охотиться на опасную тварь. Мол, смотрите в оба. Они-то ожидали встретить подлинное чудище.  А оно вон как. Боярин так понял, что многоликие – какие-то диковинные оборотни. А с этими тварями никто из дружинников управляться не умел. Впрочем, оборотенка, покуда, ничем себя не выдавала.

Наружу выползли где-то посередь леса. И тотчас, как могли, припустили вслед за подпрыгивавшим в нетерпении Бокой. Первым поднял Лабуда на плечи Живул. Так и тащили погибшего товарища, сменяя друг друга. Оставлять его на съедение людоедам и думать не могли: лучше уж сдохнуть, чем так опаскудиться.

Отважно тру́сивший Бока уверенно протискивался сквозь дебри. Чётко видел в разлапистых широколистых зарослях обещанную тропу. Сразу за ним пристроился проводник, сжимая в руках метательные ножи. Мужик тёртый – уважительно признавал Борен. С виду малохольный, а пальцы в рот не клади. Своими ножичками птиц на взлёте снимает – полюбовались, было дело.

И славного Боку приголубит – пускай только дёрнется. Но этот ненавистник вождя Уботы, похоже, предавал того от всей чистоты сердца. Аж горел, старательно вслушиваясь в тихий лесной гомон. Шипел на чужаков, когда те могли шумнуть сверх меры.

Однако по лесу прошли без помех, хотя и упрели, как черти. Еле ноги под конец волочили. Благо, хоть оборотенка так и спала, не прибавляя забот.

Подстерегли их на кромке леса, что обрывался у самого песчаного берега. Бока вывалился из зарослей первым. За ним Предиг. Да с устатку не углядел, как ушлый людоед тотчас рухнул на песок. Клятый шип вонзился парню в щёку. Однако лучник успел ответить – плевака с визгом вывалился из кустов. И задёргался, ухватившись за торчавшую из груди стрелу. Предиг пару раз шагнул и повалился навзничь.

Только вот людоедам это мало помогло. Дружинники в трёх оставленных на берегу лодках не дремали. Второй десяток тотчас принялся метать стрелы. А затем, прикрывшись щитами, двинулся к товарищам тесным строем. Высыпавшие на берег людоеды прыгали невдалеке козлами. Голосили, размахивая своим потешным оружием. Но ближе подобраться опасались: несколько самых смелых остались валяться на белом песке тёмными корягами.

Убота метался средь своего воинства, отчаянно визжа и раздавая плюхи – бестолку. Никто не желал лезть под стрелы белых великанов. Куда делся Бока так и не поняли. Да и разбираться было недосуг. Коль сам со страху сдриснул, пускай на себя и пеняет, что останется без обещанной награды.

От берега отчалили дружно, держа луки наготове. На корабле Дасий первым делом велел доить козу. Но спящую оборотенку еле-еле растолкали. Снулая девчонка никак не желала раскрывать глазёнок. А уж когда ей в ротик капнули первую каплю молока, разразилась диким воем. Будто её травили чем-то едким. Затем принялась задыхаться. Да ещё явственно рваться в сторону уплывавшего за спину островка.

Бились с ней, бились, да только хуже становилось. Посиневшая от истошного ора малышка подозрительно затихала, то и дело опасно клоня головку и закатывая глазки. Кто её знает, может, и померла бы их добыча, да помог проводник. Гуфан, безмолвно наблюдавший за истязанием оборотенки, что-то нерешительно пробормотал.

– Говорит, он слыхал, будто эти оборотни не могут жить за пределами своего острова, – озадаченно перевёл Дасий своим. – Покуда не встанут на ноги.  И жрать, вроде, ничего не могут, кроме молока мамки. Да ещё какой-то здешней волчицы. Дескать, есть тут на островах такие полосатые волки. Вот они-то оборотенок и кормят, коли мать сгинула.

– Так чего, выходит, обратно надо? – недовольно проскрипел Живул. – Вот же клятая земля! Никак не отпускает по добру.

– Вернуться не штука, – задумчиво молвил полусотник. – Штука продержаться, покуда девчонка на ноги не встанет.

– А чего? – зло хмыкнул кто-то из дружинников. – Высадимся, да перережем всех подчистую. Тут, конечно, погано. Да годик как-нибудь продержимся. А после уж и домой.

– Мне жена башку оторвёт за такую отлучку, – невесело усмехнулся ещё кто-то.

– Решаем, мужики! – закаменел лицом Борен. – Либо остаёмся и вернёмся с добычей, либо…

Возвращаться без добычи никто не захотел. Пусть и легло то решение поперёк сердца тяжким грузом. Правда, покуда корабль разворачивался да шёл обратно к острову, дружина не сводила глаз с оборотенки. Та, как назло, подтвердила догадку гуфана: и орать бросила, и задышала ровней. Вот же пакость мелкая! Будто нарочно им задержку чинит.

Ну, да куда деваться? Без добычи им дома рады не будут. Голов не снесут, но из дружины попрут запросто. За эту охоту всем уплачено вперёд. Да столь щедро, что непритязательному человеку до конца дней хватит.

Дасий тоже огребётся, хоть и числится его род одним из достославнейших. Боярин также не горит желанием возвращаться битым псом. Стало быть, сидеть им на этом сраном острове год, а то и больше. Кто его знает: как быстро растут эти чужестранные оборотни?

Они и о своих-то ни черта не знают: не видали никогда. Одними сказками пробавлялись. То ли нет тех оборотней на родимой земле, то ли прятаться горазды. На бескрайних просторах их настоящей большой земли это запросто.

На берег моряки-гуфаны высадили иноземную дружину без малого пять десятков воинов. Со всем их барахлом. Проводнику Дасий пообещал: если будут к ним наведываться хотя бы раз в сотню дней, получат втрое больше того, что уже получили. Конечно, гуфаны могли бы перебить иноземцев и забрать всё сразу. Да только, здраво оценив суровых воинов с далёкого севера, ни один не решился – жизнь дороже.

Проводник поклялся являться на остров, как уговорено. Ему, мол, и самому интересно: чем у северян тут всё окончится? Да и плата больно щедра, чтоб ею разбрасываться – услуга-то, по сути, необременительная. С тем и расстались.

Навьючившись барахлом, дружинники поспешили скорей убраться с опустевшего пляжа под защиту леса. И, первым делом, сразу же наткнулись на Боку. Предприимчивый людоед преспокойно сидел на поваленном дереве – будто знал, что гости вернутся – и скалил заточенные зубы.

– Ты знал, что она вне острова не выживет? – сухо осведомился Дасий, весьма толково разъясняя свои слова руками.

Бока понял и радостно закивал. Многоопытный и здорово учёный боярин на пальцах показал, что им надо где-то поселиться. Людоед в ответ полюбопытствовал: не хотят ли белые великаны прикончить Уботу? Дабы тот не мешал им преспокойно растить свою добычу до назначенного срока. А уж сам Бока станет помогать во всём.

– Понятно, станет, – едко подтвердил Борен. – Покуда на зуб не вздумает попробовать.

– Об этом после позаботимся, – резонно заметил Дасий. – Будет дело, станем делать. Пока нам для себя эту землицу надобно подрасчистить. А там уж посмотрим. Баб-то нам подгонишь? – на пальцах показал он ушлому людоеду. – Чтобы совсем со скуки не помереть.

Бока ещё радостней закивал. И даже широко развёл руками, наобещав целую кучу баб. Дружинники заржали и чуток приободрились. Оно и верно: были б девки, а с остальным справимся.

Тут в разгар веселья на коленях присевшего рядом с людоедом Дасия заелозила малышка. Никто и понять-то ничего не успел, как её заволокла плотная дымка. Бока отскочил от соседа, как ошпаренный. Заорал, размахался тощими ручонками, таращась на оборотенку. А вместо той на коленях Дасия уже ворохался диковинный щенок не понять, какой породы.

От неожиданности тот его чуть не отшвырнул, да вовремя опомнился. А вскоре уж и поглаживал ноющую зверушку, силясь её успокоить. Кутёнок же ловил его пальцы и пытался пристроить в пасть, отчаянно чмокая.

– Жрать хочет, – подсказал кто-то. – Слышь, боярин, ты б спросил у голожопого: где тут эти их волчицы водятся?

Дасий вздохнул и приготовился к долгому разговору на пальцах. Но Бока и сам сообразил, чего от него требуется. Приложил к башке руки, изобразив высокие уши, и зарычал. Потом замахал рукой вглубь леса: дескать, нужная им кормилица где-то там.

Мужики разобрали барахло. И вяло поругиваясь на паршивый жаркий влажный лес, двинули за проводником по еле заметной тропе. Мечи наготове, луки начеку, воинское чутьё настороже.

Дасий, прижав к себе ноющего кутёнка, шагал в серёдке строя и безотчётно колыхал малявку. Оно, конечно, оборотень, да ведь дитё. А в человечьем облике так и вовсе обычное: милое да беззащитное. Он топал, увязая в вековой гниющей мокрой подложке, и размышлял: что, собственно, они нынче содеяли? Из головы не выходило тело загубленной молодой женщины.

И чем дальше, тем поганей становилось на душе молодого боярина. Чуял: накажут его боги за этакое святотатство. Обязательно накажут. И поделом.

– Дак, я ж и говорю: всего три воза! – горячился Ноздря, брызжа слюной и пучась раком, засунутым задницей в кипяток. – И при них целый десяток охраны. Не шантрапа какая-то. Мужики тёртые. Видать, из князевой дружины: еле-еле их завалили. Кабы не Юган, так, поди, и не управились бы. И ведь падла какая! Нет, чтоб уносить ноги, так насмерть встали. Уж такого мужикам, видать, за охрану возов насулили, что у тех жадность поперёк ума влезла. И купчик при них такой, что пальцы в рот не клади. Опасается чего-то паскуда: по сторонам так и зыркает. Идёт при солидной страже тайными воровскими тропами. Откуда такая заковыристость? Чего б ему не трактом брести? Да не с прочими обозами?  Ну, мы и порешили, что в его возах добро знатное. Как тут ещё рассудишь? Точняк груз заманчивый. Кабы не серебра цельная куча, что стырили с рудника…

– Да уж, не прибедняйся, – нарочито вытаращился на него Плешивый, дурашливо всплеснув жирными руками с обгрызенным мослом. – Бери выше! Золото с каменьями! Во всех трёх возах. По самую маковку.

Мужики захмыкали пренебрежительно: мол, трынди, Ноздря, да знай меру. И быть бы драке, но тут к столу, где заседала шумная компания, подошёл сам Юган. Вожак наипервейшей лесной ватаги. Да такая оторва, что о нём сказки при жизни складывают.

Юган опустился на лавку. Задумчиво нахмурился, не сводя тяжкого взгляда со злобно пыхтящего Ноздри. Тот всё клокотал да утирал рваный нос – награду за прежние разбои. Но препираться с насмешниками не лез. Опасался огрести от вожака за то, что выболтал про купца, которого они нынче отправили на тот свет. Понесло его по всем кочкам. Размахался языком, как баба. А всего-то и хотел, что похвастать разбойной удачей.

– Ноздри тебе в Тайной управе рвали, – наконец, деланно равнодушно молвил вожак, вытирая руки о рубаху служки, притащившего ему кружку пива. – А язык мне придётся вырвать.

– Дак… я ж тока…, – поспешил оправдаться Ноздря, покосившись на охальника Плешивого, но умолк.

Понятно, что в харчевню старого Бати чужаки сроду не заглядывали. Весь Стольноград ведает – а то и вся держава – что тут отдыхают люди особого толка. Наёмники да лесные разбойнички, уходящие на промысел подальше от столицы. Но и тут язык распустишь, так вовек из дерьма не вылезешь. Это, если он будет в запасе – тот век.

– И что ты тут натрепал? – отхлебнув пива, процедил вожак.

– Да, тока про тех богатырей, что ты нынче упокоил, – зыркнув по сторонам, подольстился Ноздря. – Да про купца, что впёрся на нашу тропу…

Больше стоеросина ничего проквакать не успел. Юган выбросил вперёд руку. Кривой степнячий нож располовинил болтуну горло. Ноздря завалился назад и сверзился с лавки,  трепыхаясь, как припадочный.

– Ну? Что он вам тут наплёл? – ненавязчиво повторил вожак, заглянув в кружку и тотчас её отставив.

– То самое, – невозмутимо процедил Плешивый, брезгливо отодвигаясь от подрагивающих коленей покойничка. –  Про купца при трёх возах. Да про десяток упёртых дружинников на лесной тропе. А больше ничего не успел.

– Чего ж ты его за язык не придержал? – насмешливо полюбопытствовал вожак.

– Я дураку не нянька, – цикнув, Плешивый равнодушно пожал широкими плечами. – Видать, важен был барсук, раз пасть так широко разевал.

Как и Юган, он считался большим умником. Эти двое – не в пример прочей разбойной братии – даже читать-писать умели. Что в державе Антания почиталось навыком редким… за ненадобностью. И нынче во всей харчевне старого Бати других грамотеев – помимо хозяина – днём с огнём не сыскать.

А его заведение не из последних. На больно уж выгодном месте стоит: вблизи главных торговых ворот Стольнограда. Только чуток в сторонке. Купцы, понятно, сюда не заворачивали. Для них понаставлены торговые дворы со своими харчевнями.

Но путь в заведение Бати они знали: нанять на охрану тех же разбойничков, порой, выгодней, хоть и дороже. Особенно в дальнюю дорогу на север, где грабили, и вовсе уж безбожно. И только сами же разбойнички на том пути могли бестрепетно вырезать лиходеев всех мастей и подданства.

К старому Бате купцы заходили без опаски: городской воровской сволоте сюда путь заказан. В его харчевне за мошну можно не опасаться: этот остепенившийся, но некогда грозный разбойник бдительно охранял свои интересы. И тех, кто пытался очернить его нынешнее доброе имя, стареющий верзила – косая сажень в плечах – без предупреждений и прочей ласки отправлял на тот свет.

– Дурной был, – задумчиво вычищая всё тем же ножиком грязь из-под ногтей согласился с Плешивым Юган.

Тот хотел что-то ответить, но вожак дёрнул оттопыренным пальцем. Плешивый осёкся, полуобернувшись на тяжкую поступь Бати. Двое служек уже подсуетились, оттаскивая прочь от стола свежий труп. Хозяин харчевни не приветствовал такие забавы. Но пребывал в уверенности: Юган просто так, за здорово живешь, кровь не пустит. Знать, Ноздря чего-то учудил, чему и сам старик был бы не рад.

– Всем ли довольны? – чинно осведомился он, присаживаясь рядом с вожаком.

Мужики нестройно благодарили хозяина за хлеб-соль. Затем прихватывали блюда с кружками и откочёвывали за другие столы. Пухлая румяная служанка скоренько протёрла перед ним столешницу. И ловко опустила на неё поднос с дорогой стеклянной бутылью, чарками и миской квашенной капусты.

– Баня готова, – сообщил Батя, разливая по чаркам самогон.

Два разбойника – старый с молодым – степенно чокнулись. И опрокинули «со свиданьицем», прихватив пальцами по горстке хрупкой капусты.

– На добычу полюбопытствовал? – без малейшего зазнайства спросил Юган, пытая глазами столешницу.

– Подивился, – подтвердил Батя, разливая по второй. – Сколько живу, сроду не видал такого уродства. Это ж додуматься: кандалы клепать из золота. Благородный металл и этакая пакость.

– А ты ругаться не спеши, – многозначительно заметил Юган и поднял чарку: – За здоровьице.

Отхрустев капусткой, Батя задал главный вопрос:

– В то золото бабу заковали?

– Не совсем, – хмуро глянул на него Юган, откинувшись на стену. – Тебе по порядку?

– Давай сразу с того, как ты ухайдакал последнего обозного охранника.

– Ну, вторым делом я взял за грудки купчика. Ты его ещё не видал? Очень советую.

– Курдючный барашек? – приподнял седые брови Батя, разливая по третьей. – Мыслишь жирка с него натопить? Получать выкуп больно уж хлопотно. Да и опасно. Ну, земля пухом.

Выпили за тех, кто не вернулся. По ком у той лесной тропы справили поспешную тризну.

– Мыслю поскорей его прирезать, – жёстко ответил Юган, зло щурясь на бутыль. – Я бы его прямо там придавил. Да хотел вот тебе показать. Смотри сюда, отец, что получается. Мужик попёрся не трактом, а разбойной тропой. Там, где и пенёк мурашками пойдёт, когда из лесу кто-то свистнет. Где не только ненужное потеряешь, когда со страху обосрёшься. А и кой чего полезного: башку, скажем. Это раз.

Юган согнул палец, хмуро полюбовался на него и продолжил:

– Слушай дальше. С какой-то великой хитрости этот хмырь обрядился купчишкой. Ещё бы красной девкой вырядился, сиськами трясти на смех курам. От него за версту высокородством несёт. Как бы не княжьим. А этот стручок прилизанный из себя какую-то шелупонь сермяжную корчит. Будто подложный нищий трясёт своими язвами липовыми. А уж про охранничков его и речи нет: мужики серьёзные. За серебром и наклониться-то побрезгуют. Слыхал, как у купца заковыристого службу несли неподкупно? Не тащились дорогой, а крались. Настороженные, как охотничьи капканы. Повадками истинные дружинники. Честь превыше жизни! А среди обозной стражи таких не густо. Это тебе два. И тут же три. На что полезней начихать да поскорей забыть. Да только не выйдет. Короеды мои прожорливые золотыми кандалами пудовыми не удовольствуются. Не ровен час, начнут прицениваться к той, что в тех кандалах в возке лежала. Как бы и её кому продать.

Он провёл ладонью по шевелюре и вздохнул:

– Не поверишь, отец: спеленали её по ногам-рукам, по животу – чистый кокон.

– Баба? – буркнул старик, разливая по четвертой. – Выкуп хотели взять?

– Выкуп ли, нет – про то не ведаю. Не расспрашивал. В одиночку без тебя не решился. О том, будто я семи пядей во лбу, лишь брешут. А на деле я так высоко не заношусь. Оттого и не придавил купчишку липового прямо там, на тропе. Хотя руки чесались. Он, батя, в тех кандалах не бабу тащил. Девчоночку махонькую. Ей с виду три годочка всего. Те кандалы побольше её самой весят. Я, конечно, не пример благочиния. Но с совестью знаюсь. Всему предел есть, даже бесчинству.  

– Где она?

– И в другой раз не поверишь, – чуток расслабился насупившийся вожак. – У бабки Отрыжки.

– А эту перхоть плесневелую чего туда-то занесло? – впервые удивился старый разбойник. – Она ж в деревню подалась. Травками запастись. Кажись, в Столбовку.

– Твоя задушевная подружка Благойла свет Вуколова дочь из той Столбовки пешочком до дому телепалась. Как раз по нашей тропе. Видать, двужильная, если решилась при немочи своей… хм, старушечьей, такой путь одолеть. Уж ты прости, отец, за слово грубое. Мы только-только морды в тот воз с девчонкой сунули, а Отрыжка тут, как тут. Дескать, мужики все твари звероподобные. Дитё насквозь бедненькое. Никому не отдам и баста.

Батя, не удержавшись, задорно хмыкнул.

– Во-во. А малая, едва мы кандалы отомкнули, вцепилась в Отрыжку – не отодрать. Не орёт, слез не льёт. Но зыркает так, что оторопь берёт. Ну, и чего, драться с бабкой? Оставили ей девку – пусть тетешкается. Всё равно, тебя не минует. Вот вы там с ней и разберётесь: за каким хреном мутный купчик детишек таскает в этаких кандалах? И куда?

– Неспроста, – согласился озадаченный Батя.

Поднял чарку и замахнул, не чокаясь. Похрустел капусткой, подумал и предостерёг:

– О девке той ни слова. Тут дело такое, что тайной попахивает. Да не нашего полёта. А короедов твоих не урезонить. Даже не пытайся. Они нынче и так хапнули изрядно: не всякому о таком и мечтать-то под силу. А жадность неутолимая в них всё равно не угомонить. Вот увидишь: и на выкуп за девчонку облизнутся. Коли уж на чистоту, так я жуков твоих трескучих передавил бы. Мужичков жаль, но свою башку жальчее.

– Не смогу, – признал за собой такую слабину Юган.

– Забудь, – согласился и с этим старик. – Сам позабочусь. Чую, девку эту станут искать нешуточно. Можно, конечно, и её по-тихому упокоить. Да только её смерть нашу с тобой не обманет, не отведёт. Только молчанием и спасёмся. А в этом мы с тобой рассчитывать можем лишь на себя. Девкой же, коли нас за ребро пощупать вздумают, откупимся. А то и приманим на неё пленителей, что на золотые цепи такие щедрые. Так и словим нелюдей. Да прихлопнем, чтоб остриём смертельным над башкой не висели.

Он огладил широкую короткую бороду. Помолчал, бросив взгляд в окошко напротив, и продолжил:

– Золотишко себе не бери. Всё раздай по семьям кормильцев, что я упокою. И раздавай не сразу всё, дабы любопытных не будоражить. Потихоньку сплавишь им всё со временем. По частям. Тем перед совестью и очистишься. С такой-то долей можно жизнь прожить безбедно. Да детишек поднять ненапряжно. Коли то золото не уплывёт милостью языков болтливых.

Дед был бестрепетен – молодого разбойничка аж покоробило от его жгучей ледяной беспощадной расчётливости. Оно понятно: без того разбойный путь коротенек. Однако ж и братство разбойное чего-то да стоит. Ватага Югана не в один день сбивалась. Да и не в один год: кровью испытано, смертью закалено. Поди-ка, сыщи замену, так каждый следующий будет хуже прежнего во сто крат.

Опять же, дурная слава у того вожака, что людей своих не уберёг. А добрая слава в разбойном промысле, почитай, половину всех дел вершит. Ну, и без симпатий сердечных тут не обходится, ибо все люди. Тот же Плешивый, скажем… И беседы с ним в радость, и драться бок о бок схватишься без раздумий.

Деду-то, небось, кажется, что четверть века для жизни не срок. Дескать, ума скопить не успеешь. Но Юган в свои двадцать пять столько повидал, что иным и не снилось. А всего важней то, что в его башке пережитое задержалось цепко. И переварилось, как следует, к пользе и опыту.

– Будь по-твоему, отец, – мрачно буркнул он, замахнул свою чарку, занюхал краюхой хлеба и спросил: – С девкой чего делать?

– А чего с ней поделаешь? У Отрыжки останется.

– Темноглазая да черноголовая? У нас таких, прямо, пруд пруди.

– О том я с Отрыжкой сам переговорю. Уж если она не придумает, как выкрутиться, так и прочим не под силу.

– Вот как раз и переговори, – не стал возражать Юган, многозначительно пялясь за спину старику.

Потом оторвал задницу от лавки и качнул  растрёпанной после дороги да гульбы башкой:

– Не отдыхается, мать?

Батя потеснился от края лавки, дабы подружке было сподручней усесться. И махнул рукой, требуя тащить выпивку с закуской для притащившейся к ним старой ведуньи по прозвищу Отрыжка.

Кое-кто ещё помнил муженька этой горькой вдовицы, что некогда навёл шороха на державных путях-дорогах. И был зарублен, утащив с собой на тот свет не менее десятка дружинников. В правдивость этой сказки кто верил, кто не верил. Но хитрющую старуху разбойничья братва куском не обносила – невместно так-то крохоборничать.

Да и Батя, зная её покойного супруга не понаслышке, благоволил к бабке. Величал её не иначе, как по имени: матушка Благойла свет Вуколова дочь. Юган, почитая себя человеком неглупым, умышленно следовал примеру старого разбойника. И сам почитал старушку, и ватажникам своим не дозволял ни единого худого слова в её сторону.

– Прими, матушка Благойла, – усевшись, выложил он на стол кошель.

Аж с тремя десятками серебренников.

– Благодарствуй, сынок, – со всей серьёзностью поклонилась ему бабка, чудом не путаясь в тряпье, навёрнутом на ней в три слоя. – Дай боги тебе удачи.

Молвила и, отставив к стеночке довольно внушительную клюку, плюхнулась рядом с Батей. Что возвышался над ней чуть не на две головы.

– Сыта ли Благоюшка? – добродушно вопросил тот.

– Поклевала, – степенно ответствовала Отрыжка, сложив ручки на груди.

И вся-то она была махонькая, сухонькая, морщинистая. Однако следы былой красоты и ныне не оставили её личика с большими голубыми глазами, высоким лбом и острым подбородком. Юган слыхал, будто Батя холостяковал из-за неё. Хоть и был на десяток годков помоложе. Будто по смерти её мужа набивался к Отрыжке в супружники, да та не захотела. Они, почитай, и жили-то на два дома, держась друг за дружку крепко-накрепко.

Что их там связывало, неведомо. Да только Юган знал: если захотят, то расскажут, а нет, так клещами не вытянуть. Он довольствовался тем, что к нему бабка благоволила. И отнюдь не за его щедрые подачки – нищетой от неё лишь попахивало, а на деле той нищетой и не пахло.

Батя плеснул в малую чарку лучшего южного винца, и чинно поднёс старой подруге. Та столь же чинно приняла её и откушала любимого лакомства со всем своим удовольствием.

– Что скажешь, Благоюшка? – слегка насторожённо осведомился Батя, дождавшись, покуда та не закусит винцо ломтиком розовой буженинки.

– Это не выкуп, – с размаху залепила божья старушка в разбойничьи лбы.

– Уверена? – недобро сощурился Батя.

– Не кобенься. Ты уже и сам унюхал, чем это дело воняет духмянственно, – промяукала Отрыжка, примериваясь к самогонке.

– Тайной управой? – позволил себе вмешаться Юган, как лицо больше всех заинтересованное.

– Державники своих гостей такими кандалами не радуют, – возразила старушка. – Их так выкобениваться сроду не тянуло. Уж я-то знаю. Наотведывалась их кушаний до отрыжки, – едва ли не ласково усмехнулась она и указала на лежащий рядом кошель: – Я на них и грошика от твоих щедрот не поставлю. Товар свой купчик с боярской мордой вёз тому, кто на такие кандалы расщедрился и не обнищал. Девчушечку везли из запредельного далёка. На всей нашей обширной земле таких языков не водится. Даже в южных землях, где черноглазых морд полным полно. Понятно, что она ещё израстётся и личиком переменится. Тогда и судить можно, что за народец её породил. С таким-то образом дивным.

– Девка красивая, – пожал плечами Юган. – Не спорю. Но чего ты там особо дивного увидала, убей, не пойму.

– Не о том думаешь, – задумчиво пробормотала Отрыжка. – Заступать дорогу высокородным, себе дороже. Тебе конец, если дознаются, что она здесь. Загубят ни за грош. Не по твоим клыкам добыча. Слышь, Перай, чего набычился?

– Думаю, как жить дальше, – отмахнулся Батя суесловием, явно что-то надумывая на свою шею.

Бабка Отрыжка криво усмехнулась. И прикрыла глаза, погрузившись в собственные думки о крыше своей халупки, что дала течь. Да о новой перине, что купить руки не доходят. Такую покупку запросто не проделать: у всех на виду да в урочный час. Домишко у неё лишь с виду убогий. А как внутри обставлен, Благойла свет Вуколова дочь дозволяла видеть лишь надёжному другу Пераю. И боле никому.

Таскаться же с периной ночью – а хотелось-то побольше да попышней – Отрыжка бы не сумела, добавь ей хоть десять пар рук. Спина пополам треснет. И сдохнет скорбная нищенка прямиком посередь улицы под боярской периной – смеху-то!

А нынче в той перине уже и нужда крайняя: малую пленницу нужно устроить по-божески. Пусть там и матушка у неё где-то жива, и батюшка, а всё равно сиротка. Родителей её днём с огнём не сыскать. Если только какое-то чудо вдруг не нагрянет да не поможет.

Хотя – по совести говоря – такого чуда Отрыжка не желала всем-всем-всем нутром до самого донышка. Уж так-то ей глянулась случайная девчонка, что ни в жизнь не отдаст она родную внученьку в чужие родительские руки – вот и весь сказ!

– А ты чего прижух, потрох благочинный, – внезапно опомнилась она, открыв глаза. – Чего задумал? Или сам на мою малую облизываешься? Давай-давай. Вот прихватят тебя с ней, да натянут кобчик на плечи твои могучие. И станешь шкандыбать коротышкой наизнаночным. То-то посчитается с тобой ворьё малохольное – до отрыжки. Каждый день соплями кровавыми умываться будешь.

Батя покосился на грозящую ему подругу. И вздохнул глубже некуда:

– Шла бы ты домой. Тебе в наши-то дела лучше не мешаться.

– А вот те хрен, – ласково пропела Отрыжка, цапнула клюку и поднялась, опираясь на неё больше напоказ, нежели по нужде: – Пока не поклянёшься, что лапы к моей малой тянуть не станешь, с места не сдвинусь. Слышь, хлюзда вислоухая? Клянись, давай! Не задерживай. Моё дитятко вот-вот проснётся. А бабка уметелила невесть куда. Испугается, да, неровен час, уползёт из дому. Не бери греха на душу! Не заставляй убивать тебя образом наикровавейшим.

– Дожили, – досадливо поморщился хозяин, озирая через плечо разбухающую пьяным гомоном харчевню. – На слово приличному человеку уже и не верим. Всем клятвы подавай.

– Перестарался ты с благочинием, – ехидно посочувствовала старуха. – Глянь, уж скоро засочишься благостью-то. И как при таких-то неподходящих изъянах грабежами простодушными промышлять? Того и гляди, задницу надвое порвёт.

– Ты чего расквакалась? – удивился Батя, став невозмутимей покойника. – Чирей в ухо залетел? Ишь, оживилась, труха жёванная. Ну, куда я её отымать стану? Ополоумела? На кой мне такая докука? Иди уже. Материнствуй себе на радость. Хотя, какая уж в твои-то лета радость от сосунка несмышлёного? Для материнства косточки крепкие нужны! Сдохнешь ведь, перенапрягшись. Вошь ты обморочная! Осиротишь меня неосёдланного! – уже нарочито громко вопил хозяин харчевни в спину бабки.

– Тебя седлать, только народ пугать! – в тон ему заверещала Отрыжка, шествуя к двери. – Как медведя шатуна, рогатиной обласканного! – закончила она притворно лаяться под гулкий ржач и выскользнула за порог.

Отделавшись от оскомины в лохмотьях, оба разбойничка выпили. И принялись мозговать, как им без помех и коварных последствий избавиться разом от дюжины ватажников Югана. Чай не гуси перелётные: по своей воле не улетучатся. Выпускать же изрядно поддатых мужичков из харчевни, было сродни всенародному объявлению: мол, девчоночку чудную обрели. Мол, золота с неё сняли целый воз. Да боярина, что её тайком куда-то тащил, укокошили. И вся слава – с топором по шее – заслуженно причитается Югану.

– Бабулька серебро позабыла, – в рассеянной раздумчивости заметил тот, приподняв над столом кошель за петельку шнурка. – Отец, а это что?

Изучив за долгие годы все ухватки своей подружки, Батя мигом сообразил, что она подсунула под кошель. И осторожно подобрал туго свёрнутую тряпицу.

– Чего там? – всё также рассеянно процедил Юган, поигрывая звенящим кожаным мешочком.

Батя трепетно развернул тряпицу и удовлетворённо сощурился:

– Уловка там лукавая. Плутня бабская криводушная. Но нам сегодня очень даже подходящая. С души воротит, да жить-то пока ещё не разонравилось. А потому придётся нам с тобой ненадолго помереть.

– Помереть? – недоверчиво переспросил Юган. – Кому нам?

– Всем, кто тут есть, – слегка развернув башку, старик покосился на гудящую за спиной трапезную.

– Это верно: помирать всем придётся, – махом сообразил Юган, о чём речь, однако и бровью не повёл, скучающе теребя кошель: – А то тебе не поздоровится. Заодно с харчевней. И как же парочка счастливцев выживет после той потравы? Там бабушка Отрыжка, случайно, милости своей не явила?

– Явила. Усердная наша. Всего добавила, что загодя приготовила, – Батя старательно разливал по чаркам остатки самогона. – Тот катышек, что невзначай тебе под руку подкатился, слизнёшь перед самой потравой. Но после винцом не увлекайся. Оно после яду так приложить может, что не одыбаешь. Копыта отбросишь. Глянь-ка, а вот и второй катышек живительный. Жалует тебя Отрыжка, раз жить оставляет.

Юган ничуточки не заблуждался насчёт правдивости старика. Это они со старухой оставили его в живых. Иначе валяться бы ему со всеми прочими в кровавой блевотине. Ишь ты, заботятся упыри благообразные.

А что? И вправду заботятся – одёрнул он себя за несправедливую насмешку. И ему – с младенчества сиротствующему – за те заботы богам бы молиться следовало. Да привычки нет.

Батя задумчиво уставился на прочие шарики: поувесистей да цветом темней. И сухо молвил:

– А этими катышками я винцо сдобрю.

– Людей-то не жаль? – задал Юган пустой вопрос.

– Жалко. Как без этого? – притворно вздохнул старик, замахнув последнюю на сегодня чарку. – Я ж не зверь. Так, – уже деловито забормотал он. – В самогон их бросать бесполезно. Только зелье зря попортим. Наше пойло ни одна лихоманка не возьмёт. Тут без винца не обойтись. А за те монеты, что винцо стоит, и через разрыв сердца помереть запросто. Однако же и от подношения драгоценного никто уж не откажется. А кто и запривередничает, так того мы вручную обрадуем.

– И твоих всех? – удивился Юган беспощадности хозяина харчевни.

Ибо старик заботился обо всех, кто у него трудился, не скупясь.

– Всех, – бесстрастно ответствовал тот. – Поздно милосердствовать. Они уж тут понаслушались, чего ни попадя. Прям, подарок великий державникам, как подвесят их на дыбе. Семьям пособим по смерти кормильцев, вот то на то и выйдет. Давай, собирай вкруг себя покойничков. Покуражься напоследок щедростью. А я пошёл распорядиться.

Утомившаяся, было, разбойничья гулянка, разом воспряла. Да и как тут не взбодриться, коли Юган проставляется с державной щедростью. Сам хозяин харчевни с пониманием и уважительностью не кружками щербатыми под дорогое вино оделил. Дорогими чарками – едва и насобирал-то. Даже десяток серебряных не пожмотничал выставить – оценил Юган основательность старика.

И с закуской знатной не поскупился: служки тащили из погреба всё самолучшее. Да сами же по слову хозяина разливали винцо. Дабы за него не хватались пьяные дрожащие лапы, и ни единой капли потравы не пропало задаром. Служки, понятно, успели украдкой пригубить, раз уж подвернулся такой случай. А девку-прислужницу с поварихой да поварёнком Батя угостил самолично. Успели им пересказать о последнем подвиге Югана, нет ли – старик не пощадил никого.

Вожак не без напряга ожидал каких-нибудь резей да боли в брюхе. Но пирующие с Отрыжкиной потравы даже икотой не разжились – не говоря уж о пене из пасти. Пили, жрали, будто до сего момента и не проторчали в харчевне битых полдня. Задирались и хвастали. А сами один за другим, как бы невзначай, опускали с устатку на стол головы. Засыпали разбойнички – и прочие, кто нынче подвернулся под руку неласковой судьбе – мирно.

Самого Югана тоже тянуло в сон. Но он держался, желая лично удостовериться, что всё прошло, как задумано. Когда за столом уж еле-еле возился пяток самых крепких гуляк, ему показалось, что в помутневших глазах Плешивого сверкнула догадка. Тот через силу заставил себя подняться и поплелся к двери – Юган не стал его останавливать. Загадал: коли выберется, значит, так тому и быть. Но Плешивый рухнул за три шага до выхода и боле не встал. Сам Юган сдался, когда последняя башка ударила лбом в стол.

Весть о том, что в харчевне старого Бати потравили всех – заодно с самим хозяином и его слугами – в мановение ока облетела всю столицу державной земли Антания. Тут не только свой же разбойничий люд – понаехали и державники из Тайной управы. Эти не оставляли без внимания никаких подобных странностей да чудес.

Скорбно голося, известная травница Отрыжка откачала лишь двоих: самого Батю да молодого разбойного вожака Югана. Поймать которого за руку державникам пока не удавалось. Верней, у них не было повода слишком стараться с этим делом. Ибо Юган меру знал, державную политику понимал верно и мзду на благо Антании вносил исправно. Среди разбойников мало, кто вёл себя столь же прилично, заслужив особое признание.

Хранивόй – старшѝна Тайной управы – неспешно обошёл трапезную, брезгливо сторонясь трупов. Был он невысок, худощав да редкобород. И страшен для Стольноградского ворья пуще батюшки Государя вседержителя вкупе со всеми небесными покровителями народа антанов. Ибо Храниво́й был до обидного умён. Хитёр же и вовсе уж для воровского люда оскорбительно. А всякие там покушения на жизнь отскакивали от него, как горох от стенки.

Правда, с последним бывалый державник нипочём бы не управился в одиночку. Ибо всеведущи лишь боги, а неуязвимы только вода с ветром. О его безопасности – пока ещё успешно – заботился ро́дный племянничек, что служил в той же Тайной управе десятником управской дружины.

Его старшѝна умыкнул из государевой охранной сотни. Сманивал долго и нудно. При том бесстыже употребил даже материнское влияние сестрицы, загнавшее десятника в тоскливый тупик безысходности. Государю вседержителю было чхать на то, сколько у него сторожей: от потери одного мир не перевернётся. Родная же сестрица только порадовалась, что сынок будет служить при дядюшке, набираясь ума-разума. Глядишь, и женится – обормот бесчувственный.

Словом, влетел парень, как кот на псарню. Мечталось добру молодцу в дружине повоевать, а его сунули в крысятник вонючий. Со всякой там шушерой подзаборной валандаться. Служил он честно. Но все знакомцы утверждали в голос: норов у Тайми́ра сына Велисава с тех самых пор вконец опаскудился.

Бирюк бирюком, и человека ему задавить, что сплюнуть. При его-то медвежьих плечах и бычьей шее. А при вечно мрачной морде на душевность с этим дылдаком потянет, если ты деревянный иль каменный. И это в семнадцать-то годков! Что ж с него будет, когда щенок заматереет?

Храниво́й закончил осматриваться и вернулся к стойке, отирая руки платочком. Он задумчиво уставился на подпирающего дверной косяк племяша и наставительно вопросил:

– Что скажешь?

– Подохли, – процедил Таймир, поигрывая ножичком.

– Давай не сейчас, – миролюбиво, но жёстко попросил старшина, разглядывая выставленные на стойку пустые бутыли из-под отравленного вина.

– Травили свои, – неохотно продолжил Таймир по делу. – Убирали видоков, которые могли донести. Наверняка из-за большой добычи, что взяли на тракте. Юган со своими только вернулся. Видать, его добыча кому-то приглянулась.

– Юган шёл западным трактом, – заметил Хранивой. – Вёл по найму обоз. И довёл его честно. За эти четыре дня на западе никого не пощипали. А если и было, так слишком далеко, раз новости до нас ещё не добежали. Юган бы оттуда никак не поспел и сторожем вернуться, и разбойничком погулять. Правда, третьего дня на южном тракте обчистили сулийцев. Но, и оттуда он бы вернуться не успел. Может, потом чего и вскроется, но покуда Юган чист. И от подозрений в разбое, и от подозрений в богатой поживе.

– Широко гуляли, – через силу возразил скучающий Таймир. – Может, он сболтнул чего лишнего? Опомнился и завалил всех скопом. Не разбирать же: кто тут чего слыхал?

Посчитав дело сделанным, парень зевнул. Дескать, не трудитесь, заставляя и меня потрудиться. Дядюшка заглянул в его ледяные серые глаза – стыда там не было. А радения во славу сыскного дела вообще отродясь не водилось.

Храниво́й хмыкнул и отправился в хозяйскую горенку, где на широкой лежанке маялись животами сам Батя и его приспешник. Оба осоловелые, оба с морды зелёные. И оба ни в какую не желали беседовать беседы, едва проблевавшись и готовясь к новому заходу.

Хрупкая да нарочито робкая старушенция – Храниво́й знал ей цену с наценочкой – пичкала страдальцев какой-то бурой дрянью. И щедро отвешивала оплеухи, если две пасти не распахивались тотчас по её указке.

– Доброго денёчка, Благойла, – безо всякой натянутости поприветствовал её старши́на и без приглашения уселся в хозяйское кресло с мягкой бархатной обивкой: – Не померли ещё?

– Камнемётом не прибить, – буркнула Отрыжка, грозно надвигаясь на жалобно моргающего Батю. – Разевай пасть, утроба тухлая! Покуда ещё добром прошу.

– Сказать что можешь? – не без сочувствия уставился на него старши́на.

– Найду отравителя, убью, – пообещал Батя, и в рот ему сунулась деревянная ложка с зельем.

– Знаешь, кого искать? – не особо надеясь на признания, уточнил Хранивой.

– Пока нет, – выдавил из себя Батя, сморщившись гнилым яблоком. – Подловили меня, старши́на. Одыбаю, всю землю взрою. Весь город торчком поставлю.

– Не перестарайся, – предупредил Хранивой и поднялся: – Если будет что, для меня любопытное, так не побрезгуй. Не убивай, покуда не познакомлюсь со злодеем. Не отниму его, не осторожничай. Твоё при тебе останется.

– Там поглядим, – скупо пообещал Батя под ругань скривившегося Югана.

Торжествующая бабка отёрла о его потную рубаху искусанную ложку. И щёлкнула недотравленного вожака в лоб.

– Всё выведал? – ворохнулась издёвка в глазах Таймира, который встречал дядюшку всё на том же пороге харчевни.

– Нет, – признал тот с полнейшим безразличием к его потугам. – И выведывать не стану.

– Что так? – племянничек почуял, что перебрал, а потому вежества в голос подпустил: – Дело изрядное, доселе неслыханное. А мы наплюём да забудем?

– И слыханное, и виданное, – отмахнулся старши́на. – Как не тужься, а ничего нового уже не придумаешь. Однако чую… Выйдем-ка.

Они вышли на хозяйский двор при харчевне. На высоком заборе висит пацанва, в широких воротах черно от любопытных. Дружинники Тайной управы лениво сидят в тенечке, зыркая по сторонам. Хранивой шагнул к колодцу, у которого не слонялось ни одной собаки. Плеснул в лицо из полупустого ведра на срубе и принялся поучать новика в сыскном деле:

– Разбойники тебе не хлам городской подзаборный. Среди них немало бывших дружинников. Или обозных стражников. Они на всё подряд, ровно псы голодные, не бросаются. Верняк просчитывают на сто рядов. Не толпой давят – умением да рассудочностью берут. Дельце, за которое можно потравить целую ватагу – да столь лихую – дерьмецом попахивает. И не из-под баранов тупорогих, а из-под волков немилостивых. А те волки из палат княжьих по следу ходят стаей – сам знаешь. И со следа не сворачивают, покуда в горло не вцепятся, да не разорвут. Мы с тобой, если старательно пошуруем, что-нибудь да отроем. А дальше-то что? Допустим, волкам кость бросим. Те обидчиков выследят, достанут, сожрут. Видаков – если те ещё по щелям где-то выживут – тоже разнюхают. И тоже сожрут. Кто останется?

– Мы, – мрачно бросил Таймир, кривя рот. – Да только руки у них…

– Так уж и коротки? – насмешливо упредил дядюшка его щенячью выходку. – Ты вон у нас в сотне государевой чуток пообтёрся. Не малец: семнадцать стукнуло. Да не дурак: на лету ловишь. Навидался боярской дури да жесточи. Неужто веришь, будто выстоим, если они в кулак собираться станут? Не все – куда им! А хоть бы и пяток ублюдков.  

– Прости, чушь спорол, – повинился Таймир. – Я понял. В этом деле мы не роемся. И знать ничего не знаем. Ты, дядька, на меня полагайся.

– Не полагался бы, не заручился бы твоей помощью, – вздохнул Хранивой, любуясь высоким да ладным племянником.

Своей семьи у него отродясь не было. Даже на стороне детишек не настрогал. Хотя погуливать и в молодости был не дурак, и нынче себе не отказывал. Шлюшек честных не жаловал – брезговал. А вот жён приличных, но гулящих, мимо не пропускал – если уж тем и самим не терпелось.

Одна у него семья: старшая сестра-вдовица да её детишки. Ну, племянницу-то замуж выпроводили, да и с глаз долой. А вот Таймир был его гордостью. Храниво́й поднимал его с пяти лет, заменив отца. Парень отвечал дядьке любовью с почитанием. Сколь бы рожу не кривил, сколь бы копытом не бил, а слушался. Мотал на свежевылупившийся ус муторную и насущную науку выживания.

– Всё, уходим, – покончил с обучением старши́на и махнул рукой.

Им подвели коней, и вскоре на широком дворе Бати от державников и след простыл.

Причём, простыл навсегда, чему, впрочем, никто не удивился. Батя, поднявшись на ноги, занялся харчевней, подыскивая новых служек из доверенных семейств. Юган тоже собирал новую ватагу, а это, как известно, дело непростое. Закрутившись, оба начисто позабыли про неведомую девчонку, с которой им толку ни на грош. Отрыжке, понятно, отдарились, но и только: бабка пропала.

Батя не сразу и уразумел: прошёл, почитай, целый месяц, а от подруги ни слуха, ни духа. Обеспокоившись, как-то вечерком он навестил её невзрачную избушку на самой воровской окраине. «Добрая» слава которой защищала Отрыжку почище державной дружины.

Та встретила его неприветливо. И попыталась выставить за порог. Но Батя тотчас позабыл о напускном своем благочинии: впёрся в дом бесчувственным тараном. Придирчиво огляделся. Плюхнулся на крытую ковром лавку и потребовал объяснений.

Благойла свет Вуколова дочь уселась рядом. И сумрачно наблюдала за копошащейся на половице малявкой. Та охотилась на кота, что пытался отвоевать себе нагретое солнечными лучами местечко. Но неугомонное дитя втягивало его в насильственную игру с тереблением хвоста. В глаза бросалась её рубашонка: не льняная или даже шёлковая, а из дорогой замши тончайшей выделки. Детвору сопливую сроду в такое не рядили.

– Добро, – наконец-то буркнула Отрыжка и пригрозила: – Скажешь кому, что тут увидел, так не посмотрю на любовь нашу медовую. Так и знай: отравлю, и не заметишь. Не убережёшься.

Батя крякнул, потеребил седую бороду, зябко повёл плечищами и согласился:

– Раз такое дело, СЛОВО, – выудил он из-за пояса нож и поцеловал лезвие.

– Яличка! Ягодиночка моя медовая! – покликала Отрыжка, не сдвинувшись с места.

И вцепилась в правую лапищу дружка обеими руками.

– Чего за имя такое диковинное? – удивился Батя.

– А, как мою лапушку кличут? – вместо ответа проворковала Отрыжка.

Темноглазая кроха выпустила из ручонки полосатый хвост. Глянула на бабушку и чётко, не исковеркав не единой буковки, произнесла:

– Ялитихайри.

– Этого уж мне сроду не осилить, – пояснила старушка. – Вот и кличу Ялькой. Откликается и ладно. Яличка! Солнышко моё пушистое. А, как мы с котиком играем? Кис-кис-кис! Как мы с нашим Хлюздиком-полосатиком играем?

Батя хмыкнул, но мысль о том, что Отрыжка свихнулась, так и застряла на полпути. Ибо на его глазах девчушка вдруг оторвала от пола попку, встала на карачки и…

Белёсая пелена, облепившая её, была непроницаема. Но, по очертаниям Батя дотумкал: что-то там с малявкой происходит не то. Недоброе что-то.

– Вот только вякни, – грозно прошипела Отрыжка.

И в его бок уперся её кулачок. Старый разбойник знал: там зажат крохотный – острей острого – ножик. Лезвие которого смазано ядом. И верил: подруга сделает, что вознамерилась, раз уж взялась грозить.

А дымка, меж тем, рассеялась. И перед опешившим гостем предстал… второй кошак! Один в один Отрыжкин, но раза в два крупней. Хлюзд – прозванный так за криводушие и повальное жульничество – подскочил и разорался. Его новоявленный собрат залепил скандалисту зуботычину, и Хлюзд позорно бежал.

– Ялька, поди ко мне, – преспокойно окликнула Отрыжка, выуживая из кармана домашнего сарафана леденцовую рыбку. – Глянь-ка, чего дам.

Громадный кот вмиг подлетел к бабке, на ходу обметавшись белёсой пеленой. Пяток ударов сердца, и вот уже на колени к Отрыжке забирается темноглазая шалунья. Да счастливо блеет при виде лакомства. Бабка усадила её поудобней. Прижала к груди и принялась оглаживать головку с опрятно сплетенными косичками:

– Вкусно, Яличка?

– Вкусно, – чирикнула девчушка.

И целиком загнала в зримо растянувшийся ротик слишком крупную для него добычу.

– Выходит, оборотень, – наконец-то, выдавил из себя Батя.

– Оборотенка, – призналась Отрыжка. – Затем на неё и охотились. А кандалы те золотые, видать, от обращения её удерживали.  

– На кой столько-то? – недоверчиво пробубнил старик. – Кота, небось, и за шею довольно прихватить, чтобы…

– Кота да, – оборвала его Отрыжка. – Да вот только намедни Хлюзд крысу притащил. Хотела, было, рушником его приголубить. А моя Ялька возьми, да обернись крысой. Огромной крысищей – меня аж подкинуло. Хлюзд – тот полдня в оммороке придуривался. А на другой день гляжу: в переулочке ребятишки ужика дохлого таскают. Выкупила его за медяшку, домой притащила.

– Да, ужом-то она из ошейника уйдет, – догадался Батя, уже оправившись и даже глянув на оборотенку с интересом.

– Ага. Уйдёт. А подрастёт чуток, так и волчицей перекинется. Да загрызет кого-нибудь нужного. А там уж мы и до медведя дорастём.

– Не! Медведя не потянет. Ей до медвежьих статей не дорасти, – весомо опроверг Батя и выудил из поясного кошеля узорный пряник.

Ялька взвизгнула и ловко зацапала подарок – старик только крякнул, поражённый быстротой её ручонок.

– Ты мне девку не балуй, – строго указала Отрыжка и вознамерилась, было, отнять подарок.

Но ушлая оборотенка порскнула с бабкиных колен, утащив добычу подальше от придирчивой радетельницы.

– Медведем у неё не выйдет, – повторил Батя, по-хозяйски разглядывая Яльку. – Вон кота она один в один на свой росточек сделала. Думаю, и крыса такой же была?

– Пожалуй, – согласилась Отрыжка. – Так, чего делать-то станем? Что-то мне боязно за неё. Не ровен час, кто-нибудь подглядит, как она перекидывается. Так прибьют же. Добро бы только меня, а то ведь и её…

– Учить станем, – оборвал Батя пустые сетования подруги. – Вот, как сможем научить всего остерегаться, так и защитим. С нас и спрос. Слышь, Ялька, учиться станешь?

Двухлетняя сопля на полном серьёзе глянула ему в глаза и твёрдо постановила:

– Стану.

И тут он отчётливо разглядел, как чёрные глазюки девчонки обрели цвет тёмной южной сливы. Но тут же сменились обратно от сине-красного до беспроглядно тёмного.

– А слушаться деду будешь?

– Буду.

– Вот и ладно, – довольно осклабился Батя. – Не тужи, мать, – сгрёб он своей лапищей безвольную руку Отрыжки. – Подымем девку. Подучим. А там уж, как боги повернут. Всё равно на всю жизнь не загадаешь: как оно там станется? Поживём, так и увидим. Ялька, собаку хочешь?

– Куда мне её?! – возмутилась хозяйка, всплеснув руками.

– Собаку, – попросила мелочь, умильно помаргивая на бабку.

– Нет! – отмахнулась та от подлизы, а поднявшему с лавки Бате пояснила: – От Яльки вон Хлюзд шарахается. Так то кот. Он тварь домашняя. А твоя псина на весь город хай подымет.

– Пожалуй. А от медведя и соседи разбегутся, – хмыкнул Батя и осёкся.

Оборотенка опасно призадумалась, услыхав про медведя. Надо бы последить за языком: чего при ней городишь. Но, старик был не лыком шит: заиграл девчоночку, закрутил, охмурил – та и позабыла про опасный трёп.

Возился он с ней до самой ночи. Отужинал. Дождался, покуда Отрыжка не уложила свою радость под добрую сказку. А после они сели рядком да стали думать их общую думу: как оборотенку уберечь.

Благойла-то не зря поселилась в этом клоповнике, где земля трещит от нищего многолюдья – тут днём с огнём не сыщешь нужного человека. У державничков здесь, понятно, свои лазутчики имеются. Но и те с пониманием к делу подходят: кого сдадут, а на кого и косо глянуть остерегутся.

Бабка Отрыжка – зараза известная. Знахарка знатная, хотя и не для каждого. Под крылом разбойного люда живёт, и про это всякий знает. Было дело, пытались как-то обидеть вдовицу разбойную. Так после не один десяток трупов прятали. С разбойниками не шутят – те шуток не понимают и не прощают. Так что сдавать кого-то из них – или близких им людишек – сродни попытке облобызать разъярённого волка.

Всё это так, но Батя верил лишь в себя. И в то, что судьба – сучонка блудливая – хвостом вертит, как ей в голову взбредёт. Полагаться на неё – последнее дело. А, стало быть, судьбой для оборотенки должны стать они с Благоюшкой. Не дали боги обоим детишек, так внучку подкинули. Со странностями – не сказать извратом – да всё ж девчоночку беззащитную.

И хрен их знает – этих богов – чего они хотят от старого разбойника? В какую петлю желают сунуть его буйну голову – раздумывал Батя, шагая по ночи к харчевне. А только неспроста всё это…

Он увернулся от брошенного ножа. Влип в дощатый покосившийся забор. И залёг под ним в лопухах, чутко выслушивая и вынюхивая ночные тени. Не ко времени – подумал раздражённо – вовсе уж некстати. Хорош защитничек! И защищать ещё не начал, а уж сдохнуть норовит.

С той стороны, откуда прилетел нож, доносилось хриплое дыхание да приглушённые кошачьи шаги. Батя выудил засапожник. Левой рукой нащупал в лопухах оторванную полусгнившую дощечку – пригодится чужое лезвие принять. Унял дыхание, изготовившись поохотиться на неведомого охотничка.

Он, было, примерился, как сподручней обрушиться на ублюдка, когда тот подал голос. И как подал! Завизжал дурным кабаном, подскочив и заметавшись. Нож Бати промелькнул в воздухе и утихомирил упырину. Следовало бы смыться от греха подальше, да любопытство взяло верх.

Обтерев и убрав засапожник, старик перевернул тело, ткнувшееся мордой в землю. Дрянь подзаборная, теребень, очёски человечьи – выругался про себя старый разбойник и сплюнул. Но тут углядел на грязной шее нечто странное. Уж кто-кто, а он-то знал, как выглядят змеиные укусы. Только не ведал, откуда те взялись. Змеи – животины мудрые, деликатные. Чужого вмешательства не терпящие. Не место им в замызганной городской сумятице...

Старик не услыхал, а почуял. Медленно повернул голову и обомлел: чуть не под самым его носом покачивалась голова такой здоровенной змеюки, что перехватило дыхание. Раздвоенный язычок почти касался его груди. Но Батя страшился ворохнуть даже ресничкой – не то, чтобы дёрнуть прочь со всех ног.

Здравых мыслишек не было. Да те и не понадобились: змеюку окутала подозрительно знакомая дымка. В которой на мгновение промелькнуло черноглазое детское личико. Промелькнуло и пропало вместе с туманом. А змея опустилась на землю и утекла в сторону Отрыжкиного дома.

Тут Батя выдохнул и выругался, бессильно оплывая плечами. Вот же зараза! Утолкали же спать, а она шляется! Отрыжка проведает, так, небось, вздует поганку.

Он опомнился, осознав: Ялька его выручила. Пошла…, тьфу ты, поползла следом, охраняя только-только обретённого деда от ночных татей. А всё равно нехорошо. Не дело ей шляться по ночам!

Старик хмыкнул, одыбав окончательно. Погрозил вслед исчезнувшей оборотенке кулаком и потопал дальше, фыркая под нос и укоризненно качая головой. Что-то их ещё ждёт, если Ялька уже сейчас такая ушлая да понятливая? Как бы им не обожраться с тех чудес… до кровавой отрыжки.

            Широкое подворье боярина Надослава Кре́пши расселось чуть не на пол улицы. Среди прочих именитых домов. Почти у подножия белого холма, что венчал кремль самодержца Антании. Никто уже и не упомнит, в какие незапамятные времена древние антаны облюбовали тот холм на перепутье дорог из всех прочих земель. Но с той поры вокруг кремля разросся огромный городище, что не знал удержу, ширясь век от веку.

И в самом его сердце красовались высокие каменные боярские хоромы. В три-четыре уровня. На верхних уровнях терема с просторными гульбищами во всю стену. На резных столбах под самую крышу. По лету на гульбищах за высокими перилами рассаживались бабы с девками, глазея по сторонам. А вокруг хозяйских хором гостевые палаты, и тьма всяких прочих дворовых строений.

Каждое боярское подворье само по себе малое городище, окружённое высоченной каменной стеной с заборолами. За ними по стене с утра до утра прохаживались охранники, поглядывая вниз на суетящийся народ. Или на пустеющую по ночи широкую улицу. На такую стену – в три-четыре человечьих роста – запросто не вскарабкаться. Да и ворота ей под стать. Больно уж крепки, плотно подогнаны, обиты железом, да подпёрты цепными кобелями.

            Нырша – прозванный так за пронырливость и ловкачество – с уважением оглядел ворота, что ради хвастовства стояли распахнутыми весь день. На дворе боярина Крепши ходила ходуном разлюбезная богатая жизнь. От которой городскому ворью отваливались чистые крохи.

Оно и понятно: не то, что в хоромы, а и на двор так-то запросто не сунешься. Хоть и народищу там толчётся несметно. Но, это лишь чудится, будто на дворе трётся, кто попало. Знают друг дружку псы да шавки боярские – от черномазой дворни до челядинцев из палат и охранных дружинников.

Стоит мелькнуть чужой роже, так враз в оборот возьмут: кто таков? И не только на дневном свету, а и в потёмках. Даже в Тайную управу сдавать не станут – боярин самолично решит: кого миром отпустит, а кого после и не доищешься.

            Нырша торчал напротив ворот не ради безделья. И не примеривался, как пробраться на боярский двор, стянув то, что плохо лежит. У него здесь имелся иной интерес. Отец с братьями велели высмотреть одну ловкую заразу, что намедни случайно попалась им на глаза. Да так, что глазам тем оба не сразу и поверили. Вот и турнули меньшого проследить за внучкой старого Бати,  которая неведомо откуда взялась годков пять тому назад.

Её и бабка Отрыжка внучкой кличет. А того быть не может! Ибо всем известно: так и не сошлась разбойничья вдовица с Батей, как тот её не уламывал. Где ж тут внучке-то объявиться, коли деток не было? Нескладуха.

Нырша пренебрежительно сплюнул. Утёр губы и вдруг напрягся: на дворе боярина кто-то шумнул. Трое конюхов – что вывели к высокому бескрайнему крыльцу двух осёдланных скакунов – заржали, явно кого-то подзуживая. Мол, гони её блохастую! Поленом её – паскуду! Шум со смехом и гиканьем докатился до серёдки двора, где Нырше уж всё видать, как на ладони.

Откуда-то слева туда выкатилась облезлая собачонка. Она ловко уворачивалась от дворни, пытающейся её приголубить палками. Не менее десятка здоровых лбов тщились окружить псину и забить ради пустой потехи. Но та уходила из-под шарахающих о землю дрынов с ловкостью малька на мелководье.

            А на крыльцо выплыл и сам боярин Надослав. Не побрезговал, вылез проводить высокого статного гостя в дорогой чернёной кольчуге и мягких тёмных сапогах южного кроя. Да при двух мечах, чьи рукояти торчали за плечами. И плащ, и штаны и наручи гостя тоже черней ночи. Лишь серебряная пряжка-скоба, крепившая на плече плащ, да такая же на поясе торчали бельмом на глазу.

Гость был ещё молод, но ста́тью тянул на зрелого мужика. Особо впечатляла его хмурая, грубая, будто вытесанная топором, широкоскулая морда. С тяжёлыми густыми бровями, вдавленными в череп серыми глазами и прямым перебитым носом. Коротенькая бородка скорей напоминала запущенную щетину, до которой всё не доходят руки. Как и до небрежно стриженной накоротко башки с торчащей, будто солома, светлой волоснёй.

– Таймир! – невольно выдохнул Нырша с щемящей злобой. – Падла…

Полусотник дружины Тайной управы пренебрежительно глянул на шутовскую охоту дворовых. Пожал боярину руку, будто равному, и сбежал с крыльца. Хозяин тотчас скрылся в хоромине, даже не приструнив струхнувших шкодников. Полусотник забрал у конюха повод. Но со двора пошёл пешком, а не вымахнул верхом, как оно ему привычней.

Опомнившись, Нырша бросил пялиться на ненавистного державника. И тут заметил, как собачонка сиганула за ворота на улицу. Где юркнула под гружёный мешками воз, пристроенный прямо тут же под стеной. Нырша рванул через улицу к возу, страшась не поспеть. И оттого дважды врезался в прохожий люд. Добро, хоть в мужиков, а не в баб. За тех одной руганью не отделаешься – шею намнут.

В свои двенадцать лет он был худ, но слишком долговяз. Потому-то, добравшись до воза, присел, дабы заглянуть под него. Глянул и поражённо отвалил челюсть: под возом заместо псины притаилась на корточках та самая внучка Бати. С виду годков семи-восьми. В пацанячьих штанах, сапожках и рубахе под пояском. Всё не дерюжное, а из тонкой замши, что носили лишь княжата с боярчатами. Только не цветной, а невзрачной серой.

Девчонка резко обернулась и попыталась вышмыгнуть из-под воза. Да Нырша успел-таки прихватить её за ногу и дёрнуть на себя. Паршивка зашипела и попыталась лягнуть его второй ногой. Но он зацапал и ту. Выезжая из-под воза на заднице, малявка всё шипела. А показавшись целиком, вдруг завизжала тоненько и пронзительно.

Нырша ринулся, было, заткнуть ей пасть, но тут и сам завопил от жгучей боли в плече. Его скрутило в бараний рог. Из глаз брызнули досадные слёзы. А над головой раздался знакомый ненавистный голос:

– Только дёрнись. Руку вырву.

Трижды проклятый Таймир швырнул его наземь и сверху придавил ножищей. А скукожившейся на заднице, малявке протянул руку и повелел:

– Поднимайся.

Эта гадина так вцепилась в его лапищу, будто тонула в омуте. И державник легко вздёрнул её на ноги

– Ты чья? – сухо осведомился он.

Девчонка – Нырша видал, изогнув шею – состроила столь горестную рожицу, что у любого слезу вышибет. Таймир купился – орясина тупорылая – и голос его помягчел:

– Напугалась? Не бойся. Он тебя больше пальцем не коснётся. Так, чья ты будешь?

Она лишь моргала жалобно да всхлипывала. А в чёрных глазищах у поганки ни слезинки. Да ещё одёжка из замши – кто на такую голос повысит, спутав её с уличным отрепьем?

Нырша резко дёрнулся, стараясь выкрутиться из-под тяжелой ноги. Но Таймира на мякине не проведёшь. Тюкнул его по затылку, и всё: беспамятство. Державник снял ногу с обмякшего тела и присел, подтянув к себе малую. Погладил по необычайно светлой – при таких тёмных глазёнках – головке. По красиво уложенной на макушке корзинке из пепельных косичек.

– Погоди, – сказал он.

Поднялся и шагнул к невозмутимо торчащему посередь улицы коню. Сунул руку в седельную суму. Покопошился в недрах и выудил большой сахарный леденец. Обернулся…

– Дак, вроде была малая, – подтвердил ближайший к нему зевака. – Тока-тока туточки торчала. Ан пропала.

– Вроде под воз шмыгнула, – поведала державнику рыхлая баба, которую аж распирало от любопытства.

Таймир присел – из-под воза на него пялилась та самая собачонка, что гоняли дворовые боярина Крепши. Она бездумно зыркнула на присевшего воина. И принялась выкусывать блох с тощего бока. Баба, отправившая державника под воз, вытаращила глаза. Клялась и божилась, что девка туда залезала. Но полусотник её уже не слушал – он тихохонько присвистнул. Огладил подошедшего коня, с ленцой взлетел в седло и двинул прочь по улице под ядрёный хохот зевак.

Те лезли под воз любоваться на псину. И зубоскалили, раздразнив услужливую бабу до визга и кулачной расправы над особо рьяными насмешниками. Ныршу же двое дружинников привычно распяли промеж двух коней и потащили вслед за полусотником. Собачонка, дотоле спокойно взиравшая на веселье публики, вдруг проскользнула сквозь лес ног. И потрусила за всадниками.

– Ты глянь: сюда за нами припёрлась, – добродушно усмехнулся дюжий дружинник средних лет, швырнув скулящего Ныршу в лапы двух равнодушных надзирателей Тайной управы. – Таймир велел его в самоу нижнее узилище. И не кормить. Воды плошку и света не давать.

Он спешился. И присел на корточки, протянув руку к виляющей хвостом псине:

– Ну, чего тебе, умильная?

Худая серая собачонка мотнула башкой… и вдруг поднялась на задние лапы. Поджав передние, она закрутилась вокруг себя, слегка покачиваясь. Но удержалась аж целых четыре оборота. На этакое диво подтянулись поглазеть прочие дружинники, ошивавшиеся во дворе Тайной управы. И началась потеха.

Оделяемая кусочками всякой всячины собачонка снова кружилась. После прыгала через дворовую лавку и даже ходила на передних лапах. Да таскала затейникам всё, чего бы те не швыряли, требуя принести обратно. Ещё и отдавала с поклоном, будто опытный служка из харчевни.

– Видать, у лицедеев жила, – определил кто-то, оглаживая игреливую псинку. – То-то ловко выкаблучивает. На загляденье.

В конце концов, она с полным правом заслужила дозволение забраться в дружинные покои, где отдыхали её почитатели. Отобедала с ними и скромно притулилась в уголку на хламье. Свернулась там и заснула. Вскоре о ней вообще позабыли, отправившись вершить службу.

Спустя несколько часов Таймир стоял в пыточной, что располагалась на первом уровне подземной части управы. И сумрачно разглядывал разложенное на лавке тело паренька, прихваченного у подворья боярина Крепши

– Откуда? – холодно процедил полусотник. – Откуда в нашем подвале взялась змея? Что за бред?

Невысокий кряжистый лысоватый кат – великий мастер пыточных дел и казней – был умудрён во всем, что касалось смерти. И причины её определял на раз – не верить ему доселе повода не было. Кат и сам поразился, когда обнаружил, что эта уличная голытьба сдохла под приглядом его радивых подручных. Причём, от укуса змеи – точнее быть не может. Опытный кат не удовольствовался осмотром тела, а залез в потроха и удостоверился: змеиный яд.

– Гляди: вот сюда она куснула.

– Вижу, – согласился полусотник при виде двух точек на вспухшей пятке.

– Ты глянь, как ногу-то разнесло, – деловито ворочал мертвяка дотошный кат. – Аж по самы яйца. Пятна вон по коже. То жилы полопались, и кровь наружу пошла. И тут вон тоже, – сунул он руки во вспоротое брюхо, будто в суму. – Вишь, на печенке пятна? И в грудине на дыхалках пятна крови давленные. Это тебе не наша лесная гадючка. Пакость мелкотравчатая. Так травануть под силу только южным змеям. Там они здорово ядовиты.

– И что же? – изогнулась бровь на каменном лице державника. – Живого места нет, а он даже не вскрикнул?

– Разок вякнул, – пробасил один из подручных. – Да тут же и заглох. Мы и не чухнулись. Мало ли чего? Может, крыса тяпнула?

– У него глотка вспухла, – вздохнул кат, вытирая руки о тряпку на плече. – Задохся скорей, чем понял, что подыхает. Вот такие кренделя.

– Едрен, откуда здесь змея?

– Я тебе что, ворожея? – пожал плечами кат. – Или сомневаешься? Так мои парни вдоль узилищ всё излазили. По всему нижнему уровню. Следы её повсюду: откуда приползла, куда после делась. Так вот, приползла гадина прямиком сверху. Откуда-то из служилых покоев. А вот откуда, не понять. На деревянных половицах следов не разобрать. А сгинула она через отдушину в подклете. И дальше через двор к воротам. А на улице, понятно, ищи её свищи. Вот такие кренделя.

– Из покоев, – задумчиво повторил Таймир, глянув на потолок пыточной. – Прямиком на нижний уровень с узилищами. А по дороге преспокойно миновала два других уровня. И среди шести узилищ змея избрала одно. С этим ошмётышем, – кивнул он на мертвяка. – Может, змея порыскала по сторонам?

– Не, прямиком к нему, – твёрдо уверил подручный ката. – Будто нюхом почуяла, где его искать. Так и пёрла, никуда не сворачивая.

– Что за любопытная змея? А, Едрен? – скривился державник, нехорошо прищурившись на расхристанное тело. – И этот уже ничего не скажет. Отчего мне кажется, будто ему рот заткнули? Чтобы лишнего не выболтал.

– Скажешь тоже, – отмахнулся кат. – Где это видано, чтоб змею заставили под свою дудку плясать? Тварь-то безмозглая. Чего бы там в сказках не плели. Вон вчера тут собачонка приблудная отплясывала. Так собаки – животины смысленные. Они вон и слова понимают, и знаки всякие руками. Разумны, и не поспоришь. А змеи, ровно, как и лягухи, и ящерки, куски мяса безмозглые. Не, приручению гады не поддаются – ты в эту сторону даже не смотри. Толку не будет.

– А колдуны? – не сдавался Таймир. – Заклятье наложили и…

– Тут я тебе не советчик, – покачал головой разумник кат. – Только сдаётся мне: для заклятья нужно, чтобы жертва понимание имела. Вон даже на собаку, как я слыхал, заклятье наложить трудно. А то и невозможно. На кошек точно невозможно. А ты на змеюку захотел.

– Так что ж, случайно? – процедил Таймир, явно не желая смириться с доводами старшего и уважаемого им товарища.

– Ты, слышь-ка, с ведунами переговори, – посоветовал Едрен. – Хотя, чего они о нашей жизни знать могут? В городе-то не живали. А лесные умения нам тут без надобности. Хотя… В воровском углу бабка Отрыжка ворожбой славится. Врут, поди. Но травница она знатная. А, стало быть, и умом не обижена. Сходи, коль зудит. Мне же добавить нечего.

Полусотник кивнул в знак признательности. Развернулся и потопал наверх в служилые покои. На доклад старшѝне Тайной управы.

Дядька Хранивой сидел за своим столом. И что-то писал на бумаге, что везли в Антанию купцы из Харанга. Из королевства, которое занимало почти все западные земли до самой окраины известных пределов у безбрежного моря. В Антании бумаги не делали, оттого и была та удовольствием дорогим. Видать, дядюшка карябал свою писульку самому Государю вседержителю. Тому сама бумага без надобности – хоть на старой рубахе расписывай – но уважить его нужно.

Хранивой отложил работу в сторонку. И уставился на племяша до неправдоподобия светлыми глазами, вызывавшими оторопь у простого люда. Таймир уселся на лавку у стены. И поведал без обиняков всё, что увидал да услыхал в пыточной клети. Не скрыл и свои сомнения, ибо случай у них нынче особый, здравым рассуждениям не подвластный.

– Отрыжку знаю, – чуток поразмыслив, сказал Хранивой и плеснул в кружку квасу: – Бабка и вправду умна преизрядно. Было дело, и меня от смерти уберегла. Наши-то лекари только ручонками разводили. Да жрецов звать советовали, дабы правильно сдохнуть. И чего мне тогда стукнуло Отрыжку позвать? По сей день не пойму. Но позвал. И сижу тут живой невредимый. Я ей до скончания века обязан… Ладно. Хватит о том. О другом речь: сходи, порасспроси бабку. Не захочет разговаривать, так пошлёт, куда подальше – у неё не задержится. А вот если снизойдёт, ты можешь такого наузнавать, что не сразу и сообразишь: надо ли?

Дядька испытующе глянул в глаза Таймира. Но тот в споры не вступал за ненадобностью. Ибо твёрдо решил: к помянутой знахарке он сходит. И дело это мутное просто так в покое не оставит. Ушлый пацан, прихваченный у подворья старинного дядькиного друга – боярина Крепши – обычное затрапезное дерьмо. А вокруг него что-то нечистое творится. Может, и вокруг всей его семейки. Сами-то по себе людишки негодящие, но ради них, выходит, колдовством озаботились.

 Таймир во всё колдовское не верил и на мизинчик. Но Хранивой ему втолковывал ещё по малолетству: пусть мне докажут, будто это есть, или этого вовсе не существует. А уж после можно и выводы городить. Боги там, волхвы, колдуны – Таймиру не посчастливилось узреть доказательства могущества хотя бы одного из них. Но, приняв решение отправиться к бабке Отрыжке, он как бы заранее поставил на колдовство.

Дескать, вполне возможно, что оно на свете есть. Надо только его отыскать. А вот уж если не отыщется, тогда и голову себе не морочить. Согласиться с тем, что змеюка та и вправду случайно к ним забрела. Со всеми своими закидонами.

– Откуда? – со зловещей лаской процедил Батя.

Сгрёб за шиворот внучечку и встряхнул её: не больно, но внушительно. Ялька шмыгала носом и болталась в грозной отеческой лапе бессловесным тряпьём. Но молчала, как полено – хоть на лучины её щепи!

– Отвечай, если дед спрашивает? – грозно насупился Батя, ещё разик для острастки встряхнув непутёвую мокрощелку.

Та, не говоря худого слова, обметала себя знакомой пеленой. И через миг в отеческой руке, поджав уши, задёргалась серая в пятнах рысь с глазами цвета тёмной сливы.

– Во, видала? – сунул ей Батя в нос увесистый кукиш и накрепко вцепился в мохнатый загривок: – Вот только мне тут поцарапайся. Зубы-то назад Отрыжка вставлять не умеет. А ты у меня без зубов такой красавицей станешь – хоть вой! Одна с тебя польза и останется, что шкура на воротник.

Рысь замерла. Недоверчиво покосилась на деда – тот многозначительно прицвиркнул и криво ухмыльнулся. Рысь повела длинным ухом с кисточкой. Мол, говори, деда, слушаю тебя со всем вниманием.

– Во! – ткнулся ей в нос второй кукиш. – Давай, вертайся в человечью шкуру. Я ещё с кошками облезлыми бесед не разводил. Много чести, засранка. Туды тебя!

Через три удара сердца в его руке висела горестно моргающая внучечка. И плаксиво кривила ротик.

– Во! – третий кукиш обстоятельно разъяснил, где Батя видал её кривляния. – Откуда взяла? – ткнул он её носом в три цветных блестящих гранёных камушка, лежавших на краю стола.

– Украла, – со вздохом человека признающегося, но отнюдь не раскаявшегося, поведала Ялька, невольно почесав задницу.

– Ага! Чует, чем для неё дело кончится! – обрадовался Батя.

– Нельзя, – помотала внучка взъерошенной головёнкой. – Слабых бить нехорошо.

– А красть всё, что плохо прячут?

– Их хорошо прятали, – озадаченно возразила оборотенка, вытаращив глазёнки. – Я всю ночь проторчала на крыше. А после ещё добывала…

– И чуть не попалась, – посерьёзнел Батя, выпустил ворот замшевой рубахи и погладил непутёвую по спине: – А попадись ты? Где б я тебя искал? И без того ублюдки Оглодышевы подглядели, как ты перекидывалась. Где и умудрились-то? Да они-то шелупонь мелкотравчатая. Задротыши неудалые. А возьмись за тебя кто покрепче?..

– Один уже никому не скажет, – потупившись, призналась Ялька, ковыряя сапожком дощатый пол харчевни.

– Упокоила, – без укора или сожаления догадался Батя. – Точно ли мёртв?

– Укусила, – подтвердила Ялька. – Влезла змеей в управу и достала за пятку.

– В какую управу? – опешил дед.

– В Тайную, – с готовностью ответила оборотенка, не имевшая привычки лгать.

– Вот же… дура, – обессиленно простонал Батя, уложив руки на стол и вперившись перед собой тяжким взглядом.

– Де-еда, – затеребила его плечо Ялька. – Деда, я осторожненько. Меня ж никто не видал. Я точно знаю: никого не встретила, ничей запах не почуяла. И взгляд тоже.

– Ага, – едко усмехнулся тот. – И следы за собой замела. Да письмецо на мертвяке оставила.

– Зачем?

– Так с разъясненьицем: откуда в Тайную управу забрела змея. Да отчего сунулась не к первому встречному, а прямиком к Оглодышеву отродью. К тому самому, что наложил на тебя лапу при всём честном народе. Нынче же Хранивой наведается к самому Оглодышу. Не погнушается. Старшина любит всякие загадки. Хлебом не корми – дай порыться в чужом дерьме.

– Деда, тогда я к нему сбегаю? – виновато засопела Ялька.

– К державнику?

– Не, к Оглодышу, – вытаращилась она, опешив от столь нелепого подозрения. – Покуда не рассвело, державник-то к нему не сунется. Чего ему там ночью делать? Он, может, ещё и Ныршу-то не видал? А, если и видал, пока не смекнул, отчего тот помер.

– И видал, и смекнул, – поднимаясь, отрезал Батя.

Он открыл дверь своей горенки, проверил: не подслушал ли их кто? А после принялся обряжаться в тёмную разбойничью одежу.

– Деда, может, я сама? – решительно влезла Ялька в его размышления. – Меня-то кто заметит? А ты вон у меня какой большой. И старенький.

От запущенного в неё стоптанного сапога оборотенка увернулась – она и от брошенного ножа-то уходила с завидной лёгкостью. Дед вроде бы мрачно помалкивал, но Ялька просияла: раз бросается, стало быть, не сердится. А все его грозные взгляды да игра в молчанку лишь дань наставлениям бабки: не портить ей девку!

Деда её и не портил: вон какая она ладная да учёная. А что тоща, будто палка, так это из-за её нездешней породы – так говаривала Отрыжка. Мол, время покажет: где и как у внученьки повылазит да округлится.

Оно ж должно округлиться? Иначе, как же ей понравиться этому… этому … Охохонюшки!

Ялька тряхнула головёнкой, но мужской навязчивый лик не пропал – засел там, будто жук под корой. Она ничегошеньки не знала о той самой породе, которой принадлежала с рождения. И не могла знать, ибо первое, что помнила в жизни: деревянный ящик да ужасные золотые цепи. А ещё большой корабль, что плыл и плыл по морю без берегов. Плыл бесконечно долго. И она бесконечно долго смотрела на тяжёлые сумрачные волны, когда её выносили наверх подышать чистым воздухом.

 Но откуда-то из неё самой в голову порой заползали нужные знания о таких, как она. Этим выползунам Ялька верила. Всё, что они ей нашёптывали, после свершалось: точь-в-точь. Вот и нынче она узнала про себя нечто новое. Новое и неотвратимое. Тот державник, что спас её от зловредного Нырши, есть Ялькина судьба во веки веков. И никого она уже до себя не допустит. Не сможет, как Отрыжка уже никогда не сможет омолодиться. А дед Батя…

– Прочисть уши, убогая! – окликнул тот, запихивая в пояс последний узкий ножичек. – Дрыхнешь? Заварила кашу, а теперь раскиселилась? Чего мордаха такая горестная? Небось, стыдобственно со старым дедом прогуливаться? На кобелей смазливых уже облизываешься, сопля жидкая?

– Не, на кобелей нет, – честно захлопала ресницами Ялька, прыгнула к деду и уцепила его за руку: – И не думала даже. А теперь и подавно поздно.

– Это, почему же поздно? – насторожился, было, Батя, помятуя, что у оборотенки всё, не как у людей, но спохватился: – После пожалишься. Вот-вот рассветёт. А мы всё на месте толчёмся.

Ночной сумрак уже тронула утренняя сероватая хмарь. Но воровской угол Стольнограда дрых без задних ног. Натрудившийся, нагулявшийся за ночь местный народец притомился. И расползся по своим халупам – славное времечко для нечестных дел против нечестивцев.

Батя, прикрыв седины наголовьем обтрёпанного длинного плаща, уверенно шагал по кривым улочкам да ущербным переулочкам. Рядом трусила невзрачная поджарая собачонка. Она отчего-то не крутила по сторонам башкой и не принюхивалась к предутреннему холодку. Увидал бы кто, мог и подивиться. Да только редких неугомонившихся бродяг они обходили стороной. А то и пропускали мимо, укрывшись за покосившимися щербатыми оградами.

Дом Оглодыша, заросший лебедой с крапивой, торчал за высоким крепким забором. Его хозяева справили совсем недавно. Калитка, понятно, накрепко заложена. Собачонка ещё в нескольких шагах от неё легла на брюхо и пропала с глаз. Здоровенная змея скользнула в дыру под оградой. И вскоре во дворе тихохонько заскрипело деревом о дерево.

Калитка приоткрылась, сонно скрипнув. Батя протиснулся на двор, не рискнув распахивать певучую сторожиху, которой нарочно не смазывали петли. Кто её знает: что она дальше запоёт? Змея дождалась его и скользнула в распахнутый продух, что опустился вместе с осевшим домом и лёг на землю. Дверь изнутри Ялька открыла не сразу. Поначалу слила из масляной лампы всё, что там нашлось, и смазала дряхлые петли.

По правде сказать, в одиночку она бы управилась с тремя спящими мужиками куда, как быстрей. Либо покусала, либо влила куда-нибудь бабкиной отравы. Но, дед твёрдо постановил: только резать. Отравой он пять лет назад уже нашумел, когда в его харчевне потравили всех сидельцев. И напоминать о том державникам Батя не торопился. Змея их тоже успела переполошить. Так чего ж рисковать понапрасну?

Зато добрый ножичек – дело в воровском углу столь обыденное, что никому не интересное. Оглодыш и сам падаль падалью, и сынки под стать – кто ж удивится их безвременной кончине от ножа?

Ялька зажгла свечу. Старый разбойник знал своё дело: скоренько оценил, кто, где валяется – прямиком на полу в куче рванины. Примерился и в единый миг перерезал все три глотки. Оглодыш успел распахнуть глаза и узнать Батю. Даже тщился привстать, зажимая рукой рассечённое горло. Но с хрипом саданулся затылком об пол и заелозил, подыхая. Случайно открывшаяся псу тайна оборотенки упокоилась вместе с ним.

Во дворе Батя не осторожничал со своими следами: для них были надеты новые сапоги. А вот змеиный след он затёр. Потом перелез через ограду за домом на другую улочку. Та привела разбойную парочку на пустырь. Там у костерка жались друг к дружке трое бродяжек, не раздобывших монет для ночлега под крышей. Они обернулись, когда услыхали на краю улочки собачье рычание да возню.

Присмотревшись, все трое рванули выручать сапоги, что нещадно трепала дурная псина. От брошенного камня та увернулась и с ворчанием унеслась прочь. А трое счастливцев схватились меж собой за новенькие щегольские сапоги с заковыристыми подковками.

– Носит вас по ночи, – ворчала отворившая им дверь Отрыжка, зевая во весь рот. – Угомона на вас нету. Ладно эта задрыга, а ты-то старый куда? За малявкой тянешься? Труха-то не просыплется? Пупок не развяжется?

Гундела бабка до тех пор, покуда Батя – обмытый да накормленный – не растянулся на широкой лежанке с периной. С одного бока к нему приткнулась хозяйка, с другого прилипла внучка. И маленькое семейство поторопилось прихватить на сон хотя бы чуток времени, что осталось до рассвета.

Таймир бродил по двору, распинывая мусор да камни: разглядывал следы здоровенных сапог. Слишком уж кричащие для такого дела – подумалось ему. Одни подковки чего стоят. Но иных следов – кроме Оглодыша с сыновьями – во дворе не было. Хранивой и кат, скоренько разобравшись с мертвяками, вылезли из дома со скучающе недовольными рожами. Столько понадеялись разузнать, а в итоге шиш с маслом.

И ведь как вовремя! Словно те, кто причастен к этой резне, знали, кого и за каким хреном ожидать. Таймир даже посочувствовал дядюшке, для которого любая загадка, не растрёпанная на ниточки, была словно колючка в заднице. Сам же он ожидал чего-то подобного. А потому и не удивился, и не подосадовал.

– И кому это дерьмо не в ту глотку пошло? – размышлял Хранивой, щурясь на поднимающееся солнышко. – Такая голытьба, как Оглодыш, рядом с серьёзными делами не пасётся.

– Видать, подсмотрели, чего не нужно, – выдал кат единственно возможную причину погибели никчёмного семейства. – Оттого и парня в узилище завалили.

– Давай! – досадливо поморщился Хранивой. – Разведи чудес с переборами. Про змей, натасканных на убийство. Про духов мстительных, да лешаков неопохмелённых. Осталось приплести русалок озабоченных. Да Горыныча сластолюбивого. Чем дальше в лес, тем ласковей шишиги. Едрен, не зли меня! А то залютую. Какого рожна я сюда пёрся с утра пораньше?

Все трое вышли со двора. Повдоль всей хозяйской ограды торчали дружинники да кони. И тем, и другим в этой улочке, больше похожей на щель меж заборами, было тесно. Повсюду – даже на трухлявых крышах – торчали местные зеваки. Они степенно рассказывали друг дружке дивные сказки о заслугах Оглодыша и его ублюдков, которые были вознаграждены так-то отчаянно. К дружине державников народ и близко не совался. Так что и разгонять пинками было некого.

 Старши́на совсем уж, было, собрался лезть в седло. Как вдруг из-за угла, откуда торчало с пару десятков мятых рож, выплыл старый Батя. Хозяин разбойничьей харчевни чинно вышагивал, ведя за руку внучку. Хранивой передал повод Таймиру и двинул навстречу старинному знакомцу:

– Доброго утречка, Батя!

– Доброго, – удивлённо приподнял тот седые брови и чинно склонил голову: – Чего это нынче за праздничек, если с утра такие гости?

– Ну, празднички у вас одни и те же. То резня, то мордобой, – насмешливо поведал державник, разглядывая девчонку в голубом сарафане до пят и с такой же лентой, повязанной вкруг русой головки. – Вот и сподобился увидать твою внучку. Хороша.

Ялька невольно фыркнула. Стоило ей сделать себе расплывшиеся бока, обзавестись курносым носом да круглыми щёчками, так сразу и попала в красавицы. А в кадке с водой ей показалось, будто она похожа на крестьянскую тетёху. Ту, что не бросает ковырять в носу и на свидании. Так нет, поди ж ты: раз пухлая, так сразу и красивая.

Дед с нарочитой гордостью оглядел её чужое, подменное, подсмотренное где-то на улице лицо. И степенно похвастал:

– Да уж, грех жаловаться. Девка у нас народилась знатная.

– Благойла-то, думаю, рада радёшенька? – то ли проявлял вежество, то ли к чему-то присматривался державник.

– Ты на сарафан глянь, – с усмешечкой пригласил Батя.

– Знатный, – похвалил Хранивой. – Такой и боярышне под стать. И княжне не стыдно носить.

Потупившаяся Ялька расстаралась: и румянца в щёчки подпустила, и глазоньки потупила. А в груди разбухало, неслось вскачь сердечко – она  всем телом чуяла на себе пристальный взгляд Таймира. При таком сильном волнении её чёрные глазки всегда становились сливовыми. Оттого и осмелилась она поднять их на спасителя, лишь уняв сердце.

Их взгляды встретились. И внутри разлилась жаркая сладость, прежде неведомая и почти невыносимая. Тут уж щёчки запылали и без понукания. А полусотник всё вглядывался и вглядывался в её лицо, словно силился что-то припомнить. С чего бы? Она ж обернулась в некогда встреченную, но давно позабытую девчонку.

А Таймир и верно ощущал какую-то невнятную тревогу. И поднялась та, едва он мельком скользнул взглядом по внучке хозяина харчевни. Девчонка вполне себе обычная. Таких пропасть. Но что-то в ней вызывало одновременно и озноб, и духоту. Он-то всё никак не мог выбросить из башки ту малявку, что пропала на его глазах у подворья боярина Надослава.

Было в той девчонке что-то, перебаламутившее всё в голове. И насторожившее сердце. Её глаза цвета тёмной южной сливы – что харанги с запада называют фиолет – то и дело стояли перед ним, как живые. Страшно мешали мыслям, путались в любое дело. Но Таймир был вовсе не против вспоминать их снова и снова. Как и худощавое личико, точёный носик, резные чёрные брови. Всё в случайной знакомице было каким-то тонким, нездешним и… манящим.

Мала ещё, понятно, да ведь годы-то бегут – не удержать. Не за горами то время, когда та девчонка вырастет. И вот тогда уж он…

Что он «тогда», Таймир не знал, и знать не мог. Но волнение крови было не унять. Может, дело в том, что ему уже двадцать два? И что матушка не зря его теребит с женитьбой? Так ведь нужды-то в женских ласках он не испытывает. Как и положено почтительному племянничку по примеру дядюшки навещает достойных жён не слишком внимательных мужей.

А те девки, которых всё присматривает ему матушка, навроде этой внучки Бати: всё при ней, да глаз остановить не на чем. Хотя, как раз её-то глазёнки что-то напоминают. Ни цветом, ни чем иным, а… Пожалуй, взглядом. Что-то в них промелькнуло, как вскинула их девчонка да глянула на него. А если уж по совести да от чистого сердца: ни до этой внучки разбойного деда, ни до той ускользнувшей девки ему дела нет. Всё сплошная чушь да ерундовина.

Вот он сегодня ночью прогуляется к рыжей купчихе…

– Ты чего? – удивился Батя, едва поймав выскальзывающую из кулака ладошку.

Ялька дёргала рукой, силясь её вырвать. И нешуточно пугала невесть отчего злой мордашкой. У Бати внутри всё опустилось: а вдруг выйдет из себя? Да обернётся прямиком на глазах державников. Прежде за ней такого не водилось. Оборотенка Ялитихайри спокойна да разумна не по годам. Однако сейчас она прямо-таки кипела от кем-то или чем-то разожжённой злобы.

Батя подхватил её на руки. Прижал к себе – в ухо ударил горячий шепоток:

– Уйдём! Ненавижу его! Он гадкий! Гадкий!

Разбирать, что ей ударило в голову, Батя не мог. А потому предложил:

– Ты, Хранивой, если чего спросить хотел, так зайди ко мне на досуге. А нынче у моей Яльки чего-то с брюхом неладное. Поспешу-ка я, покуда беда не стряслась.

Державник понятливо кивнул и пропустил старика топать своей дорогой. Затем влез на коня и тронул его вслед за племяшом. Нагнал и спросил напрямую:

– Чего это с тобой?

– Ты о чём? – сухо обронил Таймир, глядя перед собой.

– Чем это малая так тебя взбудоражила? Видал её где-то?

– Нет.

– Так с чего ты, мил друг, на неё так зыркал?

– Как так? – досадливо поморщился Таймир.

– Будто она тебе чем-то обязана. Да не поспешила отплатить.

– Напомнила мне кой-кого, – неохотно признался Таймир.

– Ту девку, что Нырша пытался прибрать к рукам? Понятно. А с той девкой, что не так? Запал на неё? Так вроде сопля ещё. Впрочем, всякое бывает. Можем и поискать. А там, глядишь, и с родичами её сторгуемся. Подрастёт чуток и…

– Ты в глаза ей смотрел? – внезапно спросил Таймир, оборотившись к дядьке.

– Батиной внучке? Ну, заглянул разок.

– Ничего не заметил?

Хранивой поразмыслил и признал:

– А ты прав. Что-то такое шевельнулось. С ходу так и названия не придумать. Чем-то она меня корябнула. Странная девка. Повеяло от неё чем-то… этаким. Не девчоночьим, что ли? Или мы тут с тобой вымудриваем с досады, что Оглодыша с его выродками прихватить не успели. Чего-то мы с тобой, племяш, упускаем. Чует моё сердце: происходит рядом что-то недоброе. И достанет оно нас с тобой до самых печёнок. А мы…

– Имею слово! – завопил, как оглашенный, встопорщенный паренек, выскочив из-за угла кособокой халупы на сердитой лошадке.

– Знаешь его? – удивился Хранивой тому, как дёрнулся Таймир.

– Челядинец Надослава, – подтвердил тот, подобравшись в седле подобно зверю.

Ехавшие перед ними дружинники прижали коней к ободранному заборчику. И посыльный протиснулся к державникам. Соскочил с лошади, отмахнул поклон и выпалил:

– Полусотник! Боярин мой Надослав Крепша челом бьёт!

– Чего стряслось? – нахмурился Таймир.

– К себе просит боярин. Немешкотно. Беда у него. Покража.

– Какая? – поинтересовался Хранивой.

– Не велел сказывать, – замялся посыльный, оглядываясь по сторонам.

– Когда? – спросил Таймир.

– Дак вчера. Как раз, как ты со двора съехал, боярин в кремль направился. Вернулся уже после закату. Лёг почивать. Да вдруг поднялся с лежанки и сунулся… Ну, туда, куда сунулся. А там-то и пусто. Всё, как есть, стырили. А место тайное. Про него лишь боярин и ведал. Да старый ключник. А прочие ни-ни.  

Посыльный не без труда развернул в узкой улочке брыкающуюся лошадку. Взобрался на неё и дунул к хозяину с радостной вестью: мол, Таймир сын Велисава тотчас будет.

– Ты смотри, как у нас всё выплясывается, – заметил Хранивой, понукая вздремнувшего, было, коня. – Девка твоя ненаглядная сидела под возом у ограды Надослава. Нырша отирался там же. И покража там же. Лишь семейка Нырши гниёт в собственной дыре.

– А почему ты пытаешься всё связать в единый узел? – вдруг заинтересовался Таймир. – Девка там могла и случайно оказаться.

– Ага. И под воз случайно забраться. Сам же говорил, что холёная, тонкокостная. Да и в замше дорогой выделки с ног до головы. У нас такие девки под возами лишь и шарятся. Сплошь да рядом. Больше-то им негде себя показать. Ты говорил, будто лицо у неё не наше? Так, может, южное чего-то в её кровь затесалось?

– Пожалуй, что, – призадумался Таймир. – Да ещё эти глаза её… фиолертовые. Сроду у людей таких не видывал. Будто и не живые вовсе.

Так они судили да рядили, пока не выкарабкались к торговым воротам. А оттуда уже пошли вмах вслед за дружинниками, что криками остерегали прохожих да проезжих не попасть под копыта.

Батя втащил Яльку в харчевню и тотчас уволок её в свою горенку. Повелел служкам, что домогались его с хозяйственными делами, убираться к лешему. Затем усадил внучку на лежанку, сел рядом и приказал:

– Говори. Только всё, как есть. Что у тебя с Таймиркой?

– Не скажу, – набычилась Ялька.

– А по рогам?

– Всё равно, не поверишь, – скуксилась она.

– А я поднапрягусь, – едко пообещал Батя. – Я чего только в этой жизни не повидал. Такому поверю, чего люди добрые и слыхом не слыхивали.

– Не скажу! – выпалила Ялька и сиганула с лежанки на пол.

Да позабыла дурища, что всё ещё торчит в сарафане. Перекидываться в зверя она могла лишь в звериной же коже. Потому и бегала только в замше. А нынче поверх неё натянула это тряпьё.

Батя схватился за подол сарафана и дёрнул на себя – рысь забилась, опутанная широкой тряпкой. Наружу лишь хвост да задние лапы. А дед уже прихватил сарафан у горловины и сгрёб его в кулак. Сколько ни тычься мордой в тот кулак – не вылезти.

Начала драть когтями тряпку, так тут же получила по заднице. На её вяканье и барахтанье Батя ответил новыми шлепками, так что Яльке пришлось перекинуться назад. Тут уж дед самолично выудил её из дурацкого сарафана и усадил к себе на колено:

– Угомонилась, задрыга? Я тебя в следующий раз на цепь посажу. Ты похихикай мне ещё! – ласково прихватил он внучку за тонкую шейку. – Знаю, что змеёй из неё выползешь. Так я тебя в кадку пустую суну. Будешь там мариноваться до посинения. И хорош мне тут барагозить! Давай, выкладывай: отчего весь сыр-бор? Опять память просыпается? Вспомнила, чего в глаза никогда не видела? Так, ничего страшного. Крепка твоя кровь, если в ней память такая верная. Ты рассказывай. Мало я тебе помог разобраться с твоей породой? Глядишь, и в этот раз помогу.

– В этот не поможешь, – вздохнула Ялька и прижалась к надёжной дедовой груди: – Ты не серчай, но тут я сама должна. Может, мне оно и вовсе примерещилось.  

– Ага! Видал я, как оно тебе примерещилось, – заворчал Батя. – С лица вся спала. Гадкий, я так полагаю, Таймирка? С чего бы? Навредить он тебе не успел. Наоборот выручил. Он парень-то неплохой. Нет в нём гнильцы. А что морда деревянная, так с кем не бывает? С чего ты его ненавидеть-то приспособилась?

– Не знаю, – пробубнила Ялька в дедову рубаху.

– А по жопе?

– Правда, не знаю. Чую, что принесёт он мне беду. А в чём та беда, не ведаю. Деда, – вскинула она лицо и заглянула ему в глаза: – Ты не домогайся. Могла бы сказать что-то путное, так сказала бы.

– И скажешь, – строго предупредил он, поглаживая свою радость по макушке. – Слышь? Как только сообразишь, что к чему, так сразу же. А то ведь возьму грех на душу…

– Не, ты его не убивай! – встревожилась Ялька. – Ведь не за что…

– Отец! – от души бухнул в дверь Юган. – Я взойду?

– Давай, – пригласил Батя.

Войдя в горенку и закрыв за собой дверь, вожак кивнул на драный сарафан:

– Воспитываешь? Это правильно. А то за девками не уследишь – они такого навыкаблучивают.

Он хитро подмигнул Яльке. Та фыркнула. И всем своим лицом показала насмешнику, какой он у них долдон.

– Уходишь? – уточнил Батя.

– Прямо сейчас, – кивнул Юган, вытаскивая из поясной сумы небольшой свёрток.

Яльку он привечал, и без подарочков не являлся. Она сползла с дедовых коленей, цапнула свёрточек и улизнула.

– Опять у нас беда, – тяжеленько вздохнул Батя.

И выудил из поясного кошеля три камня редкой величины и дивно чистого цвета.

– Мне бы из таких бед вовек не вылазить, – насмешливо оценил Юган, разглядывая на свет добычу одной ушлой маленькой плутовки. – У кого она это стырила?

– У Крепши.

– Хреново, – вмиг растерял Юган всю веселость. – Он мужик въедливый да зацепистый. Надослав их будет искать по всей Антании. Хочешь, чтобы я их сбыл в Сулии?

– За половину, – предложил, не скупясь, Батя.

– Щедро, – признал Юган.

– А на что они мне тут? Только в нужнике утопить. С обозами я уж не ходок. А тебе в самый раз. Дойдёшь с сулийцами до их земель, а там и сбагришь по-тихому. Обратно-то спокойно пойдёте?

– Да уж подрядились. Сулийцы большой обоз сбивают. Слёзно просили взять под свою защиту. Так что пошарить по дорогам на обратном пути не выйдет. Ну, да с таким-то кушем, – тряхнул он кулаком с камушками, – можно месяц-другой и честно пожить. А там глядишь, твоя внучечка ещё чего-нибудь натырит. Она у нас одна такую добычу тащит, что нам всем скопом в цене не перебить.  Мы её милостью уже год с лишком ни одного обоза на сабли не взяли. Всё её добычу сплавляем по чужим землям. Гляди, отец, – предупредил Юган, – как бы в Стольнограде буча не поднялась. Толстосумы наши, понятно, такие игрушки друг от друга прячут. Ну, так и они могут промеж себя сговориться. Тогда и прочухают, что у всех одна беда.

– Не каркай, – сумрачно одёрнул его Батя, впрочем, беззлобно и даже уныло.

– Не удержать? – понятливо посочувствовал Юган.

– Хоть привязывай! Как сорока: тащит всё, что ей в глаза блеснуло. Таскается ночами по крышам, вот и высматривает: кто, куда чего припрятывает. Оборзела, хоть убивай её. А драть рука не поднимается.

– Не тужи, отец, – положил Юган руку на широкое плечо старика. – Глядишь, и выкрутимся. Вместе чего-нибудь сообразим. На меня крепко надейся. Случись у вас тут беда, я вернусь и расхлебаю. При нашей с тобой нынешней казне и самого Государя не грех подкупить.

– Лёгкой тебе дороги, – благодарственно кивнул Батя и поднялся: – Пошли, провожу. Себя-то ты тоже соблюдай. В крайности не суйся.

Они вышли в заднюю дверь и тепло распрощались. Все кругом твердили, дескать, привалила старому Бате радость: внучка отыскалась. А то, что через ту приблудную внучку он ещё и сына обрёл, не ведал никто, кроме Отрыжки.

И кто там, на небе так путает людские судьбы? Иной раз по рукам бы надавать неумёхе! А бывает и так, что никакими дарами не окупить твоё счастье – подумал Батя и пошёл разыскивать уметелившую с подарком Яльку.

            Таймир неспешно шествовал по широкой купеческой улице к большому торжищу. Из-за вечной толкотни да суеты он не любил там бывать. Но дядька утверждал, будто подарки полюбовницам лучше брать здесь.

            Ибо на двух малых торжищах Стольнограда иноземных купцов почти не бывало. А у тех за бесценок можно было купить какую-нибудь затейливую заморскую дребедень, что смотрелась вполне дорого. Неча баловать полюбовниц – бухтел Хранивой, разглядывая очередные покупки племяша. Борзеть начнут, а там их уже не остановишь.

            Нынче Таймир баловал молодую жену старшего сынка боярина Обро́на. А уж по части зазнайства за красавицей Драга́ной мало, кто угонится. Всякими же тряпками да бабьими цацками избаловали её и отец с братьями, и муж: глупый да рыхлый, трусливый да заносчивый. По своей родовитости сидеть бы гонористому недоумку Якославу рядом с Государем вседержителем. Вместе с прочими высокородными  в боярском совете.

            Но молодой Государь дураков не терпел. А прочие бояре были только рады не допустить в совет наследника боярина Оброна. Уж больно редкий случай: избавиться от соперника бескровно и наверняка. Сам Государь Антании вырос умным да хватким – весь в батюшку. Так что Якославу до седых волос не вернуться в кремль полноправным державником.

            По чести сказать, тот и не стремился. Признавал лишь пьяные кутежи да охоту. Боярин Оброн нередко устраивал своему никчемушному наследничку трёпку. Оттого Якослав уезжал на охоту подальше от родительских хором, куда и перетаскивал свои гулянки.

            Красавица Драгана, по такому делу, не видела причин сушить красоту на корню, а тело в неудовлетворённости. Свекровка не вылазила от волхователей да ворожей, свёкор из кремля, муж из загулов. Она же страстно желала, чтобы и Таймир не вылазил из её постели. Но, тот был гостем редким и недолгим. А потому каждое его явление высокородная распутница и капризница встречала попрёками. Попрёки же скорей всего обламывают зубы на подарках.

            Большое столичное торжище гудело растревоженным ульем на три улицы вокруг. Прогуливаться по нему могли только хозяева крепких плеч да лужёных глоток – остальные протискивались. Но державнику, что служил в Тайной управе, путь расчищали беспрекословно.

             Таймир медленно продвигался вперёд, для начала выбрав крайний правый торговый ряд. И бросал цепкие взгляды в распахнутые ворота одноэтажных каменных лавок. Дядька по своей опытности моментально выхватывал из мельтешения и разноцветья товаров необходимое. Но Таймир этакой удалью пока не отличался.

            Ему приходилось то и дело останавливаться и заходить вглубь лавки для ознакомления. Был он человеком, не падким на выпендрёж и знающим себе цену. Потому первым делом предупреждал о том, сколько намерен выложить за любую чепуху. К тому же прославился своей хамской прямолинейностью и готовностью распускать руки по любому поводу. И почти не нарывался на попытки выудить у него хотя бы на один серебреник больше.

– Каспадин дьержавник! – поклонился ему купец-харанг, мигом выкатившись на широкий порог своей лавки. – Рад фас фьитеть.

– Доброго дня, – кивнул Таймир, заходя в чистую лавку, благоухающую какой-то сладенькой дрянью. – Антаоль, я слыхал, к тебе недавно пришёл обоз?

– О, та-та! – засуетился купец, услужливо помахивая рукой в сторону одного из прилавков, будто лебедь крылом. – Тут у мьеня мноко-мноко нофий тофар. Што фи катовы платить?

Таймир молча выложил на прилавок три золотника. Купец всплеснул руками: то ли радовался редкому в Харанге золоту, то ли рукоплескал расчётливой бережливости, столь редкой у северных варваров. И в отличие от варваров он не набросился на деньги, лапая их и пробуя на зуб. А поклонился и скользнул за прилавок.

Превосходно зная своего немногословного постоянного покупщика, почтенный Антаоль принялся выкладывать перед ним и выставлять товар. При этом коротенько пояснял: куда это цеплять, повязывать, накручивать или мазать. Державник скучающим взглядом скользил по женским штучкам, но купец знал: этот суровый молодой человек запомнил каждое его слово. И сделает выбор, как только иссякнут и сам продавец, и его товар ценой в три золотника. 

– О, каспажа! – радостно поприветствовал кого-то приказчик за спиной Таймира.

Ему в голову бы не пришло оборачиваться, дабы не нарваться на знакомую бабёнку, каких бы кровей и возраста та не была. Купец с неистребимым пониманием опустил глаза, заметив на лице такого значительного человека досадливую гримасу. И тут же удивлённо поднял их снова.

– Доброго дня, Гратинша, – с тихой мягкостью в голосе ответила покупщица.

И державник немедля обернулся. В другой конец лавки неспешно потрусила старушка, которую он узнал и со спины. Завёрнутая в причудливые лохмотья, бабка, тем не менее, имела весьма чистые руки с ухоженными ноготками. А под ободранным подолом виднелись весьма не дешёвые мягкие женские сапожки.

Более же всего человека неосведомлённого могла поразить её высокая клюка с суковатым крюком в навершии. И с широким серебряным обручем на ладонь ниже его. Таймир знал, что несколько раз находились придурки, которые по незнанию или по пьяне отнимали у старушки клюку. Мыслили прибрать к рукам тот обруч, в котором немеряно серебра. Правда, это было давненько, ибо о наказании, постигшем воров, нынче знал весь город.

– Доброго тебе дня, Благойла свет Вуколова дочь, – постарался изобразить приветливость Таймир, подходя к Отрыжке с тем самым Батиным приветствием, что было неизменно из года в год. – По здорову ли?

– Охренеть! – вытаращилась на него бабка. – Ты, милок, не заболел часом? Вон этому прилавку моё здоровье интересней, чем тебе.

– Хранивой тебя уважает, – нашёлся Таймир с причиной своего внимания.

– Он-то да, – задумчиво глядя ему прямо в глаза, подтвердила Отрыжка. – Да только тебе-то, что с того? Или он тебе повелел меня уважать?

– Он говорит: ты спасла его от смерти, – припомнил Таймир рассказ дядьки. – Я заходил к тебе несколько раз. Да всё застать не мог.

– Коль наведываться по два раза на неделе, так это уже не несколько. Это уже достал ты меня, милок, – насмешливо отбрила старушка. – Добро, хоть понял, что тебе не рады, да отцепился. А то бы мне пришлось в лесу землянку рыть. Два года в покое жила, ан нет. Выследил меня. Подловил.

– И в мыслях не было, – приподнял бровь Таймир. – Случайно столкнулись. Я зашёл прикупить кой-чего.

– Зазря ты тратишь времечко. Да и золотишко. Этой задрыге Драганке твоих подарков не надо. Ей тебя всего целиком подавай, – ехидно поведала известная в городе ведунья. – Гляди, добрый молодец, нарвёшься.

– На Якослава? – презрительно покривился рот полусотника Тайной управы.

– На её злобу да мстительность, – весьма серьёзно поправила его Отрыжка. – Стоит тебе от Драганки откачнуться, не помилует. Этакая курва и отравить тебя не побрезгует.

– Наговариваешь, – испытующе сощурился Таймир, пытаясь завести бабку и выудить у неё всё, что ведунья знает о его разлюбезной подружке.

Он-то нисколько не удивится, узнав, что та прикупила у Отрыжки какой-то из её знаменитых ядов. Да что там: он уверен, что это уже случилось. Ведунья, понятно, не признается – хоть режь её. Ну, да такие кровавые страсти ему без надобности – бабка, считай, и так его предупредила.

Только вот, чего бы? Сам Таймир ей не интересней позапрошлогодней простуды. А вот ради дядьки… Всё может быть. На кой ей нужен Хранивой, не ясно. Но, ведь спасла же его хрычовка старая.

– И в кого ты такой грубиян? – укоризненно покачала головой Отрыжка. – Матушка твоя душой светла да беззлобна. Да и батюшка покойный всеми достоинствами был отмечен. Ты же, ровно пёс, на человеков натасканный. Даже брехать ленишься – сразу глотку рвёшь.

– Да уж, куда мне до благочиния Бати? – не удержался от едкого намёка Таймир.

Сболтнул и пожалел. Теперь ожидал от старушки обиды, а то и грязных ругательств. Но Отрыжка рассмеялась. Да так озорно, так заразительно, что и сам державник к своему изумлению улыбнулся. Отроду за ним такого не водилось, а тут поди ж ты.

Таймир опомнился и решил испытать судьбу ещё раз:

– Благойла свет Вуколова дочь, поговорить бы.

– Ох и настырный же ты, – ещё посмеиваясь, утёрла старушка глаза чистейшим платочком. – И чего тебе неймётся? Старая женщина тебе уж сколько раз указывала: не желает она с тобой говорить. И дел никаких иметь не желает. Ну, да что с тобой поделать? – нежданно смилостивилась она. – Заходи, коль приспичило. Поговорим. А то, давай прямо здесь. Хозяин наш любезный, я думаю, не осерчает. Не прогонит меня убогую. Да тебя грозного.

– Лучше я к тебе зайду, матушка Благойла, – не поленился склонить голову Таймир. – Мой спрос не для каждых ушей…

И рта захлопнуть не успел, как голова сама собой обернулась к порогу. А там замерла та самая девчонка, что недавно внезапно и нелепо растревожила его душу. Видать, разлетелась в лавку, да так и замерла на одной ножке, ухватившись за дубовый косяк. Вытаращила на него сливовые глазёнки. Ротик приоткрыла, будто собиралась завопить на всё торжище.

Вытянулась в струнку: вот-вот зазвенит – только тронь. Глаза темнущие, а волосы светлые. Рубаха мальчишечья замшевая, да такие же штаны. Серые – ни одной цветной нитки вышивки. На ногах простые поршни. Неужто и приодеть её не во что, если на замшу денег наскребли? Что ж за родня у неё такая прижимистая?

А девчонка, меж тем, опомнилась и отступила за порог. Встрепенулась воробьём, окунувшимся в лужу, и вдруг задала стрекоча. Кто бы ещё растолковал, какого рожна он за ней бросился? Но, Таймир вылетел из лавки пущенной стрелой! И тотчас вцепился взглядом в узкую серую спину, по которой металась светлая короткая коса.

Кабы не дядькина наука, он бы нипочём не уследил, куда она виляла. Но полусотник крепко держал девку взглядом. И толкущийся на торжище народ разлетался от его могучих плеч брызгами. Девчонка не оборачивалась, однако Таймир чувствовал: видит она его всей спиной. И та спина всё ближе и ближе.

Какие-то доброхоты ринулись, было, пособить державнику, да куда там! Он чётко разглядел, как мужская лапа цапнула воздух в ногте у плечика добычи, которое поджалось в тот же миг. И как только заметила зараза? Даже головёнкой по сторонам не крутит, а уходит от столкновений, будто вода сквозь пальцы. Нечеловечьи повадки. И где навострилась-то?

А главное: от чего бежит? Он её не обижал, даже выручил. Но чудилось Таймиру, будто он и есть для неё самая ярая опасность. Нет, таких тайн вокруг себя он не потерпит! Поймает паршивку, а там уж вытрясет из неё…

Ему оставалась пара добрых рывков, и добыча окажется в руках. Но торговый ряд воткнулся в конную площадь. Вокруг которой сплошной стеной стояли навесы с денниками да коновязями – один к одному. Торговцы водили по кругу трёх лошадок, хвастаясь их статью да повадками. То и дело к ним подходили покупщики с привередливым спросом.

Таймир приготовился к тому, что девчонка рванёт дальше, прямиком через площадь. Но та кинулась влево. И, юркнув под ближайшую коновязь, сиганула за перегородку, что разделяла два навеса. Таймир перемахнул через коновязь, влетел под тот навес, где скрылась добыча и…

Никого и ничего! Кроме двух жеребцов-двухлеток, наваленного перед ними сена и собачонки, лениво развалившейся у дощатой стены. Та даже башки от земли не оторвала, чтобы глянуть, кто к ней сюда закатился с топотом и тяжким дыханием.

Таймир не поверил глазам: выскочить из-под этого навеса так, чтоб он не заметил, было невозможно. Он облазил всё кругом – ни единой щели. Переворошил сено – бестолку. Кони волновались, переминаясь, словно их кто-то пугнул. Впрочем, сам же он и пугнул, ввалившись сюда с разбега.

Хозяин коней уже топтался рядом. Однако не спешил расспрашивать, какого такого лешего понадобилось державнику от его лошадок.

– Девку видал? – выравнивая дыхание, выдавил тот, оперевшись о коновязь согнутыми в локтях ручищами. – Такая… Мне по пояс. Мальчишечья серая рубаха. Замшевая.  

– Ишо волосёнки белые, – подсказал купчина. – Видал. Я вон туточки стоял. Сюда влетела, будто шпаренная.

– А как вылетала, не приметил?

– Не, – виновато развёл руками мужик. – На тебя загляделся. Как ты лихо-то через коновязь…

Таймир не стал слушать: сплюнул и потопал прочь, даже не озираясь. Ага, будет она здесь торчать – как бы ни так! Давным-давно и след простыл. Но почему – этот вопрос жёг всё сильней и сильней. Чего ж такого знает эта маленькая поганка, если бежит от державника, будто от огня?

 Есть ещё одна странность – и в этом он мог поклясться – отчего она так обрадовалась, увидав его в лавке харанга? Не купчишке, ни бабке – ему в глаза глянула и просияла самым чистым счастьем. На миг всего, но уж это Таймир разглядел. Увидала его, возликовала и сбежала – бред какой-то. Ещё не выросла, а уже полна бабьих капризов да нелепостей. Достанется же кому-то радость вздорная. Ядовитая.

Нет, ну, как ловка-то! Ни один отрок из младшей дружины ей и в подмётки не годится. Но тех каждый день гоняют в хвост и в гриву наставники. А девчонку кто натаскивает? Эта мысль неприятно укусила за самое сердце: неужто её и впрямь кто-то натаскивает на лихие нечестные дела? Почему нечестные? А кому ещё нужна наука так лихо тикать от полусотника Тайной управы?

Найду этого упыря наставника – внезапно поклялся себе Таймир – убью!

Не сразу и одумался, сообразив, чего он тут сейчас нагородил. Какое ему дело до этой проныры? И до тех, под чью дудку она там пляшет? Эта мысль ударила наотмашь. Он не понимал, что с ним творится. Но твёрдо знал две вещи: случайно встреченную девчонку он не забыл, найти её желает по-прежнему, и… всё тут.

Тут-то его и сподобилась посетить первая здравая мысль: а зачем она влетела в ту лавку, будто ошпаренная? Так за покупками не ходят, любопытствуя на товар. Нет, так бегут к тем, кто тебя ждал-ждал да заждался. И кто ж это у нас там, в лавке такой заждавшийся?

Купец? Мужик он, вроде, смысленный да почтенный. На дружбе с ворьём его не ловили. На иных непотребных делах – тоже. Сколько этот Антаоль из Харанга живёт в Стольнограде, так ни разу даже по шлюхам не хаживал. Жену почитает и себя соблюдает в достоинстве.

Кто-то из его приказчиков? Чушь! Скорей подумаешь на Отрыжку.

Таймир встал, как вкопанный, не веря, что пропустил самое очевидное. Недавняя история с гадёнышем, что волок девчонку из-под воза, закончилась в его доме, полном мертвяков. А ведь там неподалёку проживает и бабка Отрыжка. Пускай гордая ведунья и не водится с мелкотравчатым поганым ворьём, но всё же у них на виду.

Таймир уже, было, рванул в гости к бабке, куда напросился так удачно. Однако успел сам себя одёрнуть. Нет, с горячей башкой да с кондачка он к ней не полезет. Лучше перетолкует для начала с дядькой. Хранивой видит в два раза больше и понимает увиденное впятеро лучше. Без его совета с Отрыжкой лучше не затеваться.

Рассуждая да прикидывая, Таймир потопал в лавку Антаоля: забрать позабытый подарок. Расспрашивать купца он не станет – бестолку. Верней, о девке не станет. А вот о том, за какой-такой надобностью являлась к нему Отрыжка, поинтересоваться не преминет.

Ялька нагнала бабулю у самого выхода из торгового ряда. Виновато помотала хвостом. Даже поскулила для верности, но Отрыжка её прощать не торопилась. Ялька понимала: есть за что. Её бешенный побег взволновал и насторожил Таймира. А ведь она все последние месяцы старалась не попадаться ему на глаза. Хотя частенько таскалась за полусотником с места на место.

 Просто так. Просто оттого, что не могла иначе. Сердечко подсказывало: Ялитихайри – оборотни с далёких южных островов – находят своего единственного лишь однажды. И на всю жизнь. Если тот единственный примет её нечеловечью сущность да полюбит, то Ялитихайри проживёт долго и счастливо. А не случится женщине-оборотню завладеть его сердцем, так её собственное разорвётся. И ничто уже не спасёт бедняжку от смерти.

Бабуля не раз твердила: мол, человек поверит всему, во что он хочет верить всей душой. И тому, во что он заставит себя поверить. Ялька честно старалась проделать то же самое. Но, в том-то и дело: она человеком не была. И не просто знала о том – чувствовала всей своей душой. Хотя и понимала, что душа у неё какая-то не такая. Не человечья. 

Ей на каждом шагу всё-всё-всё тыкало этим в глаза. Она из шкуры вон лезла, дабы уподобиться людям, но от этого лишь творила всякие несуразности. Да и просто глупости.

К примеру, дедушка Батя всё костерил её за сорочий нрав, почитая его дурацкой причудой. Но Ялька не владела собой, стоило ей прознать, что у кого-то есть красивые камушки. Её трясло от жгучего желания отнять, присвоить эти замечательные штучки. Однако украденное быстро переставало её интересовать. Не то, чтобы совсем, но она слишком легко с ними расставалась. Деда ни за что не хотел хранить их при себе. Вот и торопился сплавить куда подальше.

Ялька не сомневалась: о ловком воре, что крадёт у именитых людей драгоценные камни, наплевав на золото и прочее добро, уже знает весь город. Вора наверняка ищут и Тайная управа, и воровская братва, и разбойники. Она очень хорошо понимала: если столько людей так сильно стараются, то у них непременно получится её распознать и сцапать.

В эту зиму она даже просидела сорок дней взаперти. В большом деревянном ящике, сколоченном дедом – сама напросилась. Ела, спала и читала человечьи книжки. Но бабуля сломалась, истомившись от жалости, и выпустила её на волю. Все усилия насмарку. Первым делом, эта самая воля привела Яльку на крышу купеческого дома. Пять дней она подкарауливала добычу, и вернулась к осерчавшему деду с очередным камушком в зубах.

Отрыжка молчала до самой харчевни. Неподалёку от торговых ворот Ялька шмыгнула в закуток промеж двух оград и перекинулась собой. Забежала вперед, юркнула в заднюю дверь харчевни и скоренько залезла в сарафан. Подобрала косу, завязала на голове тонкий плат. Сверху напялила дурацкий кокошник – до самых до бровей. Затем выскочила в трапезную и замерла бок о бок с дедом, едва не мурлыча под мозолистой рукой, что гладила её по макушке.

Он, увидав лицо вплывающей в двери бабули, насторожился. Но с расспросами не полез: в трапезной было полно народа. Нынче к Бате заглядывали не одни лишь разбойнички – и приличный люд не брезговал. Даже стряпчие, собиравшие торговый сбор на въезде в столицу. А так же стражники и прочий служилый народ.

Поговаривали, дескать, Батя после потравы пять лет назад, от разбойного люда отошёл. Отказал им в доверии. И помимо Югана, что корчился с ним рядом от яда, никого к себе не подпускает. Да и сам Юган как-то быстро остепенился, честно таская обозы из конца в конец обозримых земель. Даже дом завёл и женился, что для разбойничков почитается большой редкостью.

А то, что он оказался человеком зажиточным, так поди знай, с каких барышей? Ватажники на него не скалились, зарезать не пытались. Стало быть, с расчётами он их не обошёл ни разу. Да и сами ватажники зажирели – на лес почти и не поглядывали.

Словом, зажили Батя с Юганом семейственно, и доброе имя своё оберегали. Потому-то Ялька, потупившись, просеменила за особый хозяйский стол у окошечка. Взгромоздилась на скамью рядом с бабулей и припухла.

– Та-ак, – укоризненно прогудел дед, присаживаясь напротив, спиной к трапезной. – Опять поцапались.

Служка приволок миски с закусками. Пообещал сей момент горячих щей, разлил по чаркам южное винцо и пропал. Отрыжка, поджав губки, молча подняла свою чарку. Пригубила из неё с видом насквозь оскорблённой жертвы. Батя глянул на виноватую мордаху внучечки. Хмыкнул, подмигнул ей и замахнул винцо, будто какую-то простецкую самогонку.

Бабуля поморщилась, дескать, и тут ей докучают, чем только могут! Подцепила пальчиками кусочек любимой ветчинки и принялась чинно жевать. Изголодавшаяся от всей этой беготни Ялька сглатывала слюнку. И всё никак не решалась протянуть руку к миске.

Причина бабулиной обиды Ялитихайри совершенно безразлична. Но сама обида значила много! И так было всегда: человеческие заморочки оборотенку не трогали. Просто потому, что не могли трогать. Однако деда с бабулей были самым дорогим в её жизни. Она не могла стать такой, как им бы хотелось. Но её привязанность к ним была посильней человечьей любви.

Там, где люди предавали и саму свою любовь, и друг дружку, оборотенка была предана семье совершенно по-собачьи. Батя с Отрыжкой давным-давно распознали эту сторону её души. И многое терпели, ибо прощать или не прощать свою шалопутную внучку, по совести-то, просто не могли. Непригодны подобные вещи с чудной оборотенкой, оттого и нелепы.

Уж, какая ни есть у них внученька, а своя.

– Ешь давай! – нарочито строго приказал дед.

И Ялька мигом вцепилась зубками в самый большой ломоть ветчины.

– Хорош уже дуться, – ласково попросил Батя, наливая Отрыжке вторую чарку. – Чего она там опять учудила? В торговых-то рядах она у нас не ворует. Или опомнилась и взялась за дело?

– А вот ты у неё и спроси, – сухо предложила Отрыжка, подцепив чарку.

– Как ты её спросишь? – усмехнулся Батя, любуясь, как в пасти оборотенки исчезает второй ломоть. – Ишь, как челюстями-то работает. Теперь покуда брюхо не набьёт, слова из неё не вытянешь. Ялька, может, щец всё-таки похлебаешь?

Та замотала головой, не прекращая жевать: щец и прочего такого оборотенка на дух не принимала. Лопала лишь мясо да сласти для ублажения своей человечьей половинки. Но дед вечно дразнил её этими дурацкими щами просто из вредности.

– Не, девки, так не пойдёт! – прихлопнул он ладонью по столу. – Или выкладывайте, что там у вас стряслось, или выметайтесь. Оно мне надо: любоваться на ваши кислые рожи?

Отрыжка и бровью не повела, пропустив пустую угрозу мимо ушей. Ялька же недовольно заурчала: оторвать оборотенку от еды, когда та голодна, было непросто. Зверушка же – чего с неё взять?

– Благоюшка, не тяни, – вдруг как-то устало пропыхтел Батя и глянул на подругу исподлобья: – Чую же: недоброе случилось. А тебе все игрульки. После покапризничаешь. А я тебя потешу. Хочешь, ужиком стану пред тобой виться? А хочешь, и псиной попрашайной юлить.

– Да ну тебя, – досадливо, но не без удовольствия отмахнулась бабуля, и приняла от служки миску со щами.

Нахлебалась вдосталь, а после выложила всё разом. Что нынче на них с внучечкой свалилось. Только вот рассказать она могла лишь то, что видала в лавке своими глазами. Да потом ещё, когда Таймир – с перекошенной какими-то недобрыми мыслями рожей – вернулся туда.

 Сама-то Отрыжка к тому времени забрала то, за чем пришла, да умотыльнула в лавку напротив. Платок вон прикупила ненужный узорчатый. И всё лишь ради того, чтобы, роясь в товаре, дождаться Яльку. Да присмотреться: не вернётся ли обратно державник? Что же случилось, когда тот рванул за внучечкой, она не видала. Издёргалась вся, изволновалась. За что любезная сердцу внучечка ещё получит по первое число!

Пригрозила, да не больно-то грозно. Понимала: откуда ж тут Ялькина вина, когда всему виной нежданный случай. К тому купцу из Харанга Отрыжка наведывалась редко: лишь в дни привоза новых товаров. За исподними рубахами тончайшего полотна – не могла себе отказать – да за маслом из разных трав и цветов для дел знахарских.

А уж Таймира и вовсе не ожидала там встретить. Чего там делать полусотнику, коли Антаоль торгует чисто бабским товаром? О том же, что этот пахабник по примеру дядьки таскается по всем бабам, что плохо заперты, как-то и не подумала. Вот ещё забота: размышлять обо всяких там блудливых кобелях!

Бабуля ещё долго бухтела не по делу – Ялька успела умять всю ветчину и притащенную ей тушёную баранину. Но Батя слушал Отрыжку со всем вниманием и терпением. Потом взялся за малую. Ялька, как всегда, была немногословна.

– Гнал он меня до конной площади. Не орал. Хватать меня не приказывал. Самолично поймать хотел. На конной площади я шмыгнула под навес. Он за мной. А я в другой. Там и перекинулась. Легла у сена и прикинулась спящей.

– Псиной перекинулась? – для чего-то уточнил дед.

– Верблюдицей сулийской! – съязвила Отрыжка. – Изгаляться вздумал?

– Не рычи, – окоротил её Батя. – А скажи-ка мне, внучечка: к псине той спящей Таймирка, случаем, не приглядывался ли?

– Неа.

– А если подумать? Хорошенько так, с толком.

– Не, деда, не приглядывался, – уверенно повторила Ялька. – Я подглядывала. Мазнул глазами да вовсе отвернулся. В сене копаться.

– Зачем? – не поняла Отрыжка.

– Так её ж искал, – пояснил Батя. – Ей же там деться-то некуда было. Он, небось, и щели всякие в досках искал. Высматривал, куда худосочная девка пролезть могла. Таймир мужик смысленный. В чудеса да прочие бабьи сказки не верит. Если девка оттудова пропала – почитай, что на его глазах – так надо понимать: куда? А он-то и не понял. Не доискался. И это, девоньки, хуже всего.

– Верно, – насупилась Отрыжка. – Уж лучше бы он нашёл какую-никакую щель да успокоился. Провели его и ладно. Всё по-человечьи. А вот когда пропали неведомо куда… За это они с Хранивоем непременно уцепятся. Тот и вовсе больной до всяких загадок. Таймир вон ко мне уже напросился. А за ним и дядьку в гости жди.

– Благоюшка, помнится, у тебя где-то в восточных краях родня проживала, – задумчиво приподнял брови Батя.

– Вытурить нас хочешь? – усмехнулась та.

– Не сегодня. Во благовремение, Благоюшка. Во благовремение. Вон с поры, как мы Оглодыша упокоили, пара месяцев уж прошло. А Таймир того не позабыл. Яльку-то с первого взгляда признал. Да ломанул за ней, как колом в жопу поцелованный. Значит, помнил, не забывал. А то и встречи ждал. Или ещё хуже: искал той встречи. Чуешь, чем пахнет?

– Начуялась до отрыжки.

– Во-во. Думаешь, он не заподозрит, что ты к Яльке касательство имеешь?

– Так, дураком надо быть распоследним, чтобы не заподозрить, – проворчала бабуля. – Кабы она в лавку степенно вошла, как учили. А у неё же в заднице шило торчит непереводно! Она ж к Антаолю влетела, как полоумная. А то Таймир не дотумкает: ради кого те порхания бездумные? Я вон всю дороженьку маялась: идти мне нынче домой, или уж всё, как есть бросить? Да драпать со всех ног, куда глаза глядят.

– Драпать, Благоюшка, – глухо подтвердил Батя.

Сумрачен он стал – больно смотреть. Была у старика семья, и снова нету. Будь его воля, он бы и не оставил их никогда. Ушёл бы со своими девками, да нельзя – догадалась и разом огорчилась Ялька. Если дед уйдёт с ними, так державники сразу поймут, что и он о ней знает. Деду же нельзя терять харчевню: через неё он со многими людьми связан. Через неё помощников имеет. А как станет беглецом, и сам подставится, им с бабулей ничем уже помочь не сможет.

 Державники Антанию в руках держат крепко. Найдут, где не приткнись. А в иную какую страну бежать опасно: оберут чужаков да рабами сделают – там это быстро. Лишь у антанов с чужаками так не поступают. Мирных людей не трогают, а борзых сразу убивают, чтобы попусту с ними не валандаться. У антанов могут похолопить за долги, так то ж не навечно. И только своих.

– Ну, что ж, – вздохнула Отрыжка. – Пойду сбираться. А то на всех воротах вскоре охрану выставят. Меня ловить. Стара я через стены-то лазить. Не трясись, – ласково погладила она бессильно валяющуюся на столе руку Бати. – Ничего со мной не сделается. Поживу у родичей годик-другой, да вернусь. А то и ты к нам по-тихому слиняешь. Только с умом всё обставишь и…

Дверь харчевни с грохотом ударила в стену. Батя лишь успел обернуться, как через порог переступил Таймир. А следом за ним полезли дружинники: шестеро да все с мечами наголо. Отрыжка только выпрямилась в струнку, но с места не двинулась: куда бежать? Державник немилостивый ловок, будто волк: пикнуть не успеешь, как в горло вцепится.

За Яльку они с Батей не тревожились – у той повадки звериные. Моргнуть не успели, как рядом с бабулей сидела её внучечка всё в том же сарафане. Да только росточком пониже, в боках пошире и с личиком чужим. Ни одна собака не признает. Изменилась-то совсем чуть-чуть – никто в трапезной тех перемен и не заметит. А Таймир обманется, как дитя.

Тот неспешно подошёл к хозяйскому столу. Присел рядом с Батей, как ни в чём не бывало. Глянул на потупившуюся, прячущую глазки девчонку, и обратился к невозмутимой Отрыжке:

– Благоя свет Вуколова дочь, поговорить бы.

– Так вроде, сговорились, что придёшь ко мне, – не моргнув глазом, удивилась та. – А ты сюда явился. Да не с добром. Прямо, целую войну учинил. Не слишком на одну-то бабку? Ты ещё конницу притащи. Иль камнеметы – старуху из корчмы выковыривать.

В трапезной кто-то подхихикнул. Державник лишь чуть завернул голову, и вновь мёртвая тишина. Он же насмешливо глянул на ведунью и спросил:

– Ты со мной пойдёшь? Или прямо тут всё расскажешь?

– Чего это: всё?

– Не финти, матушка Благойла, – с почтением окоротил её Таймир. – Скажи, где девчонка, и дальше отдыхай. Я уж тебя больше не потревожу. И в гости вламываться не стану, раз уж гость я для тебя нежеланный.

– О какой девчонке речь? – честней честного удивился Батя, глядя на подругу. – Ты чего ещё натворила?  

– Не твоего ума дело! – огрызнулась та.

– Не моего? – в голосе деда послышалась угроза. – А её вон поднимать, – кивнул он на макушку Яльки, – чьего ума дело? Или мне одному с ней мыкаться? Навязала мне докуку, а сама вляпалась куда-то.

Ялька добросовестно замерла, уткнувшись носом чуть ли не в коленки. Теребила в руках платочек и чутко вслушивалась в голос деда. Тот с малолетства учил её правильно слушать и ловить приказы: когда бежать без оглядки, а когда и сидеть, будто приклеенная. Если опасности для оборотенки нет, а она того не понимает, так надо слушаться деда.

В этот раз опасности для неё не было. Они с бабулей натвердо вдолбили внучечке: если с ними приключится что-то недоброе, так выручать не лезь! Дознаются, что они прятали оборотня, всех троих прибьют без разговоров. Старшие – они умные. Они сами разберутся, а ты сиди и не ворохайся.

Вот и сидела Ялька, хотя так и чесалось обернуться… да хотя бы волчицей. И вцепится этому бабнику прямиком в рожу! Она тут вся по нему исстрадалась, а он каким-то бабам подарки покупает.

Бабуля почуяла недоброе, и сжала ей под столом руку. Ялька глубо вдохнула-выдохнула и вновь замерла.

– Никуда я не вляпалась, – заканючила Отрыжка, просительно заглядывая в лицо набычившемуся Бате. – В ум не возьму: чего этот грубиян от меня хочет? Нашел, кому верить…

– Цыц! – рявкнул дед, пристукнув ладонью по столу, и обернулся к державнику: – О какой девчонке ты тут толкуешь?

– Она знает о какой, – пока ещё спокойно кивнул тот на разнюнившуюся старушку. – Ты, может, и не ведаешь. А вот твоя Благоюшка точно знает, о ком я речь веду. И сдаётся мне, что ничегошеньки-то она мне не скажет. Не скажешь ведь? – сощурился он на Отрыжку.

Та насупилась, поджала губки и замерла с надменным личиком.

– Не скажет, – притворно вздохнул Таймир. – Ну, тут уж ничего не поделать. Ты прости, Батя, но матушку Благойлу я провожу к Хранивою. Я всего лишь полусотник дружины. А ему, как старши́не, и спрос вести.

– Понятно, – сухо буркнул Батя, зло зыркнув на Отрыжку. – Как чуял, что связываться с тобой себе дороже. Ялька! Пошла к себе! Не на что тебе тут любоваться.

– Де-еда-а-а! – добросовестно проскулила внучка, подражая бабуле.

– Пшла вон! – рявкнул тот.

Ялька подлинно подпрыгнула от этого рыка – обращённых на себя воплей оборотенка не терпела. И с лавки её сдуло всамделишно – от всей души. Дружинники, расступившись, похмыкали ей вслед, но удерживать не стали: какой им прок с глупой малолетки?

А она, укрывшись в горнице деда, скоренько стащила с себя сарафан с кокошником. Закрутила косу в тугой комок и повязала на голову другой платок: замшевый да чёрный, как ночь. Скинула серую рубаху, стянула сапоги и штаны. Юркнула под лежанку и вытащила свой узелок, что прятала от деда под половицей в дальнем углу.

Чёрная узкая замшевая рубаха с высоким воротом, чтобы белая шея не сверкала по ночи. Чёрные же штаны. Ялька прислушалась: в трапезной ругался дед, а державник уводил прочь бабулю. Торопиться нужды не было, но поторапливаться стоило.

Одевшись, Ялька откупорила горшочек с тёмной краской на свином жиру. Скрипнула дверь. Дед мрачно осмотрел внучечку, подошел к лежанке. Уселся прямиком на её разбросанное барахло и протянул руку:

– Давай, помогу.

А после измазал внучечке лицо и руки. Чтоб ни одно пятнышко не выдавало её в любой щели, или на любой крыше.

– Погоди-ка, – остановил он Яльку уже на пороге. – Там никто рядом не шарится?

Ялька принюхалась и помотала головой. Он отпер замок на своём огромном сундуке. Распахнул его, залез внутрь с головой и что-то достал. Маленький свёрток, туго перевязанный бечёвкой. Сев на лежанку, дед похлопал рукой рядом с собой. Ялька присела, не забывая прислушиваться к тому, что твориться снаружи.

– Это отдашь бабке. Та, понятно, на допросе станет запираться. А может, у Хранивоя до неё нынче и вовсе руки не дойдут. Или решит её чуток помурыжить в одиночестве да безвестности. Чтоб сговорчивей стала. Ты, как к ней проберёшься, отдай ей это, – Батя всучил Яльке сверток. – Змеюкой-то дотащишь? Не уронишь?

– У меня ж зубищи-то ого-го-го, – успокоила его внучечка.

– Добро, – устало выдохнул Батя, потирая лоб. – Как отдашь ей свёрток, сразу рви оттуда когти. Тебе главное выбраться наружу. Не дай им запереть себя внутри. Во дворе спрячься. Как почуешь, что наша бабка выбралась из узилища, тут уже можешь устроить им представление. Волчицей там, рысью… Хоть слонихой заморской! Делай, что хочешь, хоть загрызи кого во дворе, но вымани их туда. Сможешь?

– Смогу, деда.

– Не попадёшься? Там мужики всё тёртые. Да ловкие. Их какой-то кошкой лесной, в город приблудившейся, не запугать. Ещё и ржать будут, когда ловить тебя начнут.

– А я им коней поотвязываю. Да пугану, – преспокойно доложила оборотенка. – Там у них двор большой. Есть, где коникам порезвиться.  

– Умница ты моя, – лаково погладил её дед по туго повязанному платку. – Лишнего чего на себя не напялила? Тряпки какой-нибудь на теле не позабыла? А то запутаешься ещё.

– Смешной ты, – хмыкнула Ялька. – Думаешь, не помню, как ты меня в сарафане ловил?

– Ты шибко-то не резвись, – посуровел Батя. – Не шутки. И одна маленькая оборотенка воинам не соперница. Нос-то не задирай! По крышам лазить, да бояр обворовывать – это одно. А глаза воинам отвести да не попасться – тут ещё извернуться надо. Ты вот коней кем пугать надумала?

– Так волком же.

– Не дело, – строго отрезал дед. – Волк только пугать и хорош. А уходить, если ворота на запоре, как станешь? То-то. Волком по двору побегаешь, а через стену рысью прыгать будешь? На глазах державников перекидываться? Это ж сразу себя и выдать. Они такую охоту начнут – по всей державе шум подымут. Рысью обернёшься, вот рысью всё и сотворишь. Ори погромче: коням довольно будет. Конь – животина пугливая. Непременно заволнуется, если зверя лесного почует. И за ноги их кусать не вздумай. Оглянуться не успеешь, как копытом в лоб словишь. Лучше уж в седло прыгай да за холку и кусай. Ох, затопчут тебя, – заволновался он.

– Не затопчут, деда, – замурлыкала Ялька, ластясь к нему. – Я увёртливая.

– Увёртливая, – передразнил дед. – Конь тебе тоже не челядинец боярский. Глазами хлопать не будет. Ещё и кинется на тебя: копытами забить. Боевой конь тебе не крестьянская кобыла. Их знаешь, как натаскивают на это дело? Ты-то не видала – где тебе?..

– Деда, – вскинула ладошку Ялька, обернувшись на дверь.

Батя умолк, дождался, когда снаружи поскребутся, и зычно рыкнул:

– Чего там ещё?!

– Хозяин! – покликал служка. – Там рассчитать требуется.

– Так сам и рассчитай, – позволил Батя. – Счёту же обучен. После отдашь. А что, Бойчета ещё не смылся?

– Туточки он, – заверил служка, прижавшись к двери чуть ли не лбом. – Послал за своими ватажниками. Сказал: беги к хозяину, передай, что скоро тут будут. Ещё велел передать, чтоб ты сам никуда не ходил. Да предупредить, что сам с тобой на дело пойдёт.

– Добро, ступай. И я за тобой чуть погодя.

Ялька дождалась, пока служка не уберётся и спросила:

– Деда, ты что, воевать пойдёшь?

– Дурында, – вздохнул тот. – Кто ж с державниками воевать отважится? Да мы только шевельнёмся, как к ним дружина из кремля подтянется. Они только одного голубя выпустят, и оглянуться не успеешь, как подмога явится. Да и сами мужики из Тайной управы не лыком шиты. Один вон Таймирка чего стоит… Кстати, – вдруг напрягся дед. – А ты, внучечка, так мне и не поведала: что у вас с ним там за дела?

– Какие дела? – захлопала та вмиг засиневше-закрасневшими глазками.

– Ну, вылитая бабка! – неподдельно восхитился Батя. – Глядишь, скоро подрастёшь, так и ею оборачиваться станешь. Вас и не отличить будет, – пошутил он и тотчас посерьёзнел: –  Так и не расскажешь деду, в чём там у тебя закавыка? Ты ж пойми, дурёха: я ж не любопытства ради. Тут всё много сложней. Раз уж тебя корчит от ненависти, значит, ты своему сердцу не хозяйка. На страшное дело идёшь. Так и сгинуть можно. Вот увидишь Таймира, и погонит тебя твоя ненависть прямиком на него. Заместо того, чтобы дело делать с холодной башкой. Чтобы сделать всё, как надо, и смыться, – он вздохнул и сурово глянул на внучку: – У Таймира сердце ледяное. Да рука железная. Он и змеюку, и рысь, и волка… Да хоть бы и медведя в бараний рог скрутит! Хотя до медведя тебе ещё лет десять расти. Да и то лишь заморыш какой-то получится.

– А я тигрой перекидываться стану, – похвастала Ялька. – Я его на картинке в книжке видала. Он-то, небось, половчей медведя будет. Потому, что кошка. А кошки ловкие.

– Дурында и есть, – грустно хмыкнул Батя. – Тигрой она обернётся! Тогда уж давай сразу Государем нашим. Всё больше толку будет.

– Могу и Государем, – солидно заверила Ялька. – Только подрасти надо.

– И поумнеть, – добавил Батя. – Государь-то у нас мужик с головой. А тебя вмиг раскусят, как только брякнешь чего невпопад. Ну, да ладно. Заболтались мы с тобой. Это от страху.

– Я не боюсь, – обиделась оборотенка. – Я бабулю обязательно выручу.

– Мы выручим, – наставительно поправил дед. – Заруби себе на носу: свёрток передала, коней пуганула, державников выманила и дёру. Остальное тебя уже не касается. Поняла ли?

– Передала, пуганула и дёру, – добросовестно повторила Ялька. – А с крыши посмотреть можно? Я тихонечко.

– С крыши можно, – дозволил дед. – Только осторожно!

– Осторожно, – кивнула она. – С крыши рысью, и сразу в собаку. В другую. Не в ту, что державник видал. Я ж не дура!

– Не дура, – согласился Батя. – Но, иной раз…

Оборотенка вскинула ладошку, и он поднялся. Сбросил её на пол, скрутил барахлишко, на котором они сидели, добавил свой кафтан и накрыл всё это одеялом. Получилось, будто бы Ялька спит себе и в ус не дует – хихикнула она, прикрыв рот. Дед погрозил ей пальцем и указал на открытый продух. У двери замерли тяжкие мужские шаги. И разбойничий вожак Бойчета спросил:

– Батя, ты там часом не заснул?

– Тише, – шикнул на него тот, наблюдая, как змея выскальзывает прочь из горницы, держа в пасти свёрток с отмычками и ножом. – Внучку еле угомонил. Не разбуди. Иду уже.

Он растворил окно, подхватил в углу метлу на длинной палке, свесился наружу. И скоренько – в несколько взмахов – замёл извилистый след на земле до самых лопухов, что подпирали забор.

Вскоре он шагал за Бойчетой в трапезную, откуда уже вытурили всех посторонних, которые не убрались прочь сразу после ухода державника. Примчавшиеся на зов вожака разбойнички степенно здоровались со старым Батей. И рассаживались за столом, куда расторопный служка выставил пиво с закусками.

Однако мужики лишь пригубили: на дело с брюхом, залитым хмельным, не ходят.