Разрешаю ненавидеть

Девятнадцать лет тебе, Яра, а ума нет! Вот как это называется. Я точно уже не успеваю забрать Миру с тренировки по фигурному катанию. Блин блинский! Придется звонить Тамаре, а она — последний человек, с которым я хотела бы разговаривать.

Несмотря на то, что она мать Миры и моя мачеха.

Быстро пикаю пропуском, машинально киваю охраннику бизнес-центра и почти бегу к лифту. Сердце колотится от бега, а икры горят. Черт, может, мне стоит походить в спортзал? А то я совсем чуть-чуть пробежала, а уже задыхаюсь.

Поднимаюсь на этаж, который занимает наша компания. Я все еще не устаю удивляться красоте офиса. Окна, свет, корпоративные цвета, много зелени. Очень стильно и современно. Правда сейчас я в крыле нашего отдела одна. Суббота, у людей законный выходной!
А ведь я в компании уже сколько, получается? Четыре с небольшим месяца. Просто спасибо, спасибо, спасибо! Работать в сфере дизайна и организации корпоративных мероприятий, учась на втором курсе универа — это не просто круто. Это невозможно круто. И все еще кажется, что это не со мной.

— Черт, где же эта долбаная справка, — шиплю я сама себе, перебирая бумажки в поисках документа, который мне срочно нужно донести в университет. Папки, эскизы, счета. — Ага!
— Слава богу, ты ж моя прелесть, — так же вслух радуюсь я и целую этот злосчастный кусок бумаги. Чувствую себя идиоткой, но никто ж этого не видит.

Быстро заталкиваю ее в сумку, направляюсь к выходу. И тут замираю.

— Да найду я щас, найду, не ори, братец, — раздается голос совсем рядом со мной.

Какой-то странно знакомый голос, надо сказать. Хм. Блин, все-таки в офисе я точно не одна!

Через пару мгновений я вижу и обладателя этого голоса.
Нет, нет, нет...
Да, он изменился за два с половиной года. Но не настолько, чтобы стать неузнаваемым. Как-то окреп, возмужал, стал шире в плечах. Лицо… взрослее. Резче очерченное. И глаза. Все те же черные глаза.

Нет, только не это, только не он. У меня только все устаканилось и наладилось. Жизнь не может так со мной поступить. Это какой-то жестокий, тупой розыгрыш.
Перед глазами проносятся картинки всех ужасов, которые я из-за него пережила. Насмешки, испорченные вещи. Но одна особенно четкая — подвал школы и звук задвижки на двери.

Холодный металлический щелчок.

Встаю как вкопанная, не в силах сдвинуться с места опираюсь на один из столов. В висках стучит. Дышу поверхностно.

Он оборачивается и замечает меня. Его взгляд скользит по мне, и в его глазах я не вижу удивления или злости. Скорее досада, как будто я — не вовремя возникшая помеха.

— Яра, ты чего тут в субботу?

Он произносит мое имя так буднично, будто мы вчера виделись последний раз на каких-нибудь дружеских посиделках.

А дальше его взгляд падает ниже, он складывает руки на груди и уголок его губ ползет вверх.
— Ээ, ты зачем взяла степлер, хочешь меня им проткнуть или что?

Я смотрю на свою руку. И правда, я, сама того не замечая, вцепилась в тяжелый металлический степлер, что лежал на столе. Костяшки побелели от напряжения.

«Да, — проносится в голове четкая, ясная мысль. — Хочу. Хочу тебя проткнуть. А потом засунуть тебе этот степлер прямо в...

Добро пожаловать в новую историю!
Первая часть будет состоять из 12 глав и мы погрузимся в прошлое героев. А с 13-й главы во второй части с головой окунемся в настоящие события!
Приятного чтения! Добавляйте книгу в библиотеку и ставьте звездочки, если вам интересно погружаться в новую историю!)

P.S. у меня уже есть завершенная книга — . Ее уже можно почитать)

Заходите в мой книжный ТГ , я часто выкладываю иллюстрации к книгам)

POV Яра

Детство считается более беззаботным и безопасным временем. Ну, статистически, естественно. Так вот я, Ярослава Соболева, в статистику не попала. Даже, пожалуй, на какое-нибудь самое захудалое последнее место.

Я родилась на берегу Баренцева моря — в Мурманске. Там же и прожила вплоть до восьмого класса. С мамой. Отец у меня — капитан дальнего плавания. И мы с мамой его вторая семья. Да-да, всё по традиции. Насколько я знаю, первой его семье о нас известно. И когда я училась в шестом классе, у меня родилась сестра. Первый ребёнок в той, официальной, семье. Его жена очень долго не могла забеременеть, возможно, из-за этого у отца и появилась вторая семья в виде нас с мамой. Я не знаю, мы об этом не говорим. Да и в целом с отцом мы видимся примерно раз-два в год. Ну а так, он бывает на связи, отправляет деньги. Но фактически живём мы вдвоём с мамой. Она много работает в лаборатории, а я просто учусь.

Кстати, от отца, пожалуй, мне досталось только отчество — Сергеевна. Ну и фамилия тоже — Соболева. А вот внешностью я целиком и полностью в мать. Она называет это холодной северной красотой — я светло-русая с бледной кожей и голубыми глазами.

Живём мы неплохо, даже отдыхать в тепло ездим летом и на Новый год, из минусов только то, что мама очень требовательна к моей успеваемости в школе, хотя и любит меня. Я это знаю.

Так вышло, что у нас с ней больше никого нет: ни бабушек, ни дедушек, ни других родственников, потому что она сирота и выросла в детском доме.

А ещё я увлекаюсь языками и хоть до высшего учебного заведения мне ещё далеко, но я уже уверена, что пойду учиться на лингвиста. Учу английский, итальянский и немецкий. Ну и немного рисую. Мама говорит, что я бы могла рассмотреть что-то вроде дизайна в будущем, но это как-то вообще неинтересно.

Короче говоря, у меня все очень обычно во всех сферах жизни. Есть мама, неплохие одноклассники, увлечения. Ну а что еще надо?

Моя жизнь изменилась полностью в последние дни летних каникул перед восьмым классом. Потому что мамы не стало. Резко. Просто в один миг. Обширный инфаркт. На работе. Помню, что я была дома, и ко мне пришла мамина коллега. А дальше я уже плохо восстанавливаю события. Приехал отец, похорон не было, потому что мамино тело кремировали, прах мы развеяли над морем. И всё. Точка.

И вот я в небольшом городе под названием Бердск в Новосибирской области, потому что здесь живёт первая и официальная семья отца. Несмотря на то, что мне четырнадцать, уже прекрасно понимаю, что отцу я в тягость. Просто у него, как он говорит, всё по чести. Хм, наверное, по этой же «чести» он завёл вторую семью.

Мы поднимаемся на пятый этаж, отец тяжёлой походкой , я волоку свой чемодан на колёсиках. Он открывает дверь своим ключом.

В прихожей стоит женщина, ей, кажется, около сорока. У нее какие-то крупноватые черты лица и очень большие перекаченные губы. Папина официальная жена. Тамара. Руки уперла в бока, взгляд — лёд.

— Привёз, — говорит отец, не глядя ни на неё, ни на меня.

— Вижу, — отвечает Тамара. Голос у неё слишком высокий, почти визгливый. — Вещи вон там оставь. Кроссовки свои грязные — сразу в шкаф, у меня паркет новый.

Я молча скидываю кроссовки, ставлю их на полку. Чувствую себя идиоткой, которая привезла грязь в этот стерильный, пахнущий хлоркой коридор.

— Комнату ей подготовила? — спрашивает отец, уже снимая куртку.

— А у меня был выбор? Соседняя от Мирочки комната, — отвечает она, махнув головой в сторону двери.

Отец кивает, смотрит на меня. Его лицо — маска. Ни усталости, ни вины, ничего.

— Яра, ты всё слышала. Будешь жить там. Слушаться Тамару. Она теперь будет заниматься твоим воспитанием. Ты взрослая, сама всё понимаешь.

Я глотаю ком в горле. Понимаю. Я всё понимаю. Особенно то, что я здесь — никто.

— Хорошо, — выдавливаю я.

Тамара проходит мимо меня, бросая через плечо:

— Чемодан свой забирай. И не шаркай, у меня уже от тебя голова болит.

Вечером отец заходит в мою «комнату». Она достаточно просторная, но пустоватая: с одним окном во двор, стены в бежевых обоях с какими-то жуткими цветами. Кровать, стол, стул, шкаф-купе. Всё.

— Я уезжаю, — говорит он, стоя в дверном проёме. — Рейс. Надолго. Деньги буду кидать на карточку. Школа здесь хорошая, гимназия. Справляйся. Смотри не подведи опять.

— Я ничем тебя и не подводила, — говорю я тихо, глядя на свои руки.

Он молчит секунду, потом тяжело вздыхает.

— Жизнь, Ярослава, она не всегда справедлива. Но надо держаться. Сильнее быть

И уходит. И в его словах нет ни капли тепла. Просто констатация факта: «Только сильные выживают. Тут с тобой возиться некогда и некому».

Дверь за ним закрывается. Я слышу, как в гостиной включается телевизор. Смех за стеной. У них там своя жизнь. А я тут.

Проходит часа два. Я сижу на кровати, уткнувшись в колени. Не плачу. Слёзы кончились, когда мы развеивали прах.

Стук в дверь резкий, отрывистый.

— Выходи ужинать! Ждать никто тебя не будет!

Я выхожу. На кухне стоит тарелка с макаронами и котлетой, салат и стакан чая. Тамара сидит напротив, ест свою порцию салата, смотрит телевизор, вмонтированный в стенку.

Сажусь. Пробую макароны. Они слиплись.

— Что, северная принцесса, не нравится? — не отрываясь от экрана, говорит Тамара.

— Нормально.

— У нас тут не ресторан. Ты вообще уже вон какая взрослая лошадь, сама готовить будешь. Правила простые: убираешь за собой, готовишь, когда скажу, следишь за сестрой, когда попрошу, учишься хорошо, не приносишь двоек, не грубишь, дома не позже восьми. Поняла?

— Поняла.

— И ещё, — она наконец поворачивает ко мне голову, и её глаза — два буравчика, — забудь свою мамашу. Никаких разговоров про неё, никаких фоток в рамках. Ты теперь здесь. И я тут главная. Осознала, шлюхино отродье?

У меня в груди всё обрывается. Словно лёд трескается под ногами. Я с усилием поднимаю на неё глаза.

— Чего уставилась? Правда глаза колет? Да и не маленькая ты. Да, шлюхино отродье. Твоя мамаша шлюха была, которая на чужого мужа позарилась. А ты — её отродье. Живи и не вякай. Иначе я себя не сдержу, клянусь.

Я вскакиваю со стула. В висках стучит.

— Не нужно так про неё говорить!

И тут же мне прилетает пощёчина. Резкая, оглушительная. Голова дёргается вбок, в ушах звенит, щека горит огнём.

Я никогда... Меня никогда не били. Мама даже голос никогда особо не повышала. Она могла отчитать, но не более.

Стою, онемев, прижимая ладонь к горящей щеке. Тамара дышит тяжело, её лицо искажено гадливой злобой.

— Первый и последний раз тебе говорю. Не вякай. Теперь убери за собой и свали в свою комнату. Чтобы не видела тебя. Завтра с утра с сестрой погуляешь, заодно район посмотришь, до школы дойдете.

Я на автомате мою тарелку, ставлю на место. Руки дрожат. Возвращаюсь в комнату, прикрываю дверь. Сажусь на кровать спиной к двери начинаю трястись. Мелкой, противной дрожью. Слёз нет. Есть только отчаяние. Глухое, чёрное и беспомощное.

«Ничего, — думаю я, глотая воздух. — Ничего, Яра. В школе запишешься на все кружки, которые только можно. Будешь приходить позже. Учиться будешь идеально. Терпеть. Просто терпеть. Выживать».

Ха-ха. Это я ещё не подозреваю, что через несколько дней встречу человека, который превратит ближайшие два года учёбы если не в ад, то хотя бы что-то близкое к этому. Хотя единоличную заслугу ему в этом присудить нельзя. Он скорее станет двигателем в этом механизме.

И зовут его Аким. Точнее, он Александр Акимов, но в школе все зовут его производным от фамилии.

Благодаря ему выхода из этого ада для меня не будет достаточно долго. Ад дома и ад в школе. Два сапога — пара, блин. Ставлю на то, что они с Тамарой бы поладили. У них один и тот же взгляд на мир: если ты слабее, тебя можно раздавить. Просто потому что — можешь.

*Название главы — строчка из песни Miyagi «Корабли».

POV Яра

С одноклассниками у меня как-то сразу не особо заладилось. Ну кому понравится какая-то новая невзрачная девчонка, которая пришла через неделю после начала учёбы, что-то промямлила про себя на знакомстве и особо ни с кем в контакт не вступала.

Я старалась быть вежливой, правда. Отвечать на вопросы, если они поступали, но, честно говоря, всё, что мне хотелось, — чтобы от меня отстали и не разговаривали. У меня все силы уходили на то, чтобы влиться в учёбу и не «разочаровать» в оценках Тамару с отцом, потому что я уже прекрасно понимала, какие последствия меня ожидают дома, если я принесу хотя бы четвёрку. Пипец какие последствия, если простыми словами. Я даже завидовала однокласснику Борису, который считался неимоверно душным ботаном и ещё от него вечно воняло потом, поэтому с ним просто никто не общался. Мне бы так! Не в смысле про пот, а чтобы меня тоже обходили стороной.

У нас был маленький класс, это была как бы особенность гимназии, чтобы у детей был чуть более индивидуальный подход что-ли. Я была в классе двенадцатая, помимо меня были ещё три девочки и остальные — мальчики.

Парни, конечно, были как на подбор. Нескладные, с кучей прыщей, интересующиеся только играми на приставках и взрыванием петард в коридорах и на улицах. Слушать их разговоры было истинным наслаждением в кавычках: междометия, мат через слово и восхищённые крики «Вау, он нанёс крит!». Высшая поэзия.

Девчонки тоже были своеобразные. Главной среди них была Вика Каргина: задавала тренды (правда только среди семиклассников и восьмиклассников), пыталась быть взрослой, общалась только с парнями постарше и то только на словах, короче, типичная пикми. И припевалы её были такими же. Она в целом-то была даже... эээ. симпатичной девчонкой, правда, если очень сильно не присматриваться, но километровые ногти и лютые мини-юбки (у нас в гимназии не было формы, типа за свободу самовыражения) в сочетании с юношеской, прыщавой физиономией и жиденькими выгоревшими волосами делали её какой-то карикатурной. Как будто пятиклассница нарядилась в мамины вещи и залезла в её косметичку.

На второй мой день в школе Вика со своей свитой встретила меня у раздевалки. Она обстоятельно меня осмотрела с ног до головы, будто покупала на рынке кочан капусты и сомневалась в его свежести.

— Ну что, новенькая, — начала она, щёлкая жвачкой. — Чего кислая, как лимон?

Я промолчала, пытаясь просто пройти мимо.

— Я с тобой разговариваю! — её голос стал резче. — У нас тут своя компания. Свои правила. Вот присмотримся к тебе, хорошо себя покажешь — может, и добавим в общий чат.

В ответ на это я только издала что-то нечленораздельное и попыталась протиснуться дальше. Меня даже немного передёрнуло от этого «хорошо себя покажешь». Я думала, детские сады с такими фразами остались где-то в прошлом. Ан нет.

И быстро поняла, что в общий чат и вообще в эту специфическую викину тусовку мне не попасть. Ну, я и не рвалась, если честно. Но на отказ от включения в их тусовку было три причины.

Первая — моя закрытость и нежелание идти на контакт. А идти на контакт значило восхвалять Викулю, делать вид, что я супервзрослая, грубить учителям и в целом засирать всех, кто Вике не нравился. А это вообще последнее, что меня интересовало в жизни. Я три недели назад маму потеряла, переехала в другой город и жила в квартире с женщиной, которая меня ненавидела. И которая начала меня поколачивать. Вот при таком раскладе я должна была рваться в их разговоры, чтобы обсудить, какой у Вики новый маникюр? Ну нафиг.

Естественно, меня очень быстро прозвали NPC. Типа, я безынициативный и неинтересный фоновый персонаж. Хотя, виделось мне, и так бы не особо были рады в компашке Вики, ведь я не проходила фейс-контроль по количеству прыщей. У меня их не было. Кожа была бледной, чистой. Мама всегда говорила: «Нам с тобой повезло с генетикой, Ярочка». Теперь эта генетика служила мне интересную службу, выделяя среди лоснящихся, воспалённых подростковых лиц в нашем классе.

Вторая причина, по которой я стала изгоем, была веселее. Я в два счёта из NPC превратилась в крысу и человека с минус-аурой. Причина проста: у кого-то из нашего класса уехали родаки на отдых, и квартира была свободна. Решили устроить вписку, типа только своим классом. Явка обязательна, даже Борю позвали от греха подальше. Мотивация — мы все один класс. В следующем году перейдём уже в девятый класс, надо показать старшакам, что мы дельная замена, тоже умеем отрываться.

Я отказалась. Сказала: «Не смогу, надо сидеть с сестрой». Что, кстати, была правда. Тамара к тому времени уже вовсю пользовалась моими услугами няньки. «Иди поиграй с сестрой, че сидишь», — бубнила она, уходя по своим вечным «важным делам». Скорее всего, на очередную подкачку губ. Возможно, скоро меня выселят в коридор, потому что для Тамариного рта нужна будет отдельная комната.

На следующий день в школе Вика со свитой налетела на меня на перемене.

— То есть ты против коллектива? — выпалила она, уперев руки в бока. Её лицо было искажено искренним непониманием. Из-за чего она выглядела еще более туповато, чем обычно. — Как можно быть против коллектива?

— Я не против, у меня дела, — пробормотала я.

— Ой, не выдумывай, нет такой причины, которая была бы уважительной, — встряла её подпевала Ариэла. Она жевала жвачку с такой агрессивной энергией, что её челюсть ходила ходуном, а слова вылетали слегка неразборчиво. — Считаешь себя выше нас?

Мне вот прям хотелось их спросить: смерть матери будет для вас достаточно веской причиной, а, девочки? Или, если бы вы оказались на моём месте, вам было бы плевать? Вряд ли.

Хотя они бы, наверное, устроили вписку прямо на поминках, чтобы не расстраивать коллектив. Естественно, я никакие свои мысли не озвучила. Просто пожала плечами и отвернулась.

Но проблема оказалась не в этом. А в том, что на вписке было, видимо, очень весело. Соседи вызвали полицию. А там — орава восьмиклассников. Пьяных. После десяти вечера. Разбирательства с родителями, школой и всеми подряд. Влетело всем знатно, а нашу классную, вечно нервную Марью Ивановну, чуть не уволили. Она потом на уроке литературы, рассказывая про «Горе от ума», вдруг разрыдалась. Это было страшновато и кринжевато. Но мне было ее даже жаль.

И кого не было на тусовке? Правильно, меня и Бори. И тут же родилась знатная история, которая полетела по школе быстрее, чем слух о том, кто с кем успел переспать за лето. Якобы это Я СДАЛА ВПИСКУ. Ведь, оказывается, завуч по воспитательной работе, Светлана Петровна, связана с моей семьёй (спойлер: это правда, потому что она подруга Тамары). Боря не мог, но ему можно доверять, хоть он душнила вонючая. А вот я — крыса. Логика? Логика их вышла в окно и разбилась вдребезги. Тот факт, что полицию вызвали реальные, живые соседи, которых видели все, — это фигня, не доказано. А вот крыса в коллективе, которая любит многоходовочки, — это гораздо интереснее. Тут же про меня понеслись дебильные, выдуманные на ходу сплетни о том, что в прошлой школе я тоже всех сдавала, поэтому класс ополчился, и мне пришлось уйти. Ага, заодно и переехать. В Сибирь, прям как декабриста меня сослали.

Господи, вот придурки. Иногда (читай «всегда») мне кажется, что половина моего класса — это очень плохо написанные герои-подростки в сериале, где сценаристу их было просто лень придумывать. И он это дело бросил, махнул рукой и сказал: «И тааак сойдет». Прямо как Вовка из Тридевятого царства.

И понятно, что эти бредни запустила Вика. И также понятно, что класс устроил мне бойкот. Полный, тотальный. Со мной перестали не то что разговаривать — на меня перестали смотреть, не передавали изменения в расписании, могли все ручки забрать, пенал спрятать. И так по мелочи. С учетом того, что я сейчас переживала из-за мамы, эти мелкие пакости были как-то малозначимы.

— Да тебя вся школа ненавидит, крыса, — прошипела мне Вика однажды, проходя мимо в столовой. — Тебе здесь жизни не будет.

Ха, смешно. Потому что «всей школе» — а для Вики туда входили только девятый, десятый и одиннадцатый классы, остальные были мелочью, — было глубоко плевать на то, что восьмиклашки какой-то кипиш устроили. Ну, малышня резвится, ну, бывает.

Но только вот Вика оказалась права, сама того не осознавая. Немного отложенно по времени, но всё же мое будущее было обозначено ею достаточно точно. Жизни мне здесь не будет.

И вот подкралась третья, самая странная причина, почему меня не взяли бы в викин клуб даже под дулом пистолета.

Я получила внимание Саши Акимова.

Ещё понятия особо не имела, кто это, но была уже активно наслышана. Потому что этот Аким был постоянной темой разговоров курочек-одноклассниц на переменах, на уроках, короче, почти круглосуточно.

— Боже, я подписана на Акима в инсте, он такой сасный стал, — вздыхала Вика, уткнувшись в телефон. — А как ему идёт форма хоккейная. Скорее бы он вернулся.

Какой-то там Аким играл в хоккей в юниорах, был на сборах и должен был вернуться только в конце сентября. И был девятиклассником. По словам Вики, просто невероятным красавчиком, который в кои то веки должен был оценить, как Вика похорошела за лето. Господи, если это она за лето «похорошела» так, то что ж там раньше-то было? Страшно представить.

Только вот Аким, судя по всему, не оценил «знатно похорошевшую Викулю».

Он почему-то прицепился ко мне.

Это было начало октября. Я сидела в столовой и проходила на телефоне очередной урок по итальянскому, доедая яблоко. Что напротив меня кто-то сел, я поняла не сразу — была в наушниках.

Потом прямо перед моим носом пощелкали пальцами. Резко, настойчиво. Я подняла голову, сняла один наушник и увидела парня, который уставился на меня в упор. Он сидел, развалившись на стуле, положив локти на стол, и, прищурившись, улыбался.

А я просто тупо на него смотрела. Чёрные, чуть вьющиеся волосы, сбитые набок, красивые, чёткие черты лица — прямой нос, высокие скулы, и почти чёрные глаза. Глаза, в которых сейчас плескалось какое-то весёлое, заинтересованное любопытство. Он выглядел достаточно взрослым, ну уж точно взрослее меня и всех моих одноклассников. В нём была какая-то спортивная собранность, даже сидя он казался подтянутым. И уверенным.

Потом парень склонил голову набок, вздохнул преувеличенно-мечтательно и сказал голосом, который был чуть ниже, чем я ожидала:

— Пока меня не было, к нам в школу привели Барби. Настоящую.

Он расплылся в улыбке, его губы красиво изогнулись. Парню шло улыбаться, он и так был очень симпатичным, а так — вообще прям красавчик, божок местного разлива. Я уже тогда это понимала, хотя мысль толком и не успела оформиться.

— Аким, ну ты идёшь? — парня окликнули с другого конца столовой.

Он махнул рукой, даже не обернулся, и проорал через всю столовую:

— Минутуууу!

Потом снова перевёл взгляд на меня. Его улыбка стала ещё шире.

— Так что, у Барби есть имя?

То, что это и есть ТОТ САМЫЙ Аким, я поняла сразу. Вика сегодня с утра ходила, как на иголках, и шепталась с подругами: «Он вернулся!». Прям как Волан-де-Морт, блин. Ну и гимназия всё-таки небольшая, народу не так много. Быстро лица запоминаешь. А его я ни разу не видела.

Зато сейчас я видела адовое выражение лица Вики, которая стояла поодаль, у стойки с подносами, и сжимала бутылку с йогуртом с такой силой, что та грозилась лопнуть. Она сверлила взглядом парня, переводила взгляд на меня. Её рот оформился практически в идеальную букву «О». В её взгляде было столько чистой, неподдельной ненависти, будто это я самолично взяла и этого Акима усадила напротив себя. И еще язык Вике показывала.

Он снова пощелкал пальцами перед моим лицом:

— Эй, ты тут? Приём.

Я вздрогнула, от его голоса побежали мурашки. Неприятные. Тревожные.

— Ярослава, — выдавила я почти на автомате.

— О-о-о, — протянул он, и в его голосе запрыгали весёлые искорки. — А я почти был уверен, что Барби тебе подходит идеально. Ярослава… Красиво. Звучит. Ты как Царевна.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. Мне стало не по себе.

— А я — Саша, Ярослава, — сказал он, наконец откинувшись на спинку стула. — Саша Акимов. Но для тебя — Саша. Запомнила?

Я не знала, что ответить. Кивнула.

— Отлично. Ещё увидимся, Барби. Ещё увидимся.

Он просто еще раз улыбнулся, встал и ушёл к своей шумной компании старшеклассников, которые начали его толкать и что-то выспрашивать, кивая в мою сторону. Он им ответил, и они все там громко заржали.

Я сидела, сжав в руке надкусанное яблоко, и чувствовала, как по моей щеке медленно, противно ползёт румянец. Не от удовольствия. От смущения, от внимания, от тяжёлого взгляда Вики, который сейчас, казалось, мог прожечь меня насквозь.

Уже в этот день я узнала, что Сашей парень никому не представляется. Для всех он — Аким. А вот для меня он походу сделал исключение.

Чем, сама того не желая, я вывела Вику из себя окончательно.

Крыса, на которую положил глаз сам Аким, превратилась в шляру. С подачи Вики, конечно. Шляра = шлюха + Яра.

И это уже закрепилось за мной надолго.

*Название главы — строчка из песни Miyagi, kavabanga Depo kolibri «Колибри»
В мой ТГ канал  добавила иллюстрацию к этой главе)

POV Яра

Дома всё было тоже далеко не гладко. Я жила в Бердске уже больше месяца, и каждый день был ну если не дерьмовым, то близким к этому. Хотелось одного — свалить. Уже даже мысленно прикидывала, куда можно поступить после девятого класса, чтобы получить место в общежитии. В четырнадцать лет мечтала о комнате с общим душем и плинтусными тараканами, потому что это было бы лучше, чем вот это всё. Такие вот светлые перспективы отрочества. Эээ... или юношества.

Отец позвонил за это время ровно один раз.

— Пап? — голос сразу задрожал, я была уверена, что он будет в шоке и хоть что-то сделает.

На том конце — тяжёлое молчание, потом звук затяжки сигаретой.

— Ярослава. Как ты там?

— Пап, — я вцепилась в телефон. — Тамара меня... она меня обижает. — И дальше уже шёпотом, — И..и... бьёт.

Ещё более тяжёлая пауза. Я слышала его дыхание в трубку.

— Ты это, Яра, прекращай. — Голос без эмоций. — Не бьёт, а воспитывает. Значит, за дело. Твои выкрутасы там никому не нужны. Будь благодарна, что она с тобой вообще возится, пока я в рейсе. Ясно?

Предатель!

Слёзы на автомате текли по лицу горячими струйками, я старалась не всхлипывать в трубку.

— Угу.

— Она уже говорила, что ты характер показываешь и не слушаешься. Чтобы я больше такого не слышал. Неблагодарная. Не так я тебя воспитывал.

Воспитывал. Да ладно?! Примерно десять встреч за четырнадцать лет — это воспитание? Я сдержалась, кусая губу до крови, чувствуя солёный привкус.

— Договорились, Ярослава?

Я молчала, глядя на серое постельное белье. Прямо под цвет моей жизни. Идеально подобрано.

— ЯРОСЛАВА?! — рявкнул он в трубку, и я вздрогнула.

— Договорились...

— То-то же. Смотри у меня, и учись только на отлично, как договаривались.

Щелчок. Всё. Ни «как дела в школе?», ни «скучаю». Телефон в руке как будто стал весить тонну. Это была точка. Больше помощи ждать было неоткуда.

А характер мой, видимо, проявлялся в таких «ужаснейших» вещах. Например, в том, что я повесила слегка намокшие джинсы на горячую батарею в своей комнате, чтобы просушить, а не потащила в стиральную машину. Тамара вошла, увидела, и её лицо исказилось. Молча сняла джинсы и отхлестала меня ими по бёдрам. Тяжёлая, мокрая ткань больно била по коже.

— Чтобы знала, как в нормальном доме вещи по батареям развешивать. Деревня! В Мухосранске что-ли своем насмотрелась на такое? — прошипела она.

Вообще-то Мурманск даже больше Бердска... Но какое до этого Тамаре было дело?

Синяки от джинсов остались.

Или история с уроком физры. Расписание поменяли, в родительский чат продублировали информацию, но Тамара его не читала — «этим я еще не занималась». В чат класса (без учителя) меня, разумеется, не добавили — я же крыса. На урок я пришла без формы. Физрук даже не злился, пожал плечами: «Ничего, Соболева, посиди тихо». Я села на скамейку у стены, уткнувшись в учебник.

Но мимо проходила завуч Светлана Петровна, та самая подруга Тамары. И, конечно же, все той доложила в своей извращенной манере. И за это мне тоже прилетело дома.

— Лентяйка! Уроки прогуливаешь! Я не для того деньги на форму выкидывала!

Деньги, которые выделял мне отец. Помимо этого Тамара получала деньги за сдачу в аренду нашей с мамой трёшки в Мурманске. Сумма там была немаленькая.

— Мне не сказали, что будет физра, — попыталась я объяснить.

— ВСЕМ сказали, а тебе нет! Ты одна такая умная?! — Она схватила меня за запястье. Её ногти, длинные, острые, крашенные в ядовито-коралловый цвет, впились в кожу. Она сжимала всё сильнее, поворачивая руку, и боль была острой, жгучей. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде было что-то... нездорово жестокое. Когда отпустила руку, на тонкой коже запястья остались четыре глубоких красных полумесяца и уже наливающиеся чем-то фиолетовым отпечатки пальцев.

Эти следы я потом неделю прикрывала рукавами...

Единственным светом для меня была Мира. Сестрёнка. Полтора года, пухлые щёчки, темные кудряшки и тёмные же, как у отца, глаза. Она лепетала, тянула ко мне ручкии и называла «Яя». Я кормила её, читала ей книжки, успокаивала, когда она плакала. Её запах молочка, доверчивые объятия — это было единственное, что напоминало о том, что хоть кто-то меня любит. За месяц она стала мне самым близким человеком на свете.

Даже в четырнадцать лет я понимала, что у Тамары что-то не так в отношениях с детьми. Я думала, что если долго не получается родить ребенка, то когда все-таки это чудо появляется, его ждут и любят безмерно. У Тамары с Мирой было не совсем так. Она её не била и не обижала, нет, ничего такого. И, даже точно любила. Но смотрела на родную дочь чаще с таким утомлением, будто Мира была сложной работой по дому, а не ребёнком. «Опять капризничает, разберись», «У меня голова болит, покорми её сама», «Погуляй с ней, мне некогда». Как будто материнство — это обуза, которую она с облегчением перекладывала на меня. А я была только рада, честно говоря. Потому что с Мирой я хотя бы могла дышать.

В школе холодная война со мной продолжалась. После того как Акимов меня «заметил», Вика Каргина свихнулась окончательно. Её злоба нашла выход в какой-то странной изобретательности. Она меня толкала, крала мои карандаши, портила вещи, как-то подставила подножку и окатила компотом. А я все равно ходила в черном, так что это было неприятно, но незаметно. Или «случайно» смахивала мой пенал со стола так, что все разлеталось. А потом шептала так, что слышал весь класс: «Смотрите, крыса вещи собирает».

Фоткала меня изподтишка вечно с закрытыми глазами. А потом выкладывала в общий чат с разными подписями, например: «Крыса в спячке». И сама же мне это все показывала.

А еще — слухи. Они были до того абсурдными, что даже в какой-то степени начали веселить меня. Что у меня на ногах — «волосы аж завиваются». Или мое любимое: что она лично видела, как мы с Борей сосались возле кабинета химии. Это было настолько нелепо, что даже её свита хихикала как-то неуверенно. Ха-ха, да Боря к девчонке на метр не приблизится, куда уж там обжиматься. Все это знают. А Викуля всё думала, что слухи дойдут до Акимова и он на меня плюнет.

Как бы не так.

То ли эти слухи-бредни до Акимова не доходили, то ли до перл Викули ему было фиолетово, потому что в течение недели после того, как он подсел ко мне в столовой, не было ни дня, чтобы он ко мне не подошел.

— Барби! — как-то окликнул он, и все головы повернулись. Он нёс в руке пакетик с чем-то. — Это тебе. Аллергии на орехи нет?

Я отрицательно мотала головой, даже не глядя на пакет.

— Тогда держи, — он положил его прямо передо мной на стол.

Или например, он выспрашивал мои соцсети, которых в то время у меня еще не было. О чем я ему и сообщила. На это он ответил, что надеется, что их нет не только для него.

Или когда он позвал меня на свой хоккейный матч и обещал мне достать джерси и шарф. Вика там вся желчью изошла, потому что, наверное, на этот шарф бы молилась в своем углу поклонения Акимова. А я готова поспорить, что у нее в комнате есть специальный алтарь обожания парню.

Какой мне матч, даже если бы я хотела пойти, а я не хотела, Тамара бы меня убила.

Или когда продолжал выпытывать про соцсети.

— Ну как так-то? — притворно возмущался он, склонив голову. — У всех есть. Даже у моей бабули.

— Не знаю, — бурчала я.

— Странная ты, Ярослава. Но очень занятная.

В его глазах зажигался неподдельный интерес. От этого мне вечно становилось не по себе.

А в четверг, когда я спешила после звонка на дополнительные занятия по английскому (я записалась на все возможные, лишь бы меньше быть дома), младшеклассникик с огромным ранцем за спиной мчался, не разбирая дороги, и врезался в меня. Дети и координация... Я отлетела к стене, рюкзак упал и вещи посыпались. Акимов со своей свитой в лице двух парней — Ромыча и Мона (и если Мон — это сокращение от Филимона, то Ромыч — вообще штука непонятная, потому что парня звали Женя и его фамилия и отчество с Романами вообще не были связаны) отчитал этого малого и заставил передо мной извиниться.

— Из-извините!

— Не мне. Ей. И подними всё, что уронил.

Пацан, бормоча извинения, на коленях собрал мои тетради и учебники, сунул их мне в руки и пулей исчез. Аким смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на меня.

— Всё цело? — спросил он, и его тон сменился на заботливый.

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова. Меня трясло. Все вокруг это видели. Вика тоже смотрела с таким выражением, будто её ударили ножом под рёбра.

«Это внимание меня до добра не доведет», — промелькнула в тот момент у меня мысль.

В тот же день, когда я была в продленке и делала уроки, он пришел, сел впереди, обернулся, а потом долго лежал на вытянутой руке на парте и просто пялился на меня...

Короче, его было много. И я не знала, куда от этого внимания деться. Во-первых, он не был мне приятен и слюной я на него не капала в отличие от Вики и как оказалось еще кучи девчонок, даже из старших классов. И я шарахалась от него, натурально, потому что его интерес был мне не то чтобы прям противен, но и не слишком нужен. Во-вторых, он не казался мне хорошим, было в нем что-то как будто бы злое. Я даже объяснить это не могла, зато чувствовала отлично. И в-третьих, я до смерти боялась, что внимание мальчика ко мне заметит Светлана Петровна и... доложит Тамаре, конечно. А про последствия уже понятно. И я просто молилась, чтобы Акимов от меня отстал.

Наверное, мой запрос во вселенную был принят, но расслышан как-то очень и очень плохо. Потому что в последний день учебной недели, а у нас была пятидневка, меня посадили на дежурство у учительской. И выдали ключ на случай чего. Наш класс вообще дежурил всю неделю, но меня как-то наша Марья Ивановна оставляла в стороне. А тут пожалуйста. Учителя ушли на планерку, которая проходила в отдельном кабинете для совещаний у директора.

Я сидела на стуле рядом с учительской, пытаясь читать. По коридору изредка пробегали младшеклассники. Потом вдруг стало тихо.

Из этой тишины метариализовался Акимов. В синем худи с капюшоном, руки в карманах.

— Ну что, часовой, — тихо сказал Аким. — Скучно?

Я вздрогнула и подняла на него глаза. Он улыбался.

— Слушай, Барби, сейчас будет один фокус. Ты меня не видела. И не слышала. Ты просто тут сидишь и учишь, ммм... — он приподнял мой учебник, — биологию. Договорились?

— Что?.. — начала я.

Он уже доставал из кармана ключ. От учительской. Свой собственный.

— Молчание — золото, не слышала? — шепнул он, чуть склонившись ко мне, потом распрямился, подмигнул, и вставил ключ в замок.

Щёлк. Дверь приоткрылась. Он скользнул внутрь и прикрыл её за собой.

Это я уже позже узнала, что старшаки как-то умудрились сделать копию ключа от учительской, хотя его выдавали обычно минут на тридцать-сорок и там не то, что копию не успеешь сделать, там еще и из школы надо выйти, минуя охранника. И также позже узнала, что избранные старшеклассники промышляли тем, что могли подправить оценки или что-то стереть или еще какие-то махинации провести, фиг их поймешь. И посвящено в это было очень сильно ограниченное количество людей. По понятным причинам.

В руки детям журналы не давались. Вообще. Только у учителей и точка. А секретарь с них потом переносила оценки в электронные журналы, а дальше в электронные же дневники. И можно было исправить вот этим способом только оценку, полученную за текущий день. Короче, там целая схема была.

Акимов вышел из учительской так же бесшумно через минуты три. Закрыл дверь на ключ, повернулся ко мне. На лице — спокойное, даже скучающее выражение.

— Всё чисто, — сказал он. Подошёл и щёлкнул меня по носу. Этот жест начинал бесить. — Молчок, Ярослава. Буду тебе должен. Обещаю, отблагодарю.

И черт возьми, не знаю, где Аким лажанул, но как-то просекли, что кому-то исправили оценку. Видимо, кто-то из учителей заметил подозрительные правки в журнале или еще какие-то следы нарушитель оставил. Пошло по накатанной: нашли несколько исправленных оценок у пары старшеклассников из компании Акима. Поднялся шум. Меня, как дежурную, быстро вызвали «на ковёр» к директрисе.

— Ярослава. Ключ был у тебя. Ты понимаешь серьёзность ситуации? Кто-то проник в учительскую и совершил нарушение. Если ты что-то знаешь — говори. Сейчас. Покрывать — значит быть соучастницей. Исключение будет единственным вариантом. И в личное дело это запишут, в университет с такими косяками не возьмут.

Я сидела, опустив глаза на свои руки, сжатые в коленях. Язык прилип к нёбу.

— Я... я никого не видела, — прошептала я. Ложь далась с трудом.

— Ярослава, — её голос стал мягче. — Я знаю, тебе непросто. Ты новенькая. Но это не оправдание. Это не ограничится вызовом родителей в школу, неужели ты не понимаешь. Готова все взять на себя? Пожалуйста! Только это не благородство, а глупость. Последний шанс. Кто это был?

Страх за себя оказался сильнее.

— Саша Акимов, — выдохнула я, и на глаза навернулись слёзы.

Директриса закрыла глаза на секунду, тяжело вздохнула.

— Хорошо. Спасибо за честность. Об этом разговоре никто не узнает. Ни учителя, ни твои родители, никто. Мы решим вопрос с Сашей. Иди.

Я вышла. В ушах стоял звон. Я стала именно той стукачкой, которой меня уже считали. Крысой. Чувство было такое, будто я испачкалась в чём-то липком и вонючем, и это уже не отмыть.

Акимова не было в понедельник на следующей неделе. Во вторник — тоже. В школе шёпотом передавали: «Акимову кабзда, его сняли с матча», «Скорее всего, выгонят, у него уже были косяки». Его друзья ходили мрачные. Некоторые старшаки отлично представляли, за что Акимов попал, но естественно не распространялись и молчали. Лавочка прикрылась.

Парень вернулся только в среду. И он обещал мне сюрприз? Что ж обещание свое он сдержал...

*Название главы — строчка из песни Miyagi «Captain»

POV Яра

Мое школьное утро в среду началось с того, что каждый второй человек, встречавшийся мне в коридорах, меня «приветствовал». Вот это внимание, да? Старшие классы, мои одногодки и даже некоторые семиклассники. Только здоровались со мной все одинаково: «Привет, крыса!». Некоторые нарочно толкали меня плечом, проходя так близко, что я едва удерживала равновесие. «Ой, извини, крыса, не заметил». И всё это делалось очень аккуратно, на грани, но так, чтобы ни один учитель ничего не уловил.

Это уже не были проделки Вики. Девчонка нафиг никому не была нужна, её известность заканчивалась на трёх подпевалах из нашего класса. Зато авторитет был у Акимова. Я до сих пор не понимаю, как в пятнадцать лет ему удалось сделать так, чтобы его просьбу, приказ, что угодно — приняли и исполнили все без исключения. Не все же знали про историю с ключом, многим было вообще пофиг. Но факт оставался фактом: Акимова послушали. Он что-то сказал, кивнул — и вся школа была против меня.

Сам он подошёл ко мне после первого урока. Я выходила из кабинета с тетрадью, прижатой к груди, и увидела его, прислонившегося к стене напротив. От ужаса сердце просто упало куда-то под ноги. Я замерла. Что он сделает? Ударит? Накричит?

Он нарочито медленно с ленцой оттолкнулся от стены и подошёл. Неимоверно близко. Так, что я почувствовала запах его фруктовой жвачки. Акимов молча взял прядь моих волос, выбившуюся из хвоста, и накрутил её на свой палец. Его лицо было совершенно другим — никакой игривой улыбки, никакого интереса. Глаза тёмные, пустые и злые.

— Шляра, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Ты ведь в курсе, что из-за тебя я вылетел с матча? Мне даже с трибун не разрешили понаблюдать. Понимаешь? Я мог играть. А сидел в раздевалке, как лох. М?

Я не знала, что сказать. В горле пересохло. Я прошептала первое, что пришло в голову, тупое и жалкое:

— Прости...

Он коротко хмыкнул. Не отпуская мои волосы, он потянул их слегка на себя, заставляя меня непроизвольно сделать шаг ближе.

— Хреновая из тебя овечка, Шляра.

Ох, судя по всему, викино прозвище нашло поклонника. Вот она будет рада.

Потом он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха. Шёпот стал едва слышным, сиплым.

— Ты, сучка мелкая, даже не представляешь, чего натворила своим длинным языком. Если я из-за этой херни полечу из команды окончательно... Клянусь, я лично тебя придушу. Но жизни нормальной тебе в этой школе не будет при любом раскладе. Запомнила?

— Ты не сможешь... проделывать это вечно...

Он откинулся назад, выпустил мои волосы. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, быстро сменившегося ледяным презрением.

— О, голосок прорезался? — он усмехнулся. — Я не буду вечно, шляра. Ты жди периодических сюрпризов, может, даже редких. Зато каких.

Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять посреди коридора с трясущимися коленями.

Сейчас, с высоты взросления, я не понимаю, как можно было не наорать на него, не дать сдачи, не пойти жаловаться. Да хотя бы просто не ответить. Стоять и просто дрожать! Но в тот момент сказать хоть пару слов в ответ уже было подвигом, на который ушла последняя капля отваги. Остальное съел страх.

Кстати, из команды его не выперли. Наоборот, уже через год он станет капитаном юниорского состава и в этой роли пробудет весь десятый класс. И за всю эту схему с ключом никаких видимых последствий для него, кстати, так не было. Ни выговоров, ни записей в личное дело (которое так активно пророчила мне директриса), вообще ничего. Как с гуся вода. А ведь в его рюкзаке нашли тот самый долбаный ключ, когда проводили «досмотр» после скандала. То есть обвинение не было основано только на моих словах.

Но... ничего. Волшебство какое-то. Хотя позже я узнаю, почему ему все сходило с рук.

Усвоила за последующие два года одно: Акимов не прощает. И обещания сдерживает. Железно.

8 класс. Личный топ «сюрпризов».

Началось всё в тот же день, в середине октября. Потому что «привет, крыса» от половины школы — это была просто разминка, прелюдия.

Последним уроком у нас была физкультура, в зале. Я, как всегда, тянула до последнего, чтобы зайти в пустую раздевалку. Не то чтобы я боялась внимания Викули, просто не хотелось лишний раз связываться. Когда все уже разбежались, я подошла к своей ячейке. И обомлела.

Моя серая форма была украшена. Вернее, испорчена. На кофте, прямо на груди, алой краской из баллончика было выведено кривое, жирное: КРЫСА. На каждой штанине, от бедра до щиколотки, растянулось: ШЛЯРА. Краска затекла в ткань, расползлась уродливыми пятнами. Кроссовки, мои единственные нормальные кроссовки, были просто заляпаны этой краской.

Я стояла и смотрела на это. И что теперь делать?

Вышла к физруку, который готовил инвентарь.

— Я... я без формы. Забыла, — сказала я тускло и растерянно.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Соболева, ты обнаглела совсем? — проворчал он. — Нет формы — двойка в журнал. 

Я просто кивнула. Двойка. Это было ничто по сравнению с тем, что ждало бы дома, если Тамара увидит еще это художество.

Но и это было не всё. Когда я после дополнительных занятий и продленки спустила в гардероб, то обнаружила, что куртку постигла та же участь, что и спортивный костюм. Вся спина была испещрена «ШЛЯРА ШЛЯРА ШЛЯРА», на рукавах — «КРЫСА», на груди, прямо на молнии, — «Я». Получилось: «Я КРЫСА». Как остроумно, блин.

Хорошо, что на улице уже стемнело, и арт-перформанс на моей куртке не так бросался в глаза. Хорошо, что у меня была ещё одна куртка, которую я привезла из Мурманска. Хорошо, что когда я вернулась домой, Тамары не было — она ушла с Мирой к подруге.

Я свернула испорченную куртку и быстро засунула её под кровать. На следующий день, по пути в школу, выкинула пакет с курткой, костюмом, кроссами в переполненный мусорный бак.

Улики уничтожены

С формой было сложнее. Да, я ее выбросила, но понимала — надо что-то придумать. Запасной в моем скудном гардеробе не было. У меня были кое-какие деньги. В итоге все их я потратила на новую форму и кроссы.

Но это меня не спасло от главного — от двойки по физре. Запись в электронном дневнике Тамара, разумеется, увидела. Её реакция не заставила себя долго ждать

— ДВОЙКА?! — её крик пробил даже дверь моей комнаты. — Ты, бессовестная, ещё и прыгать на физре разучилась?!

Она не стала слушать никаких объяснений. В её мире не было забывчивости, была только лень и злой умысел. Она ворвалась в комнату с эмалированным ведром в руках. В ведре была грязная, мыльная вода после мытья полов.

— Раз такая неблагорарная свинья, в грязи и спи! — крикнула она и с размаху выплеснула всё содержимое ведра на мою кровать. Простынь, одеяло, подушка — всё мгновенно пропиталось мутной водой.

Я стояла, остолбенев, глядя на это болото.

— А теперь убирай! — скомандовала Тамара. — Чтобы ни капли! И на полу тоже!

Я, плача от унижения и бессилия, опустилась на корточки и начала собирать воду тряпкой, выжимать её обратно в ведро. Тамара стояла надсмотрщицей, скрестив руки на груди. Потом, когда я потянулась за тряпкой, она пнула меня ногой в бок. Не сильно, но ощутимо.

— Шевелись быстрее!

В ту ночь я спала на полу, на одеяле, которое нашла в шкафу. И думала: вот оно. Вот оно настоящее наказание. Не дурацкие надписи краской. А вот это.

Вплоть до осенних каникул я до смерти боялась, что Акимов снова испортит что-то из моей одежды. Но у него была еще одна черта — он старался не повторяться.

Он вообще со мной почти не заговаривал. Всю грязную работу, все словесные унижения взял на себя его друг Мон. Тот, с невозмутимым лицом, мог остановиться рядом и на протяжении минуты, монотонно, как прогноз погоды, перечислять, насколько я никчёмная, страшная и тупая. В последующие годы тоже. Акимов в этом плане не марался. Он был, скорее, режиссёром-постановщиком, а не актёром. Заговаривал со мной крайне редко, но каждый раз — коротко, тихо и до дрожи в коленях.

Совсем скоро аступили осенние каникулы. Я не знала, что хуже: быть в школе и ждать очередного выкидона Акимова или находиться дома под прицелом Тамары. И то, и другое было не айс. Поэтому каникулы спасением не стали. Зато я катастрофически много времени проводила с Мирой. А Тамара, на моё счастье, катастрофически много времени проводила вне дома — в салонах, у подруг, в кафе. Мира сначала хныкала: «Где мама?». А потом ей уже было и не особо интересно, почему мама с ней так мало гуляет и так мало играет.

Ведь была я.

Следующего «сюрприза» от Акимова долго ждать не пришлось. В ноябре, в один из воскресных дней, я гуляла с Мирой недалеко от ледового дворца спорта. Мы сидели в небольшом скверике, почти пустом. Рядом стояла прогулочная коляска, а Мира, закутанная в розовый комбинезон, копошилась на лавочке, собирала жёлтые кленовые листья и с важным видом показывала их мне: «Ня!»

Краем глаза я заметила фигуру с огромной спортивной сумкой через плечо. Акимов. Он шёл с тренировки по противоположной дорожке, уткнувшись в телефон. Потом поднял голову, и взгляд его скользнул по нам. Он сначала замер, и на его лицо на секунду вернулось то странное, заинтересованное выражение, которое я видела в первые дни нашего знакомства. Он даже сделал шаг в нашу сторону. Потом резко помотал головой, будто отгоняя наваждение. И на лице появилась знакомая, злобная усмешка. Он поднял руку, отсалютовал мне ею и зашагал прочь.

Я почувствовала неприятную тяжесть в животе. Это не к добру.

Так и оказалось. После выходных по школе ураганом пронёсся слух. Новый, бомбический. Что я — малолетняя мать. Что вот она, истинная причина моего переезда: в Мурманске все знали про моего «ребёнка», и позора было не избежать. Что обо мне даже статьи в местных пабликах писали — мол, девочка-подросток забеременела в 11 (!) лет. И кто-то (я даже не сомневалась кто) умудрился подделать скриншот такой «статьи», с датой, логотипом какого-то левого новостного портала и даже слегка размытой «фотографией». И разместить его везде, где можно. В школьных пабликах, в общих чатах. И за три дня это дерьмо настолько разлетелось и обросло такими дичайшими подробностями, что учителя и директриса были вынуждены реагировать.

Тамаре пришлось прийти в школу. Я наблюдала за ней, сидящей в кабинете у директрисы, из коридора. Она расположилась с идеально скорбным и праведным лицом. На столе лежало свидетельство о рождении Миры, распечатанные фотографии Тамары с огромным животом, фото с выписки, где она, отец и крошечная Мира. Она говорила тихим, дрожащим от «возмущения» голосом:

— Я даже не знаю, откуда такие гнусные сплетни... Мира моя дочь, моя кровиночка. А Ярослава — моя падчерица, она просто помогает с сестрёнкой. Она у нас самая добрая, самая послушная девочка. Готова предоставить любые справки, пройти любые проверки! Я требую найти источник этой клеветы и наказать!

Я стояла за дверью, и у меня от её игры аж рот приоткрылся непроизвольно. Браво. Просто браво. Оскар, несите Оскар срочно! Или хотя бы золотую пальмовую ветвь...

Директриса успокаивала мачеху, говорила, что в школе разберутся, что не допустят распространения лжи. Тамара вышла из кабинета, кивнула мне скорбно, взяла под руку и повела по коридору, изображая заботливую мамашу. А как только мы вышли за школьные ворота, её лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной ярости.

Дома начался ад. Не просто скандал, гораздо-гораздо хуже.

— Ты! — она шипела, загоняя меня в угол прихожей. — Ты своими выходками позоришь меня на весь город! Мне, взрослой женщине, пришлось оправдываться, как какой-то девчонке! Из-за тебя меня там, наверное, смешивали с грязью! А вдруг в других школах уже знают? Или до соседей дошло? Ты думала об этом?!

Я пыталась объяснить, что я не при чём, что это травля. Но мои слова разбивались о стену её бешенства.

— Молчать! Всё из-за тебя! Вся гадость из-за тебя идёт! Ты — как гниль, которая всё заражает!

В тот вечер Тамара впервые наказала меня по-настоящему.

Раньше были толчки, пощёчины, пинки, выкручивание рук. Было больше унизительно, чем больно, но это было как бы «в пределах». Теперь эти пределы рухнули.

В ее арсенале появились две новые вещи: скакалки (самые обычные) и широкий ремень от какого-то старого кожаного плаща, с огромной металлической бляшкой. Про ремень мне еще предстояло узнать. А вот со скакалкой я познакомилась.

— Будешь знать, как позорить семью, — прорычала она.

И начала бить. Не просто шлёпать. Она размахивалась и хлестала со всей силы. Скакалка со свистом рассекала воздух и больно, жгуче прилипала к телу. По спине, по бокам, по бёдрам, по заднице. Я пыталась закрыться руками, свернуться калачиком на полу в коридоре. Мне попадало по пальцам рук. От боли я выла, не могла сдержаться. Она била и била, её лицо было багровым от напряжения. Один удар пришёлся по животу — от него перехватило дыхание. Я уже не плакала, я хрипела, задыхаясь.А еще боялась, что Мира проснётся и увидит. Но, к счастью, она спала крепко за стеной.

Мне казалось, что Тамара не остановится и добьет меня. В какой-то момент я даже искренне этого захотела...

Эти пара минут казались вечностью. Потом женщина стояла надо мной, тяжело дыша, скакалка болталась в её руках.

— Только попробуй отцу пожаловаться, — прошипела она хрипло. — Только попробуй, тварь. мало не покажется.

Я лежала на холодном паркете и чувствовала, как по всему телу горят полосы.

В следующие три дня я в школу не ходила. Не потому что Тамара пожалела или я не могла двигаться. Физическая боль, как я потом поняла, — вещь интересная. Она отступает почти сразу. Зато на спине и ногах расцвели сине-багровые полосы. Но главное — она попала мне по пальцам, когда я пыталась прикрываться. А пальцы в школе не скроешь. Не в перчатках же сидеть на уроках.

Этот эпизод, видимо, стал для неё уроком. Впредь она наказывала меня «более аккуратно» — старалась не оставлять следов на видных местах. Предпочитала спину, бока, те места, что точно скроются одеждой.

А во мне в ту ночь что-то надломилось окончательно. Ни один «сюрприз» Акимова, даже самый изощрённый, не мог сравниться с холодным ужасом того, что ждало меня дома. И впоследствии я боялась уже не столько того, что выкинет Акимов, а того, какая расплата ждёт меня на пороге квартиры.

И что выберет Тамара для наказания на этот раз: скакалки или уже ремень.

Название главы — строчка из песни Miyagi «Marlboro»