Разведенка в изгнании

Бездетный брак, холодность Лоренца, его редкие визиты и эта маска безупречной, выхолощенной вежливости, которую он надевал прилюдно — все это я упорно игнорировала, пряталась за иллюзией семейного очага, за привычкой называть домом место, где никогда не чувствовала себя своей.

В юности я грезила о большой любви, такой, что сквозь бури и невзгоды, о семье, где смех детей звучит как музыка, где взгляды супругов говорят больше слов, но реальность обрушилась резко, безжалостно: меня выдали замуж за сына местного барона. «Редкая удача для дочери наложницы, вступить в дом дворянской семьи», — твердили мне. И я, наивная, испуганная, поверила. Приняла это как судьбу, как шанс стать кем‑то большим, чем просто тень в своей семье.

Первый год брака я жила с трепетной надеждой, верила, что смогу вписаться в этот холодный, отполированный до блеска мир, что стану примерной женой, заботливой хозяйкой, матерью будущих наследников. Я училась молчать, когда хотелось кричать; улыбаться, когда сердце сжималось от тоски; кивать, когда душа вопила «нет!». Старалась быть незаметной, удобной, правильной. Но сколько бы я ни подстраивалась, ни сглаживала углы, ни приносила себя в жертву этикету, я всегда оставалась здесь чужой, неугодной невесткой без титула, без рода, без права на голос.

— Твои вещи собраны, — холодно, без тени сомнения произнес Лоренц. Его рука бесстыдно обвила талию незнакомой женщины, словно демонстрируя мне новый порядок вещей.

Я замерла. Воздух сгустился, стал тяжелым, как свинец.

— Что это значит? — прошептала я, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Взгляд мой впился в лицо мужа, пытаясь найти хоть отблеск того человека, за которого я когда‑то вышла замуж.

— Лили беременна. Ты должна покинуть дом немедленно.

Слова упали, как камни в бездну. Я почувствовала, как внутри что‑то хрустнуло, надломилось, но я заставляла себя стоять прямо.

— Ты… что?! — Голос дрогнул, сорвался, но я не позволила себе закричать.

Лоренц поморщился, словно я нарушила какой‑то негласный этикет: слишком громко, слишком эмоционально, слишком… по‑женски.

— Не устраивай сцен, Ариана. Все уже решено. Лили ждет ребенка. Моего наследника. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше презрения, чем торжества. — Но ты не выглядишь удивленной.

И правда не выглядела. О похождениях своего мужа я узнала еще два года назад. Видела косые взгляды слуг, слышала шепоты за спиной, находила следы чужого присутствия в его кабинете. Но упрямо закрывала глаза, затыкала уши, натягивала повязку покорности. Потому что с детства меня учили: не перечь мужу, будь тихой, будь удобной, будь тенью, не позорь род, не выставляй напоказ грязь, не разрушай фасад. И я держала лицо. Держала до последнего, но сегодня этот самый фасад рухнул, обнажив правду, от которой уже нельзя было спрятаться.

Любви Лоренца я не ждала, не питала иллюзий, не строила воздушных замков. Его преданности тоже не ждала: давно поняла, что для него брак лишь формальность, удобный фон для светского общества. Но даже в самых мрачных своих предчувствиях я не допускала мысли, что однажды он в открытую приведет одну из своих девиц в наш дом, да еще и на сносях.

— Я все еще твоя законная жена, — напомнила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Неужели? — съехидничал он, приподняв бровь с той ленивой, почти скучающей насмешкой, которая всегда выводила меня из себя.

Я стиснула зубы так, что заныли скулы. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, боль хоть немного помогала удержаться на краю пропасти, куда меня толкали. Но я не могла позволить себе сорваться. Не здесь. Не перед ним.

— Но это уже не так, — ехидно фыркнул он, неспешно доставая из‑за пазухи сложенный вчетверо документ. Бумага хрустнула, словно сухая кость, когда он развернул ее перед моим лицом. — Пришлось повозиться, но теперь мы официально в разводе.

Мир на миг замер.

— Ты все спланировал? — прошептала я сиплым, чужим голосом, с трудом сдерживая изумление, которое жгло изнутри, как раскаленный уголь.

— Ничего личного, — усмехнулся он, небрежно бросая бумагу на столик. — Ты больше не часть этого дома. Слуги уже упаковали твои вещи. Через два часа карета будет у дверей.

Тишина. Только тиканье старинных часов в углу: размеренное, безжалостное. Они отсчитывали последние мгновения моей прежней жизни, и каждый удар был как гвоздь в крышку гроба.

— А если я не уеду? — спросила я, сама не зная, откуда взялась эта отчаянная смелость.

Он наконец посмотрел мне в глаза, холодно, без тени сомнения, будто разглядывал надоевшую вещь, которую пора выбросить.

— Тогда я прикажу вынести тебя силой. Не усложняй.

Я медленно обвела взглядом гостиную. Фамильные портреты на стенах смотрели на меня с холодным неодобрением, словно осуждая за то, что я оказалась недостойной. Ваза с розами, которые я сама вырастила в оранжерее, теперь казалась насмешкой: нежные лепестки вот‑вот осыплются, оставив лишь голые стебли. На столике лежала книга, открытая на той самой странице, где я оставила закладку. Как будто время остановилось именно в этот миг, зафиксировав момент моего падения.

— Хорошо, — выдохнула я, собрав всю волю в кулак, чтобы голос не дрогнул. — Но я уйду сама. И заберу то, что принадлежит мне.

— Ты возьмешь только то, что позволено, — отрезал он, кивнув на небольшой дорожный саквояж у двери. — И кольцо с родовым камнем оставь.

Я подняла руку. Камень, когда‑то теплый и родной, теперь казался чужим, ледяным. Медленно, будто во сне, сняла его и положила на стол.

— Надеюсь, оно принесет тебе счастье, — прошептала я, не глядя на него. Слова вышли сухими и безжизненными.

— У тебя два часа, — повторил Лоренц, уже теряя интерес. Его взгляд скользнул мимо меня, к Лили, которая стояла чуть позади, опустив глаза, но в ее взгляде мелькнуло что‑то: то ли вина, то ли торжество. — И не вздумай обращаться к отцу. Я уже все уладил.

— Мне так жаль… Но ты же понимаешь… — протянула Лили с притворной жалостью, прижимаясь грудью к Лоренцу. Ее голос был мягким, почти сочувственным, но в нем сквозила та самая сладость, которой приправляют яд.

Ярость кипела во мне, обжигая изнутри, но я не могла, не смела закричать и унизиться перед ними еще сильнее. Гордость, единственная вещь, что у меня еще оставалась и держала меня на ногах.

— Теперь твое место на окраине империи, — добавил бывший муж с коварной усмешкой. — Разведенок вроде тебя там, может быть, и примут.

Я развернулась, не сказав больше ни слова. Шаги звонко отдавали в ушах, как удары молота.

Дверь спальни захлопнулась за мной, и только тогда я прислонилась к стене, пытаясь унять дрожь, которая рвалась наружу и ломала меня изнутри.

Внутри меня была пустота, безмолвная, ледяная, словно выжженное поле. Не было сил даже на слезы, казалось, они иссякли давным‑давно, оставив лишь горькое послевкусие на губах. Моя жизнь рассыпалась на тысячи мелких осколков, и как ни пытайся их собрать, ничего уже нельзя было склеить.

Нет, я не желала вернуть все назад. Я устала быть послушной куклой в руках семьи, безвольной марионеткой, чьи нити дергали то отец, то муж. Сначала меня преподносили как выгодный товар на брачном рынке, затем превратили в заложницу чужого дома, где каждое мое слово, каждый жест подвергались строгой цензуре. Я научилась улыбаться, когда хотелось кричать, молчать, когда рвалось наружу признание, и терпеть, когда душа молила о свободе.

Но если четыре года брака были темным, беспросветным лесом, где я блуждала в поисках выхода, то впереди простиралась лишь бездонная пропасть: холодная, зияющая, полная отчаяния и безысходности. В ней не было ни намека на свет, ни проблеска надежды, только бесконечное падение в неизвестность.

Теперь на мне висело клеймо разведенки: тяжелое, несмываемое, словно выжженное на коже раскаленным железом. Оно будет преследовать меня вечно, от него не скрыться, не избавиться. Каждый взгляд, каждый шепот за спиной станут напоминать о моем «падении», о том, что я больше не принадлежу к кругу избранных, не имею права на уважение, на достойное место в обществе.

Вернуться к отцу? Невозможно. Он даже не скрывал своей радости, когда наконец сумел избавиться от меня, выдав замуж за Лоренца. Для него я всегда была лишь разменной монетой, инструментом для укрепления связей, пешкой в большой игре землевладельцев. Семья Лоренца не пылала восторгом от такой невесты, но ссориться с маркизом было себе дороже. Должно быть, Лоренц предложил отцу что‑то настолько ценное, что тот с легкостью дал согласие на развод, еще и помог с этим.

Теперь‑то я понимала: я была всего лишь удобной пешкой в их политических играх, но сейчас моя ценность иссякла, и меня выбросили, как использованную вещь, без сожалений, без оглядки. А на мое место уже нашли замену, простую купеческую дочь, которая, вероятно, окажется более сговорчивой, более покорной, более… удобной.

Я лишилась всех титулов, всех привилегий, всей прежней жизни. Странно осознавать это, особенно когда всего неделю назад я блистала на очередном светском приеме, мило улыбалась, изящно держала веер, изображала примерную, любящую жену. Тогда я еще верила, что смогу изменить что‑то, что найду в этом браке хоть каплю тепла, хоть тень понимания. Но теперь иллюзии рассыпались, как песок.

В своих мыслях, в вихре горечи и отчаяния, я не заметила, как пролетело два часа. В дверь комнаты грубо постучали, вернув меня в реальность.

— Леди Ариана, повозка готова, — сухо произнес дворецкий. Он никогда особо не жаловал меня, но, к удивлению, все еще обращался ко мне с прежним титулом. Возможно, привычка, а может, остатки уважения к тому, что когда‑то было.

Я медленно поднялась с пола, вытерла невидимые слезы, те, что уже не могли пролиться. Взяла из шкатулки кулон, который оставила мне мама: маленький, скромный, но бесценный. В нем хранилась не просто память, в нем была частица той, кем я когда‑то была и кем могла бы стать.

Гордо расправив плечи, я покинула комнату, в которой прожила четыре года, не оглянувшись, не позволив себе ни секунды слабости.

Мои чемоданы уже были аккуратно уложенные в повозку, а рядом слуги заносили пожитки Лили. Я не сдержала язвительной усмешки:

— Смотрите, как быстро ваша пассия помечает территорию, барон Нелл.

— Лили скоро станет хозяйкой этого дома, — резко оборвал меня Лоренц, с угрозой посмотрев на меня.

— Не пожалейте после о своем решении, — фыркнула я.

— Согласиться на брак с тобой было моей ошибкой, — скривил лицо Лоренц.

Я медленно повернулась к нему, выдерживая паузу. В груди клокотала смесь горечи и ярости, но голос мой прозвучал удивительно ровно:

— Ошибкой было не решение связать себя со мной. Ошибкой стало то, что ты никогда не видел во мне человека.

Лоренц дернул уголком рта, будто собирался усмехнуться, но в глазах мелькнуло что‑то: не то раздражение, не то тень сомнения. Он шагнул ближе, нависая надо мной:

— Ты слишком много о себе воображала. Думаешь, твои высокопарные речи что‑то изменят?

Я подняла подбородок, встречая его взгляд без страха. Где‑то на периферии сознания маячила Лили, но сейчас все сосредоточилось на этом мгновении, на этой точке перелома.

— Нет, не изменят. Но я говорю это не для тебя. Для себя. Чтобы помнить: я не позволю тебе сломать меня.

Он хмыкнул, скрестив руки на груди:

— Ты всегда любила драматизировать.

— А ты всегда боялся увидеть правду. Лили не станет хозяйкой этого дома. Она станет его пленницей, как когда‑то стала я. Только ей не хватит сил, чтобы вынести это.

На мгновение в комнате повисла тяжелая тишина, даже часы, казалось, замедлили ход, отсчитывая последние удары моего прежнего существования. Лоренц открыл рот, чтобы ответить, но я уже развернулась к двери и шагнула за порог.

Я быстро спустилась по лестнице и забралась в повозку, сохраняя остатки самообладания, не желая больше видеть его лица, его холодного взгляда, его презрительной усмешки. Но Лоренц последовал за мной, резко распахнув штору:

— И не глупи, Ариана, — сурово шепнул он. — Ты же понимаешь, что тебе не сбежать. Я найду тебя даже на краю империи и сделаю так, что твоя жизнь станет хуже ада. Я позволил тебе забрать все свои вещи, даже твое приданое, кроме фамильных ценностей, разумеется. — Он указал на повозку с моими пожитками позади. — Просто смирись со своей судьбой и спокойно отсидись в приграничье годик‑другой.

Он снова требовал от меня покорности, как будто я была вещью, но его угрозы не были пустыми. Я знала: мне не сбежать. На мои поиски отправятся не только люди Лоренца, но и отец, ведь тогда я стану угрозой их репутации.

— Мы всегда были друг для друга чужими, — тихо произнесла я, сама не понимая, зачем задаю этот вопрос. — Но скажи, ты испытывал ко мне хоть каплю теплых чувств? Хоть на мгновение задумывался о том, что любишь меня?

— Не тешь себя иллюзиями, Ариана, — усмехнулся он, и эта усмешка ранила сильнее любых слов. — В тебе нет той страстной искры, что способна привлечь мужчину. Ты просто пустышка, привыкшая жить по правилам и угождать всем. Просто оставайся такой и дальше, не доставляя никому проблем.

Я старалась быть хорошей женой: нежной, внимательной, преданной. А во мне видели лишь удобную, послушную куклу, лишенную воли и души.

— Проблемы создаете вы сами, — фыркнула я, резко зашторив окно повозки.

Карета тронулась, увозя меня прочь от этого дома, от этой жизни, от человека, который клялся мне в верности, но которую я так и не получила.

Я выглянула в окно, наблюдая, как исчезают вдали знакомые очертания особняка, как тает в дымке прошлое, которое больше не вернуть.

Внутри все еще была пустота, но теперь к ней примешивалось что‑то новое, едва уловимое. Это было не отчаяние. Это была решимость.

Карета мерно покачивалась на ухабистой дороге, увозя меня прочь от особняка, от прошлой жизни, от места, где я никогда не была по‑настоящему собой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как тают в дымке знакомые очертания: величественные колонны у парадного входа, кованые ворота с фамильным гербом, сад, где когда‑то я любила гулять в утренние часы, мечтая о счастье, которого так и не обрела. Теперь все это стало лишь призраком, размытым силуэтом на горизонте моего прошлого.

Я прижала к груди кулон, единственную вещь, которая принадлежала мне по праву, не по воле отца или мужа, не как дар, обремененный условиями, а как память, как нить, связывающая меня с той, кем я была когда‑то. Маленький, почти незаметный, он хранил в себе не просто воспоминание о матери, в нем была частица ее духа, ее несгибаемой воли, ее тихой, но непреклонной веры в то, что даже в самой темной ночи найдется место для света.

Я не знала, что меня ждет впереди. Земли на окраине империи слыли гиблым местом, туда отправляли всех неугодных под самыми разными предлогами, а те немногие, кто возвращался, уже не были прежними. Их взгляды становились пустыми, речи — бессвязными, а души — словно выжженными изнутри.

«Я не позволю тебе сломать меня», — мысленно повторила я свои слова, сказанные Лоренцу. Они звучали как клятва, как обещание самой себе, высеченное на камне. В них была вся моя решимость, вся моя боль, вся моя надежда.

Дорога тянулась бесконечно, словно сама вечность испытывала меня на прочность. Деревья сменялись полями, деревни — пустынными равнинами, а я все смотрела в окно, пытаясь разглядеть в этой монотонной череде пейзажей хоть что‑то, что могло бы вдохновить меня, дать надежду. Но вокруг была лишь тишина, глухая, равнодушная, будто мир затаил дыхание, ожидая моего следующего шага. Ни птиц, ни ветра, ни даже отдаленного звона колокольчиков, только стук колес да скрип рессор, словно метроном, отсчитывающий мгновения моей новой жизни.

Кучер, сопровождавший меня, тоже молчал. Он не осмеливался заговорить, да и я не стремилась к разговору. В его редких взглядах, брошенных исподлобья, читалось то же, что и в глазах всех, кто знал меня последние четыре года: жалость, смешанная с легким презрением. 

Жалость, потому что я оказалась слабой, не сумела удержать мужа, не оправдала ожиданий. Презрение, потому что я стала «разведенной», а это клеймо в глазах света было хуже смерти.

Теперь подобное станет нормой, но нельзя привыкать к этому!

Я стиснула кулон в ладони, чувствуя, как его края оставляют едва заметные вмятины на коже. Это было напоминанием: я — не тень, не призрак, не пешка в чужой игре.

Ближе к вечеру карета въехала в небольшой городок. Здесь все было иначе: узкие улочки, вымощенные булыжником, дома с черепичными крышами, запах печеного хлеба, доносившийся из пекарни, и легкий дымок, поднимавшийся над трубами. Это место не знало блеска столичных балов, не слышало шепота придворных интриг, не видело лицемерия высшего света. В нем чувствовалась жизнь, настоящая, неприукрашенная, без масок и церемоний. Здесь люди работали, любили, растили детей, не оглядываясь на то, что скажут соседи, или как это отразится на их репутации.

Моя мать выросла в подобном месте, пока ее собственный отец не продал ее за гроши. Я помнила ее рассказы, тихие, полные горечи, но никогда не переходящие в жалобы. Она говорила о полях, о реке, о доме, где пахло травами и молоком, о соседях, которые помогали друг другу без оглядки на чины и титулы. Потом она говорила о столице, о позолоченных клетках, о мужчинах, которые смотрели на нее как на украшение, а не как на человека.

Несколько лет она проработала куртизанкой, пока мой отец не выкупил ее и не сделал своей наложницей. Не знаю, можно ли считать его жест милосердием, ведь в его доме она всегда была чужой, к ней относились даже хуже, чем к служанке. Ее имя не упоминалось за столом, ее присутствие не отмечалось в семейных хрониках, а ее мечты… Они так и остались мечтами.

Она ушла рано, когда мне было всего десять. В тот день я ощутила, словно мой мир рухнул. Единственный близкий человек, который искренне любил меня, заботился обо мне просто потому, что я была его дочерью, исчез. Мне даже не позволили попрощаться с ней как следует, меня заперли в комнате, а когда я наконец вырвалась, гроб уже опустили в землю. Я помню запах цветов, сырой земли, помню, как дрожали мои руки, когда я пыталась собрать лепестки, упавшие на дорожку. Помню тишину, ту самую, что сейчас окружала меня в карете.

Воспоминания делали меня слишком сентиментальной, но они же заставляли задуматься о том, что я повторяла ее судьбу. Та же покорность, те же цепи, те же иллюзии о счастье, которое всегда оказывалось недостижимым. Но в отличие от нее у меня был выбор, хотя бы иллюзорный.

Смогу ли я когда‑нибудь стать по‑настоящему свободной? Вопрос остался без ответа, повисая в воздухе, как невесомый туман над рекой.

Наконец, карета остановилась возле небольшого домика на окраине. Хозяин, седовласый мужчина с проницательными глазами и сдержанной улыбкой, знал о моем прибытии. Лоренц давно все подготовил. 

Мужчина вышел навстречу, учтиво поклонился и без лишних слов провел меня в скромную, но довольно уютную комнату на втором этаже.

— Располагайтесь, леди Ариана, — сказал он, передавая мне ключи. Его голос был мягким, но в нем не было ни капли жалости, ни тени презрения. — Здесь вы сможете отдохнуть. Если понадобится помощь, дайте знать.

Я кивнула, не произнеся ни слова. Слова были лишними. Он понимающе улыбнулся и оставил меня одну.

Я устало опустилась на прохудившийся матрац, прислушиваясь к такту старых настенных часов. Их мерное тиканье наполняло комнату, словно биение сердца, напоминая мне, что я все еще жива, что я дышу, что существую.

Сейчас мне нужно было только одно — время. Время, чтобы собраться с мыслями, чтобы понять, кто я теперь, без титулов, без обязанностей, без чужих ожиданий. Время, чтобы найти силы, не для борьбы, не для мести, а для того, чтобы не сломаться. Чтобы встать, расправить плечи и шагнуть вперед, даже если дорога впереди будет тернистой, даже если весь мир решит, что я уже проиграла. Потому что сейчас для меня настоящая победа была не в том, чтобы доказать что‑то другим. Она состояла в том, чтобы остаться собой.

* * *

Приглашаю познакомиться с моей недавно завершенной историей

Ночь выдалась мучительной, сон не шел, будто невидимые нити тревоги оплетали разум, не позволяя забыться даже на миг. В голове вновь и вновь прокручивались события вчерашнего дня, а жесткий, комковатый матрац лишь усиливал ощущение безысходности. Каждый поворот тела отзывался скрипом старых досок, будто сам дом вздыхал, сочувствуя моей участи.

На рассвете хозяин постоялого двора, седобородый мужчина с добрыми, усталыми глазами, подошел ко мне, держа в руках сверток.

— Вы не позавтракали, леди Ариана, — произнес он мягко, протягивая мне еду. — Возьмите, в дороге пригодится.

Я взглянула на него, и в груди что‑то дрогнуло. В его простоте и заботе было столько тепла, что на мгновение показалось: мир еще не окончательно отвернулся от меня. Я улыбнулась, искренне, хоть и с легкой горечью, и приняла сверток.

— Благодарю вас, — прошептала я.

— Берегите себя, — его голос звучал тихо, но твердо. — Этот путь будет непростым.

Говорил ли он о дороге или испытаниях…

Повозка тронулась, и колеса застучали по неровной дороге, увозя меня все дальше от прошлой жизни. Каждый толчок отзывался в сердце глухим эхом, будто сама земля отсчитывала шаги в неизвестность.

До предполагаемого пункта назначения мы должны были добраться к вечеру. Чем ближе мы приближались к окраине, тем сильнее билось мое сердце. Оно стучало в ушах, словно предупреждая: «Остановись, не иди дальше». Но пути назад уже не было.

Пейзаж менялся неумолимо. Сначала зеленые луга, переходящие в рощи, затем редкие деревни, чьи дома казались заброшенными, покинутыми. Постепенно земля становилась суше, трава — реже, а небо — тяжелее. Чем ближе к пограничью мы были, тем пустыннее становилось вокруг. Ни дыма из труб, ни лая собак, ни людских голосов. Лишь ветер, шелестящий в сухой траве, да далекий крик птицы, будто оплакивающей эти земли.

Никто не желал жить в такой близости от опасной зоны. За стеной обитали твари, чудовища, о которых ходили страшные легенды. Говорили, они способны поглотить человека за один укус, оставив лишь тень на земле. Их присутствие ощущалось задолго до того, как можно было увидеть: воздух становился гуще, тяжелее, будто пропитанный страхом.

Немногие воины соглашались на службу у стены. Скорее всего, их тоже ссылали сюда, как и меня. Наверное, для кого‑то это было лучше, чем гнить в тюрьме. Но я не была уверена: было ли для меня это лучше, чем оставаться в доме, где меня предали.

— Это последняя остановка, — грубо бросил кучер, когда мы въехали в крохотную деревушку.

Здесь едва ли осталось с десяток жилых домов, полуразвалившихся, с покосившимися крышами и заколоченными окнами. Время будто остановилось в этом месте, оставив лишь следы былой жизни.

Мы сделали небольшую остановку: пообедали черствым хлебом и солониной, размяли затекшие ноги, напоили лошадей. 

Я стояла, глядя на горизонт, где степь сливалась с небом, и пыталась представить, что ждет меня впереди. Но воображение рисовало лишь тени. Впереди была лишь голая степь, а за ней — граница. Мое новое пристанище.

— Госпожа, пора в путь, — прервал мои мысли кучер.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Воздух здесь был холоднее, тяжелее, пропитанный чем‑то темным, чуждым. Я залезла в повозку, и мы тронулись, покидая деревню.

С каждым километром ощущение чужеродности нарастало. Темная аура монстров становилась все ощутимее, она проникала в легкие, оседала на коже, вызывая тошноту. Я старалась не думать об этом, но неприятное чувство накатывало волнами, сжимая желудок, заставляя лоб покрываться испариной.

Мы были еще далеко от стены, а я уже чувствовала, как страх проникает в каждую клеточку тела. Что, если я не сумею продержаться здесь и пары дней? Что, если эта земля поглотит меня, как поглощает все живое?

Снадобий у меня было немного. Лоренц не позволил взять пузырьки с дорогими зельями, сейчас лишь прохладная вода помогала мне, а веер казался жалкой защитой от жара, окутывающим тело. Я сжимала его в руках, пытаясь хоть немного остудить кожу, но это мало помогало.

К счастью, спустя час дурнота постепенно отступила, но на смену ей пришла жуткая слабость. Я попыталась подремать, но сон был кратким, всего на десять минут, а потом резкий толчок или назойливый скрип колес вырывали меня из забытья.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небосвод в пурпурно‑огненные цвета. Я смотрела на этот прекрасный вид, и он казался мне насмешкой, будто природа издевалась, даря мне эту красоту в момент, когда внутри все кричало от волнения.

До приграничной деревушки оставалось около часа езды, когда повозка резко остановилась. Послышалось беспокойное ржание лошадей и грубые, варварские голоса мужчин.

— Что происходит? — спросила я, выглядывая в окно.

— Разбойники! — в ужасе завопил кучер.

Я увидела, как с десяток здоровенных мужчин окружают повозку, следовавшую за нами. В ней находились все мои вещи. Извозчика грубо швырнули на землю, и он даже не сопротивлялся, покорно отдавал все, что у него было.

— Вот это улов! — протянул один из разбойников, сверкая железными зубами и рассматривая шкатулку с драгоценностями.

Может, Лоренц и не позволил мне забрать фамильные ценности, но мелкие украшения у меня все же остались, и они тоже стоили немалых денег.

— Забирайте все, — командовал варвар.

Я просто смотрела, как они обворовывают меня, и не могла ничего сделать. Нас не сопровождали солдаты, а моей жалкой магии едва ли хватило бы, чтобы обезвредить хоть одного из них.

— Вторую тоже осмотрите, — услышала я.

Трое высоких мужчин двинулись в нашу сторону. Я скрылась за шторой и вжалась в сиденье повозки, будто пытаясь слиться с ней.

Дорога была перекрыта, бежать некуда.

Их шаги и смех становился все громче, пока дверь кареты резко не открылась и передо мной не предстал уродливый бугай.

— Босс, смотрите, какая цыпочка здесь, — грубо схватил он меня за руку, выволакивая из повозки.

— Отпусти! Отпусти! — кричала я, тщетно пытаясь вырваться.

Главарь банды медленно повернулся и стал приближаться ко мне. Его ледяные глаза были наполнены похотью, и мне стало жутко не по себе. В тот миг я думала лишь о том, что не желаю такой бесчестной смерти.
****
Дорогие читатели, хочу познакомить вас с еще одной моей историей

Хотела избежать навязанного отцом брака, поэтому отказалась ото всех привилегий лучшей студентки, выбрав практику в соседнем королевстве, где правят эльфы — народ, что когда-то веками враждовал с людьми.
Однако это решение стало для меня ловушкой: ошибок здесь не прощают, и назад дороги больше нет. Но может ли любовь стать спасением и испытанием одновременно?