Развод. Анне снова 20

Тонкие пальцы потянули вниз ролеты на дверях небольшого магазинчика одежды. Протяжный, неприятный слуху звук смешался с унылыми гудками.

— Да, Ань? Срочное что-то? — раздалось в динамике смартфона.

Анна с шумом втянула ноздрями воздух. Треклятая вывеска, которую муж обещал починить вот уже вторую неделю, некстати попалась на глаза.

— Аня! — рявкнул Паша.

Соколовская только собралась было сказать, что сегодня закрылась пораньше и уже едет домой, как к недовольному голосу супруга примешался ещё один.

— Паха, ты был прав! Новенькая на тебя запала. Колись, как такому старикану, как ты, удалось заморочить Наденьке голову?

Анна узнала этот голос. Как не узнать, когда его обладатель тринадцать лет назад крестил их младшего сына — Макса? Кум, Виталий, коллега Паши явно нёс какую-то ерунду. Иначе и быть не могло. Анин Паша не такой.

— Э-э-э-э… Тебя стучать не учили? 

— Даже так? Ничего себе, как у вас быстро всё развивается. Не боишься, что Анька тебе причиндалы во сне отрежет?

— Я здесь! Соколовский! — опомнившись, Аня сжала телефон враз побелевшими пальцами. — Паша, твою мать!

Но муж её не слышал. Он был увлечён разговором с другом, сочтя, что его вечно обо всём парящаяся и ничего не успевающая жена, как обычно, звонит из сумочки или кармана. Подобное случалось прежде. Но прежде Павел злился и тут же сбрасывал звонок. Иногда перезванивал, чтобы отчитать Аню за рассеянность и отрывы от работы. В этот раз всё было иначе.

— Не неси херню. А то ты не знаешь, как это бывает. Иногда полезно тряхнуть стариной. Вся привлекательность Наденьки в её юности. Это просто молодая и, главное, чужая девка. Мне давно не двадцать, чтобы за короткими юбками и стройными ножками бегать. Поплыла девка.

— Да и ты поплыл, я смотрю.

— Но-но, не настолько я ещё устал от семейной жизни, чтобы налево мотаться. Какой толк? Уложу её на лопатки и весь запал сойдёт на нет. А без запала мне и в спальне хватает. Флирт — это не измена.

Аня не могла поверить, что эти слова произносил её муж. Она сбросила звонок, чувствуя, как кровь прилила к вискам и зашумела в ушах. Ещё одно слово… Ещё одна фраза о какой-то Наденьке, об опостылевшей мужу семейной жизни и отсутствии запала в их спальне…

Швырнув сумку на землю, Аня села на ступеньки, ведущие к её магазинчику, и обхватила голову руками. Перед её глазами проносилась половина её жизни. Та, что была до первой беременности и замужества, сейчас казалась ей далёкой и нереальной.

Ей скоро исполнится сорок один год. С Пашей они вместе с её семнадцати лет. Большую часть жизни Аня не помнила себя без него. У них двое детей. Потрясающая, талантливая дочь — Полина. Их первенец. Выпорхнувший из гнезда в прошлом году. Заводила и проказник — Макс. Четырнадцатилетний подросток, ещё не возомнивший себя взрослым и не закрывшийся от родителей. Мальчик и девочка. Всё, как они с Пашей мечтали в далёком прошлом. Там, правда, мечты были о том, что первым непременно будет мальчик. Чтобы сын был старше, чтобы старший брат младшую сестрёнку ото всех защищал и стоял горой за неё. Но судьба распорядилась немного иначе. Что с этим поделать? Ничего. Жить и радоваться, казалось бы. Мечта ведь исполнилась. Чуть в другом порядке, но исполнилась, у них есть и дочь, и сын. Есть работа, стабильный заработок, неплохой доход, накопления, трёшка в хорошем районе, однушка, доставшаяся Паше в наследство от матери, дом за городом, дети… А любовь? А страсть? А то, что нельзя обнять и потрогать руками? То, что незримой нитью связывало прежде двоих влюблённых? Разве оно осталось?

Ритм современной жизни вносил свои коррективы и креативы в их брак и отношения. Было пережито вместе много радости и много горя. Было и легко, и тяжело. По-разному, в общем, было. Как у всех. Одна беременность, вторая, незаконченное высшее, два декрета, лишние килограммы, первые морщины, бесконечная готовка, уборка, стирка, воспитание и образование детей, забота о муже. Полюшка выросла. Очень быстро выросла, незаметно для материнского глаза, и превратилась в прекрасную и добрую девушку. Она старалась всегда помогать маме по дому, и с ней было чуточку проще всё успевать. Но вот Анина малышка уехала учиться, получать высшее образование, пожелав жить отдельно, поближе к институту, и должно было бы стать легче и проще, но нет. Материнское сердце было не на месте, а хлопот и забот за мужчинами в доме как будто бы и не убавилось. 

Макс вот в лагерь уехал. Третьи сутки шли, как его не было дома. А толку?

Иногда, перед сном, Аня предавалась мечтам, что они с мужем проведут это лето по-особенному. Одни друг с другом. Освежат отношения, вспомнят, что они не только родители, но и супруги. И никто им не будет мешать. Не нужно будет со старшей готовиться к экзаменам, а младшего возить на тренировку и с тренировки. Не нужно будет готовить на всю семью и подолгу торчать у плиты. Аня, наконец-то, вспомнит, что такое свободное время и безделье. Сбросит с себя груз ответственности и засияет для своего мужа по-новому, ярче прежнего. 

Она так и планировала. Вот прямо с сегодняшнего дня и планировала. Не готовить ничего на ужин, а заказать еду из ресторана. Любимые блюда её и Паши. Понежиться среди ароматной пены в ванне. Включить на всю квартиру любимую музыку и просто ждать любимого с работы. Не загнанной лошадью, не выжатым лимоном, не затроганной и затюканной детьми и их проблемами, а собой. Самой собой. Весёлой, лёгкой, не обременённой бытом и проблемами, отдохнувшей и свежей. 

И кого она обманывала? Ничего это не изменит. Никогда у них с мужем ничего не будет так, как раньше, потому что раньше это были совсем другие Анька и Пашка. Потому что Анька грезила сценой, имела привлекательную внешность, упругую грудь, плоский живот, подтянутую задницу, какой-никакой, а актёрский талант, была душой компании и чуточку эгоистичной сучкой. А Пашка… а Пашка обещал ей золотые горы. Любить до гроба обещал. Звездой её сделать обещал. Обещал показать мир. Всегда любить и поддерживать. Клялся, что на другую никогда не посмотрит. Зарабатывать он мечтал хорошо и жить роскошно. И ведь ему тогда верилось. Верилось, потому что Пашка это говорил той Аньке, от которой у него башню срывало. На которую он не мог наглядеться. Это сейчас там какая-то Наденька Пашин рычаг поднимает флиртом и заигрываниями, а раньше Ане и стараться не нужно было — Паша всегда заводился с пол-оборота. Надышаться ей не мог. Молодой, горячий, привлекательный.

— Сорок лет, а ума нет. — смахнув упавшую слезинку, прошептала Аня. 

Другая бы утешилась, что не было никакой измены и любовницы. Даже порадовался бы кто-то. А она сопли распустила из-за того, что какая-то девка заводит её мужа, из-за того, что муж с кумом её обсуждают за спиной в столь отвратительном и грязном ключе. 

Какой уж тут настрой на лёгкость и отдых, когда всё в пропасть летело?

Нужно было что-то делать. Что-то предпринять, придумать, пока не стало слишком поздно. Но… что? Изобрести машину времени и вернуться в прошлое! Попытаться изменить свою жизнь, отыскать…

С оглушающим скрипом и грохотом, висящая над входом в магазин вывеска, таки сорвалась и полетела вниз, выбив из головы Анны все панические и страдальческие мысли. Удар был такой силы, что мир для Ани погас, не принеся ни боли, ни мук. В одно мгновение. Как по щелчку пальцев.

— Иван Иванович… — Паша топтался у входа в больницу, ожидая выхода жены и тёщи, и никак не мог внятно объяснить начальству, что за ЧП у него произошло. — Виталик представит наши наработки. Он в курсе всего.

— Какие наработки? В конце недели презентация. Я не пойму, тебе бабки не нужны? 

Начальство Пашиных мук не понимало. Да и как их было понять, когда мужчина ничего не мог внятно объяснить? Он и себе не мог объяснить произошедшее с его женой.

Не говорить же руководству, что его жена чокнулась?

— Я не могу. У меня семейные обстоятельства. — Паша не решился очертить свою проблему, повесив на супругу ярлык чокнутой. — Виталик и презентацию проведёт, если понадобится. 

В динамике сделалось тихо. Соколовский поморщился. Ему не нравился новый руководитель. Вот его отец был мировым мужиком, а пришедший ему на смену сыночек, не вызывал ни должного уважения, ни понимания. Паше не хотелось признавать, что дело было не столько в молодом боссе, сколько в нём самом. Его точила зависть, сжирали поедом мысли о том, что Иван моложе его на десять лет. Прежний начальник, тоже Иван, к слову, был Иванычем, и он и тени таких эмоций не вызывал, а вот его сын — другое дело. Как-то это было неправильно, что ему в сорок шесть нужно было слушаться тридцатишестилетнего сопляка и отчитываться перед ним. Из-за возраста и разгульного образа жизни руководства, разница в возрасте ощущалась поистине огромной. Они были словно из разных миров, хотя, казалось бы, десять лет после тридцати, не такой уж и большой отрыв. 

— Что-то с детьми? — наконец, прозвучал вопрос от Ивана Ивановича. Он звучал вымучено и устало. 

— С женой. Возникли непредвиденные и пока что непреодолимые обстоятельства. 

— Паш, ну, ё-моё, у тебя только были выходные, и вот опять. Решите уже свои обстоятельства или разводитесь, к чертям собачьим. Три дня тебе на это. За проект отвечал ты, тебе его и представлять. Всё, слышать больше ничего не хочу.

Соколовский сжал смолкнувший телефон и грязно выругался. 

Конечно, этот сопляк без жены и детей ничего не понимал. Вот Иваныч бы, настоящий Иваныч, а не его китайская копия, он бы понял! Без слов всё понял. Мировой был мужик. А этот недоносок…

— Павлуш, чего застыл? Хоть бы дверь для жены открыл!

Тёща… Любимая тёща. Вторая мама. Елена Александровна. Только она умела говорить с ним, как с куском дерьма, при этом ничего оскорбительного не говоря.

Паша с трудом справился с захлёстывающим разум раздражением. Сейчас было совсем не время ругаться с матерью его жены. Кто, если не Елена Александровна, спасёт его пятую точку от начальства-дегенерата? 

Наступив на глотку собственным эмоциям и гордости, Соколовский открыл двери машины.

— Ты как, Анют?

Анна взглянула на него убийственным взглядом. Ничего за выходные не изменилось. Она и помнила, и не помнила его одновременно. Благо, кажется, позади остались припадки и истерики. 

Жена ничего ему не ответила. Лишь поджала пересохшие губы и села на заднее сиденье.

Паша мысленно застонал. 

Как, спрашивается, Аня вспомнит двадцать лет своей жизни за трое суток, отведённые боссом? За пятницу и выходные — прогресса ноль! 

Внезапно Соколовский ощутил на своём плече руку тёщи. Женщина кивнула ему и послала ободряющий взгляд, немного сжав мужское плечо. Она была не из тех, кто рассыпался в красноречии, выражая свои чувства и отношение к чему-либо. Одного этого уже было достаточно, чтобы Паша понял, она, отчасти, на его стороне и посылает ему сигналы держаться и храбриться.

— Ты слышал, что врач говорил, дома ей будет лучше. Память вернётся быстрее, если она окунётся в привычную жизнь. Мы справимся, Павлуш. — прошептала пожилая женщина, садясь на сиденье к дочери.

Ей, в общем-то, больше не нужно было держаться и храбриться. Для матери самым важным было здоровье своего ребёнка, а с этим у Ани проблем практически не было. Несчастный случай, чуть не унёс жизнь её дочери. Если бы Елене Александровне пришлось выбирать, то какая-то там память, явно проиграла бы жизни Ани. Хотя, больное сердце чуть не остановилось, когда она услышала плач своей Анечки, чередующийся со страшными словами: «Мама? Мамочка… Когда же…? Как ты постарела, мамочка…». 

Двадцать лет. Неужели их так просто вычеркнуть из жизни? Что это вообще за амнезия такая, человек старой закалки, просто не понимал. Не понимала не только родная мать, не понимал и Павел. С ним всякое случалось: и студенческие тусовки, и праздники, и корпоративы. Незначительные и кратковременные провалы в памяти случались под воздействием злоупотребления алкоголя, но не более. 

Невольно, он даже начал сомневаться в словах врачей и собственной супруге. В его голове не укладывалось, как можно забыть два десятка лет своей жизни. Забыть детей, забыть его, забыть собственную жизнь. 

В памяти Соколовского всплыла их встреча в вечер пятницы, когда он помчался в больницу. 

— Паша? Паша?! Это угар какой-то? Что… Что с тобой стало? — его Анна смотрела на него, как на чужого, незнакомого человека. Даже безумный взгляд, сканирующий его лицо, выражал больше презрения, чем узнавания.

Не могла же Аня так искусно притворяться? Да и зачем ей это?

— Не молчите, будто мы на похоронах. — спустя пять минут езды от больницы, проговорила Аня. Она по-девчачьи закатила глаза и сложила на груди руки. — Мне этот траур вообще не в кассу. — всё больше шокировала мужа своим поведением стукнутся вывеской по голове Анна. — Мы где живём хоть? У твоей мамы?

В зеркале заднего вида встретились взгляды Соколовских. Пашу до костей пробрало. В глазах его жены было столько дерзости и вызова, разбавленных чистым упрямством, что он едва не пропустил нужный поворот.

Его Аня на него так никогда не смотрела!

— У нас давно своя квартира. — с шумом выдохнув, Паша попытался было освежить память жене. — Для большой семьи — большая квартира.

— Большой? — Аня презрительно сузила глаза. — Не говори мне, что мы живём с твоей мамой.

— Нет, Ань…

— С моей? 

Елена Александровна что-то невнятно прокряхтела и покрылась красными пятнами. Ей отчего-то немыслимым образом стало стыдно за свою дочь.

— Моя мама умерла пять лет назад, Ань. — сохраняя самообладание, объяснил Паша. — Мы никогда с ней не жили вместе. У нас с тобой двое детей. Помнишь? Я рассказывал. Мальчик и девочка.

Аня покивала, прежде чем обозначить границы:

— Да, припоминаю, ты говорил. Только вы же не думаете, что я нянькой им заделаюсь, правда? Мне нужен покой. Может, ты меня домой отвезёшь?

Нянькой? У Елены Александровны и Павла это слово отозвалось тянущей болью в районе груди.

— Это твои дети, Аня. И когда ты всё вспомнишь, тебе будет стыдно за эти слова. — с укором произнёс супруг.

— Вот когда вспомню, тогда и поговорим. — фыркнула та. — А сейчас вези меня домой. Я только из больницы и нянчить никого не собираюсь.

— Я и так везу тебя домой! В наш дом, Аня! Ты моя жена, мать моих детей! Тебе сорок лет! Тебе никого не нужно нянчить! Наши дети уже взрослые и самостоятельные! К тому же их нет дома! Полина учится в соседнем городе, а Максим в лагере! 

— Ты чё, страх потерял? Ты почему на меня голос повышаешь, дядя? Ты мне отец, что ли? Что ты повторяешь одно и то же? Как попугай, ей-богу! Это тебе пятьдесят почти! А мне двадцать, что бы ты там ни говорил! 

Атмосфера накалялась. Грани мужского терпения были всё ближе. Анна стала просто невыносимой в своей амнезии. Анна стала той, кем и была когда-то. С ужасом, Паша признал страшное — его жена не просто забыла двадцать лет своей жизни, она стала той двадцатилетней стервой, за которой он увивался много лет назад. 

— Мне не пятьдесят, а сорок шесть. 

— А разница? Я её не вижу! Ты старый, Паш! 

Старый? 

Не будь рядом Елены Александровны, Паша бы Ане ответил! Он бы ей так ответил… А ещё бы показал, после того как ответил. Завёл бы домой, подвёл к зеркалу и показал, кто из них двоих здесь старый! Ещё бы и лицом натыкал, чтобы думала в следующий раз, прежде чем рот свой открывать.

«Терпение. Этот сдвиг по фазе пройдёт, а херовые впечатления у тёщи останутся». — взывал мысленно Соколовский к своему здравомыслию.

Старый он… Понимаешь ли…

Сдурела?

Да Павел два раза в неделю в тренажёрном зале почти по три часа потеет. Он обзавёлся хорошим барбером, благодаря которому выглядит привлекательнее и мужественнее, чем когда-либо! В его гардеробе полно брендов. Да у него ни одних семейных трусов ещё нет! С чего бы это ему быть старым?

Старый… 

Оставшуюся часть пути пришлось проехать молча. В воздухе витало напряжение, разлитым бензином. Одно слово, как зажжённая спичка, сожгла бы дотла всех пассажиров новенького китайского авто. Но дома уже отмалчиваться было не с руки. 

— Нужно что-то перекусить приготовить. — войдя в квартиру, Павел растерянно развёл руки в стороны. — Хорошо ещё было бы ванную принять. Ты как, Ань? Наверняка после больницы…

— Предлагаешь мне, мыть деда? — Аня буркнула себе это под нос, но муж услышал. — Господи, и это здесь мы живём?

Нерешительно переступив порог, Соколовская будто впервые вошла в их квартиру. В квартиру, где каждая мелочь была куплена ей, где каждая деталь интерьера была выбрана ей.

— Что ты сказала? — тщательно скрываемое раздражение рвалось наружу. Паша подошёл к жене, грозно глянул, играя желваками. — Повтори.

И это должно было Анну испугать?

— Что я такого сказала? Ты меня когда замуж зазывал, что обещал? Хоромы в два этажа! Свой дом, с бассейном и большой территорией. А это… Это что? Конура какая-то! 

Соколовский отпрянул. Ему ведь не послышалось. Аня только что назвала его дедом, но вместо того, чтобы извиниться, прикладывала все усилия, чтобы вывести его из себя и задеть ещё больше.

— Ты за языком следи! Мы пахали на эту конуру годами! 

— Мы? — у Ани серо-голубые глаза сделались большими-большими, огромными просто. С искренним изумлением и возмущением она сделала шаг к мужу, встав совсем рядом, и упёрла руки в боки. — То есть, мне не только с тобой работать пришлось? Мне прямо-таки пахать пришлось?

— Пахал я! — повышая голос, высказался Павел. — А ты или дома сидела, или в свой магазинчик бегала пару раз в неделю. 

Короткая память была у опьянённого злостью и обидой мужа. Не помнил он, сколько раз за эти годы сидел без работы, сколько всего по дому делала Аня, сколько банок с закрутками привозила тёща, как подкидывала им денег, как Аня сама работала в магазине продавцом, беря на работу их младшего сына. Впрочем, у Ани вообще никакой памяти не было, так что счёт был, как ни крути, всё равно за Пашей.

— Фигово пахал, если только на этот скворечник смог заработать! 

Казалось бы, препираться с Соколовским у Ани не было возможностей, ввиду отсутствия памяти и возможности перепроверять за мужем каждое слово, но, как и в далёкой молодости, на каждое его слово у неё находилось десять в ответ. 

— Дети… Дети, не надо. — выглядевшая потерянной и расстроенной Елена Александровна, не знала, куда от стыда деться. Она всецело была на стороне дочери, казалось бы, но и Павлика очень хорошо понимала. Сама с Анькой намучилась в те годы. Характер у неё был непростым. Подростковый бунт до самих родов никак из Анны не желал выходить. — Я как же… У меня же собаки. Я думала, хоть сегодня домой попаду. Наварю каши им про запас, а там Томка, соседка, забежит да покормит… А вы…? Вы почему ругаетесь? Ладно ты, — женщина махнула рукой на зятя, — Но ты же, Ань, — качая головой, обратилась к дочери, — Ты же его так любила. Все нервы мне вытрепала. Сколько я ночей не спала, всё ждала тебя домой. Спать не ложилась, пока вы там не нагуляетесь. А как ты к нему по ночам через окно убегала? Думаешь, я не помню, не видела? Анют, я прошу тебя… 

Женщина не договорила. Поняла, в одно руководство всё ноющее в груди не собрать. Одним советом не поможешь.

— Ма, ты это… Не сердись, лады? — Аня потянулась к матери, обняла её крепко, вдыхая родной, чуть изменившийся запах, и пообещала. — Я постараюсь ни с кем не ссориться и вести себя хорошо. Не переживай, тебе не будет за меня стыдно. Но и ты меня пойми, мамулечка… Я любила Пашку… А это… — Ане огромных усилий стоило не отпустить очередную шпильку в адрес престарелого, по её мнению, мужа. — Это прям Павел! Постарайся меня понять. Нам просто нужно время. Всем. Не переживай так, прошу тебя, ма. Поезжай к себе, займись своими делами, и так от меня не отходила эти дни, а завтра, если захочешь, приезжай опять. Я буду здесь. Жива и здорова. Да и кто знает, может, мой муж перестанет быть старым пердуном, из него не нужно будет по слову клещами вытаскивать? Он перестанет ворчать, бурчать и жаловаться, и мы сможем нормально поговорить. В конце концов, нам нужно будет поговорить. Много о чём. Долго. И, думаю, нудно. Но это нужно будет сделать. А при тебе… Я немного стесняюсь, мам. Ты не обижайся только. Отдохни, займись своими делами. У нас всё будет хорошо. Не поубиваем же мы друг друга?

В пойманном взгляде жены Паша отыскал множество противоречий. Косой и недовольный взгляд явно сулил расправу и нёс в себе что-то ещё.

Соколовский не хотел, но вынужден был поддержать Анну в её предложении, выставить Елену Александровну за дверь. Ему это было выгодно. В конце концов, у него есть три дня выходных. Уж один день без помощи тёщи он как-то с собственной женой должен справиться. А справиться нужно. Двинутая вообще за языком не следила и хамила направо и налево. Он такого терпеть не собирался.

…но всё пошло наперекосяк, как только за тёщей закрылась дверь.

— Ты забыл, кто тебе в будку свет провёл? — горя праведным гневом, налетела на Пашу жена. Один удар обрушивался за другим на его грудь. — Ты какого чёрта меня перед матерью позоришь?! Ты как со мной разговариваешь, а?! Не смей! Никогда не смей больше со мной так общаться! 

— Слышишь, — рявкнув, Паша быстро перехватил тонкие запястья и с силой сжал, — Я не посмотрю, что ты двинулась! — желая причинить ей такую же боль, которую она причиняла ему эти бесконечные три дня, выкрикивал в лицо супруге. — Я ведь и сдачи дать могу! Ты себя не слышишь?! Не слышишь, что ты несёшь? Я это всё хавать должен? Молчать? Тебе, сука, показать, кто тут старый? Давно в зеркало смотрелась? Давай помогу, пойдём, покажу тебе, тебя двадцатилетнюю.

 — Оказывается, я была замужем за ничтожеством двадцать грёбаных лет! — не дрогнув от давящей энергетики и криков Паши, Аня со злостью выплюнула: — Ещё и родила этому ничтожеству двоих детей! Вынуждена была пахать на этот чёртов скворечник с тобой наравне. Вынуждена работать до сих пор! Вынуждена была бросить учёбу! О, мой мася, я прекрасно видела, как на мне отразились эти годы. Ты хоть что-то сделал из того, что обещал? Хоть одно своё обещание сдержал? Скажи мне, пожалуйста, что где-то здесь бегает по квартире сенбернар, которого ты мне обещал! Хотя бы он! Хотя бы, сука, он! 

В далёком прошлом, будучи под впечатлением от небезызвестного фильма, который перерос в целую серию, Паша дал Ане обещание, что у них тоже будет такая собака. Но такой собаке ведь нужен простор. Сенбернаров не пристало держать в конуре. Обещание повлекло следующее, о большом доме и огромном, прилегающем к нему, участке, где их Бетховену будет раздолье и благодать. И сейчас мысли об этой собаке заглушали всё хорошее и плохое, что было пережито. Она стала эпицентром разрастающейся боли в груди у Ани.

— Даже её нет. — качая головой, с горечью в голосе проговорила Соколовская. — Даже её… Что ты делал все эти годы? Детей?

С ней невозможно было разговаривать. Но нужно было. Паша прекрасно это понимал. Без диалога, объяснений и рассказов этот кошмар мог затянуться на удручающе долгое время. Но и нервы ведь не железные. Это какую колоссальную выдержку нужно иметь, чтобы на упрёки жены адекватно реагировать?

— Ты мне сейчас предъявляешь за то, что было двадцать с лишним лет назад, Аня. — собрав остатки выдержки, Павел отпустили руки жены и отступил. — Ты даже не представляешь, как это тупо выглядит и как безумно звучит. Какая собака? Ты с детьми не всегда справлялась, а это лохматый, огромный и слюнявый монстр.

— Я? — Аня усмехнулась. 

— Собака. — Соколовский с чего-то решил, что жена посчитала, будто бы он её назвал лохматым монстром. 

— Нет. С детьми не справлялась я?

Осознав, что сказал лишнее, мужчина сжал переносицу и рвано выдохнул:

— Мне надо остыть. Я схожу в душ, а ты пока… Не знаю. Осмотрись. 

О, Аня осмотрелась. 

Пока сбежавший с поля боя муж был в ванной комнате, она обошла квартиру. Заглянула в каждый угол, за каждую дверь и, отыскав кухню, устало уселась за стол. 

Голова раскалывалась невероятно. Такая одновременно знакомая и незнакомая жизнь будто все силы из неё вытягивала. И главное, желания что-либо вспоминать не было никакого. Вот просто никакого. Не хотелось даже стараться, прикладывать усилия и напрягаться. На интуитивном уровне она чувствовала, что жила ту жизнь, о которой наперебой рассказывали мама с Пашей, но подсознание… Подсознание нет-нет, а посылало фантастические сигналы в мозг. 

Может, её просто забросило в будущее? Путешествия во времени, чем не разумное объяснение? Сейчас она посмотрит, что там в этом будущем, и вернётся назад. Туда, где Паша был добрый и ласковый, где он уважительно и сдержанно общался с её мамой, где не повышал на неё голос и не говорил с таким презрением. Где не было этого пугающего лица в отражении зеркала. Нет, в будущем она очень даже ничего. Не так страшен чёрт, как его малюют. Пока что хороший уход и макияж способны были спасти плачевную ситуацию, но тактильные ощущения… Мамочки, какими же они неприятными были. Это не её кожа — какая-то мягкая, неприятная на ощупь, тянущаяся маской какой-то. Не её острые скулы. Не её будто бы впалые глаза. Не её три волосины на голове. Не её тело. Обиднее всего было за грудь и живот. В общем-то, ввиду худощавости, на фигуру жаловаться не то чтобы было разумным, а вот её состояние… Кожа на животе мягкая, тянется. Ещё и этот уродский шрам от кесарева сечения. Он образовывал странный, небольшой мешочек на, в общем-то, плоском животе. Почти как у дяди Гены, который всегда ходил в гараж, затягивая ремень на штанах так, что пузо над ним по-уродски свисало вечно. А она не дядя Гена! Она девушка, женщина… 

Это печально. Всё было печальным, куда бы Анна ни старалась переключить своё внимание.

Обрывки воспоминаний заплясали перед глазами, норовя атаковать мозг и пробраться к подсознанию. В них не было никакого смысла — дежавю, мельтешащее в голове, но не достигающее цели. На интуитивном уровне всё и так было понятно. Ощущение, что её забросило в будущее, таяло с каждым днём, и это пора было признать. Память взывала к ней всё чаще.

Заслышав звуки приближающихся шагов, Анна вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Войдя, Паша застал жену, сидящую за пустым столом, недовольную, нахмуренную и надувшую губы. Надувшую губы — в прямом смысле. И если в её восемнадцать, даже двадцать, его это забавляло и умиляло, то вид надутой сорокалетней женщины возмущал.

— Я думал, ты ревизию хотя бы по холодильнику организуешь. — игнорируя цепкий взгляд, Павел прошёл вглубь кухни, включил электрический чайник и направился к холодильнику. — Меня дома почти не было эти дни. Здесь, кажется, кто-то сдох.

Анна ничего не говорила. Она наблюдала за мужем взглядом стервятника, отмечая и подмечая для себя незначительные детали в его поведении. 

«Она реально в обиженку решила играть?» — по-своему истолковал молчание супруги Паша.

— Всё? Претензии и вопросы закончились? — достав овощи и колбасу из холодильника, мужчина положил их на стол. 

— Закончились. — буркнула Аня.

— Что так? Всё, память вернулась?

— Дай бог, чтоб она и не возвращалась. 

Паша замер на полушаге к дверце с отсеком для яиц и оглянулся, неверяще уставившись на жену.

— Что ты несёшь?

Это правда нужно было объяснять? Неужели ему было непонятно?

— Что есть, то и несу. 

— Это твоя жизнь, Аня. Ты обязательно всё вспомнишь. 

«И всё будет как раньше. Поскорее бы.» — продолжил мысленно Соколовский. 

И он свято в это верил. Верил, что возврат к прошлому возможен без последствий. Верил, что всё можно откатить и забыть эти три дня как страшный сон. Верил пропорционально своему заблуждению.

— У нас прекрасные дети. — проговорил Паша, вернувшись к холодильнику. — Ты точно захочешь вспомнить, как они росли, как менялись. — он решил, что по краю лучше не ходить и чаще говорить обо всём хорошем, что было в их жизни. — Они такие разные, Анют. До невозможности просто. 

— И за этих детей, надо полагать, я сполна расплатилась. — Анна хмыкнула.

— В смысле?

— В прямом. Думаешь, ты один постарел? 

— Я не постарел!

— Ну, конечно. — Аня фыркнула в очередной раз. — У тебя вся рожа в морщинах. Ты волосы красишь. Мочалку какую-то на лице отрастил. Очень странно ты за собой ухаживаешь. Раньше брился перед каждой нашей встречей, чтобы меня щетиной не колоть. А сейчас что? Как с этим целоваться?

Паша осёкся, осознав, что пробелы в памяти жены распространяются дальше, чем их семья.

— Сейчас так модно, Анют. Многие носят бороды. Барбершопы открываются один за другим. 

— Кто открывается?

— Парикмахерские. Мужские салоны красоты. Там и волосы, и бороды в порядок приводят. Это мода. 

— Фиговая, значит, мода. Ты выглядишь как дед с этой бородой. Так бы и сказал, что тебе бриться лень каждый день.

Соколовский усмехнулся и не стал спорить. Пусть думает, как хочет, это не стоит жарких дебатов.

— У тебя магазин свой. — нарушив затянувшееся молчание, Паша снова стал напоминать жене о хороших аспектах её жизни по его мнению. — С одеждой. 

— Ага. Это тот, чья вывеска меня по башке долбанула? Прекрасный магазин.

— Ты зря язвишь. Ты сама захотела своё дело. Я тебе помог в этом.

— Да ну? Я хотела на сцене театра выступать, хотела в кино сниматься, а не какой-то там магазин со шмотьём.

— Ну-у, — неуверенно потянул Паша, — Это давно было. Время идёт, люди меняются, их желания тоже. Жизнь же тоже меняется.

— Это для тебя, дядя Паша, было давно! А для меня будто на прошлой неделе, будто вчера. — со злостью и раздражением выплюнула Анна. — Актёрское образование и какой-то магазин… Слава и шмотки… Даже не знаю, что за жизнь такая, что я выбрала второе. В жопу её!

— Ты не жаловалась. 

— Ещё бы.

— Прекрати накалять и утрировать. Ещё скажи, что разведёшься со мной.

— А может, и разведусь? Чего мне ждать? — Аня гневно зашипела. — Ты кто такой? Кто ты такой, вообще? Кто сказал, что ты мне нужен, чтобы память вернулась?

Паша напомнил:

— Врачи сказали, дура.

— Врачи сказали, что мне нужна знакомая обстановка и встречи с близкими людьми, а не ты. Вот, — Анна обвела пространство вокруг себя руками, — Я в той самой, грёбаной, обстановке. А тебя я своим близким вообще не ощущаю. Ты, наоборот, как будто всё портишь и мешаешь. Бесишь. Может, раз такое дело, нам на самом деле разойтись?

— Ч-чего? — Соколовский ушам своим не поверил. — Совсем уже чокнулась? Ты думай, что языком мелешь. Не так-то сильно тебя по голове приложило. Этот пиздец закончится, а я эти слова надолго запомню. 

— Лучше бы ты запомнил, что обещал меня счастливой делать! Делал же раньше? Делал! Но, как я вижу, забыл об этом подчистую. Не у одной меня тут проблемы с памятью. Не у меня одной! — погрозив мужу указательным пальцем, Анна вышла из кухни и отправилась к сумкам, с которыми они вернулись из больницы. 

Головная боль усиливалась. Подходило время к приёму лекарств.

Паша сунул в рот кусок подгоревшей яичницы с колбасой и прислушался к звукам дома. Он сам себе объявил обеденный перерыв от жены и разговоров с ней. 

Было тихо. Подозрительно тихо. 

Последний раз он видел Аню в их спальне, когда искал свой разрывающийся телефон. Собственно, это и стало причиной чуть подпорченного обеда. Много времени ушло на его поиски. Ещё бы немного и всё бы сгорело совсем, пришлось бы что-то заказывать и ждать.

Анна не принимала участия в поисковой операции супруга. Она подолгу рассматривала несколько фотографий в фоторамках и медленно перебирала содержимое столика для макияжа. Паша не злился, он счёл это хорошим знаком. Возможно, это пойдёт на пользу её голове. Она быстрее вспомнит их жизнь. Вспомнит, что она не цаца-королева, а жена и мать. 

Прожевав пищу, Паша крикнул:

— Анют, иди поедим. 

Ответа не последовало. 

Голодовку решила объявить, что ли?

Нужно было проверить, как бы ещё чего с ней не случилось.

Только Павел вышел из кухни, как раздался звонок в дверь. Перелив дверного звонка заставил вздрогнуть и напрячься.

«Не дай бог, Полька!» — застыло в мыслях у отца, решившего скрывать от дочери всё произошедшее с её матерью. 

В общем-то, он и Максиму вчера ничего не сказал, говоря с ним по телефону. Он искренне не хотел волновать детей. 

Сын из лагеря вряд ли бы вернулся нежданно-негаданно, а вот дочь заявиться могла. Здесь ехать было всего ничего.

Тревога отступила, стоило Паше заглянуть в глазок. 

Он тихо ругнулся себе под нос и открыл дверь.

— Вот только тебя мне сейчас не хватало. — недовольно промямлил он.

— Чего это? — Виталий, сверкнув белозубой улыбкой, результатом баснословно вознаграждённого труда стоматолога, невозмутимо переступил порог. — Я здесь на них своё обеденное время трачу, а они вот так кума встречают? — взмахнув букетом цветов и потрясая коробкой с тортом, Виталик принялся без рук стаскивать обувь. — Анька где?

— Где-то. — буркнул Паша.

— Улучшений нет?

— Ухудшения есть. Деградация. Полная. — понизив голос до шёпота, признался Соколовский. — Проходи в кухню, я позову Аню.

— И документы не забудь, которые ты в пятницу прихватил. — Виталик чётко обозначил, что он здесь не только как кум, но и как Пашин коллега. 

Павел кивнул и отправился за женой. 

Вот только вид мерно посапывающей и спящей жены в корне изменил всю ситуацию. 

Удовольствие от представшей картины было почти физическим. В больнице было так же. После приёма лекарств Аня становилась молчаливее, мягче и всегда засыпала, а Паша в это время мог наконец-то выдохнуть и закрыть какие-то рабочие вопросы.

Соколовский взял со стола папку с документами и тихо, на цыпочках, боясь потревожить сон жены, вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну? Где вы там пропали? Молодость решили вспомнить? — встретил Пашу друг, ковыряющийся вилкой в его обеде. Подлец выбирал из яичницы колбасу и тут же отправлял её в рот, быстро жуя.

— Вырубилась Анька. Держи бумаги. — со вздохом, полным облегчения, произнёс Паша. — Какая молодость?

Отобрав у кума свою тарелку, Соколовский махнул рукой в сторону плиты, где стояла сковородка с яичницей. Виталик отрицательно покачал головой.

— Да не, если Анька спит, я лучше вечером заеду. После работы. 

Паше отчего-то слова друга не понравились. 

— Зашибись, а я? Анька, Анька… Может, у меня спросишь, как мои дела и моё самочувствие?

— Прости, дружище. Как твои дела и твоё самочувствие?

Выклянчил, выпросил.

Поморщившись, Паша неопределённого махнул рукой:

— Если этот пиздец сегодня-завтра не закончится, я сам двинусь. Я и забыл, какой сукой Аня была раньше. Её же терпеть невозможно! У меня уже у самого мозги кипят.

— Что ты хочешь сказать? — Виталик нахмурился.

— Тебе просто нужно её увидеть и услышать, Витах. Ты так не поймёшь. Это вообще не Аня! Это её ухудшенная старая версия. Это какая-то неправильная амнезия. Она, не то что не помнит последние двадцать лет своей жизни, она, сука, помнит всё, что было двадцать с лишним лет назад. В деталях. В подробностях. Это не амнезия — это какая-то подмена личности, я хер его знает. У меня терпение на исходе. 

Друг ничуть не проникся его словами. Он почти процитировал слова Пашиной тёщи:

— Тю, нашёл проблему. Это же были ваши лучшие годы. Ты у мамки её гулять отпрашивал, вы бесконечно лобзались и сношались, как кролики. Тебе фортануло.

— Ты чё несёшь? — Паша аж побледнел, не встретив понимания. — Фортануло?

Виталик растерянно крякнул и хмыкнул:

— Не так сказал, прости. Конечно, хреново, что с Анькой произошёл такой несчастный случай. Но кто не мечтает в наши годы окунуться в прошлое, в свою молодость, вспомнить, каково это всё тогда было? Это покруче любой ролевухи будет. Ты представь. Мы пашем и пашем, как кони, потом приходим домой, а там Анька и Сашка, тоже отпахавшие половину дня на работах, а потом дома суетящиеся. Какая романтика? Какая лёгкость? Мы ужинаем. Наши мозги заняты проблемами, деньгами, детьми, домом, списком дел перед сном, списком дел на завтра… — Виталика аж передёрнуло. — Взрослая жизнь — скучная и сложная штука. Захочешь расслабиться, хер тебе. Потому что баба всё равно будет думать о записи на ноготочки, о стиральной машинке, глажке, подделке ребёнку в садик. И получается херня на выходе. Я не сдаюсь пока, но чувствую уже на грани. — из друга лезло больше откровений о его личном, чем о ситуации в семье Соколовских. — И это нормально. Мы же взрослые. Мы должны брать ответственность, решать дела, подстраиваться под обстоятельства, но, сука, так тошно иногда. И что ты с этим сделаешь? Ничего. Так эта жизнь устроена. А у тебя под боком жена, которая считает, что ей двадцать. Какие проблемы у неё были в двадцать? Где с тобой потрахаться? 

Паша начинал понимать, что имел в виду его друг. Он сам себя порой ловил на мысли, насколько пресной и монотонной стала их семейная жизнь с Аней. Он принимал это, понимая, что у долгих лет совместной жизни есть свои последствия. Понимая, что после двух родов и вскармливания двоих детей, его жена не та холёная кошечка, иногда выпускающая коготки. Они менялись внешне и внутренне. И было бы неплохо, если бы дела обстояли так, как считал Витаха. Это бы точно всколыхнуло их отношения. Но реалии были таковы, что Анька поймала звезду какую-то, включила неприступную королеву, истеричку и то и дело называла его старым, всячески давая понять, что он её не привлекает, что он ей не интересен как мужчина. 

— Потому мы и заводим любовниц. — подвёл свой итог Соколовский.

— Хер его. — хмыкнул Виталик. — Я никого не завожу. И Сашка моя никого не заводит. Бабы ведь то же самое чувствуют. Что за семья такая, если ты налево, она налево, лишь бы от семейной жизни отдохнуть и перезагрузиться?

— Бабам, Виталь, по природе не положено налево ходить. Ладно, Витах, ты гони тогда, а вечером наберёмся. Не планируй пока ничего. У меня здесь бомба замедленного действия. Не знаю, когда рванёт. Туда дальше будет видно.

Скрип отодвинутого стула скрыл тихие улепётывающие шаги. А вот на противный щелчок, с которым запиралась спальня, его не хватило.

Паша напрягся, вычленив нечто подозрительное, и поспешил поскорее выпроводить кума.

Войдя в спальню, он подошёл к кровати, на которой его жена притворялась спящей, и несколько минут молчал, наблюдая за притворщицей. 

Его нервы сдали раньше:

— Я знаю, что ты не спишь.

Аня наморщила нос и скривила губы.

— Не сплю. И что? — спросила, не открывая глаз. — Это не значит, что я не устала и не хочу полежать. 

— Ты подслушивала? 

— Подглядывала. — приоткрыв один глаз, выдала Аня. — Серьёзно. Проснулась, в коридор вышла, смотрю, ботинки новые какие-то стоят в проходе, коробка торта стоит на тумбочке. Подглядела и пошла обратно отдыхать. Спасибо, что гостя своего выпроводил. Хоть когда-то уже надо начинать о жене и её благополучии думать. Мне сейчас совсем не до этого.

До самого вечера Аня провалялась в постели. Обида душила. Она иногда порывалась разреветься и удариться в истерику, но на смену одному воспоминанию приходило другое, и истерика понемногу откладывалась.

Это ведь уже было. Она уже слышала разговор мужа с Виталиком. Это не дежавю, не размытое воспоминание — это было совсем-совсем недавно. И она это помнила. Но хотела ли она в этом признаваться? Стоило ли этим делиться с мужем?

Паша, проникнувшись словами друга, включил режим ожидающего соблазнения. Он немного убрался на кухне, заказал любимые Анины роллы, фрукты, шоколад и бутылку её любимого вина. Где-то внутри сидел зыбкий страх, что жена соврала ему, что она слышала их с Виталиком разговор, но он не поглощал разум. Хоть новая версия Анны, хоть устаревшая, а ему бы такой такой скандал прилетел от жены, что и представлять не стоило. Паша был уверен в этом, оттого и занялся приготовлениями к ужину, попутно отчитываясь каждый час названивающей тёще.

— Ань? — встретив доставку, Паша снова вошёл в спальню. — Не спишь?

Аня не спала. 

— Не сплю. — со странной задумчивостью и протяжённостью в голосе отозвалась она.

— Давай поужинаем? Я твои любимые роллы заказал. И вино. Посидим, спокойно пообщаемся…

В многострадальной голове тут же замельтешили воспоминания, а в ушах зазвучали слова Колесникова. 

Неужели Паша решил её соблазнять? Испробовать, так сказать, безмозглую и эгоистичную реплику супруги в кровати, по наставлению друга?

— Хорошо. Дай мне пять минут. — без особого энтузиазма согласилась она.

Пять минут пролетели быстро. Скоро Анна вошла в кухню, умытая и перевязавшая хвост.

— Прошу к столу, моя любовь. — Павел точно решил менять тактику. Он галантно отодвинул для неё стул, после чего вручил букет цветов, и поцеловал жену в щёку. — Это тебе.

Такая она, эта романтика на общей кухне.

Аня вдохнула запах цветов и тут же передала их мужу:

— В воду поставь.

Паша был несколько разочарован. Обычно Аня таким мелочам, как цветы и новые духи, радовалась, сияя, как солнышко, и прыгая, как молодая козочка. 

Но то ли Соколовскому ещё предстояло.

Жена не оценила не только букет, не выказав должной благодарности, она и на сеты роллов смотрела с каким-то хищным прищуром. 

— Вина? 

Аня кивнула.

Паша наполнил их бокалы и приготовился было произнести тост, который подглядел в интернете, но Соколовская не позволила ему произнести и слова.

— Я не люблю запечённые роллы. Они, хоть убей, воняют и раскрываются для меня жареной мойвой. Почему ты решил, что это мои любимые роллы?

Паша напрягся. Он молча открыл второй сет, поменьше, и медленно выдохнул.

— Калифорнии нет. — невозмутимо проговорила Аня, пригубив вино из бокала.

— Цветы тебе не угодили, роллы не угодили… Постарайся понять, Анют, тяжело не тебе одной. Мне тоже сложно. Ты могла бы быть немного благодарнее и мягче.

— То есть, удобнее?

Новый выдох слетел с губ Соколовского.

— То есть, адекватнее. 

Анна улыбнулась и кивнула:

— Ладно, надо признать, что с вином ты не облажался. 

— Спасибо.

Поморщившись, Павел отпил вина, и, наконец, его озарило:

— Постой-ка… Ты помнишь, какие любишь роллы и вино? В нашей юности я тебя так не баловал, Аня. Да и не было такого культа суши, роллов. А запечённые роллы… Разве это не какое-то ноу-хау?

— Выходит, помню. — пожав плечами, Анна открыла свои бамбуковые палочки и невозмутимо принялась есть. 

— Так, подожди… Я не понял. Помнишь или нет?

— Наверное, помню. 

— Что это значит? Ты просто из вредности всё засрала? У меня, в отличие, от тебя проблем с памятью нет. Ты всегда заказывала запечённые роллы.

— Потому что ты их любишь и дети их любят. Себе я заказывала всегда отдельно Филадельфию и Калифорнию. 

— Ты помнишь! — обвинительно воскликнул Паша.

— Ну-у, получается. — жуя, протянула жена.

Соколовский залпом осушил бокал и испытывающе уставился на невозмутимо ужинающую Аню:

— Память вернулась, а ты мне ничего не сказала?

— Я не думаю, что такие мелочи можно считать, как существенный прогресс. Что-то вспоминается, жужжит в голове, но не прям всё.

— Почему ты не сказала? Почему не поговорила со мной об этом? Разве это мелочи? Разве это неважно? У нас за плечами столько лет совместной жизни. Кто, если не я, может помочь тебе всё вспомнить? Ты должна была поговорить со мной, рассказать. Мы бы одно это воспоминание, как за ниточку, потянули и, может, ты бы ещё что-то вспомнила. 

Пашину важность до основания разрушила одна фраза:

— Потому что я не чувствую тебя близким. — и мужское самолюбие добила следующая. — Потому что ты мне не нравишься.

— Что значит, не чувствуешь? Ты моя жена. Мать моих детей. Кто тебе ещё может быть ближе меня, а? — Паша начинал заводиться, повышая голос. — И что это за херня с тем, что я тебе не нравлюсь? Всегда нравился и вдруг не нравлюсь? Тебе напомнить, как ты всегда текла от меня? Да мы трахались…

Тихий голос смешался с недовольными и громкими высказываниями:

— Близость, Паш, это не про секс. Не только про него. Вот когда я вспомню, что-то из пошлого, я к тебе с этим подойду. Или не к тебе. Даже не знаю.

У мужчины ум за разум начинал заходить.

— В смысле, не ко мне? А к кому?

— Я же сказала, даже не знаю. — повела плечом Аня. — Может, у меня любовник был?

— Какой любовник? Не смеши меня. С тобой, чтобы потрахаться, целый квест нужно пройти. То у тебя голова болит, то от меня перегаром пахнет, то настроения нет, то эти дни. Любовник ей. — фыркнув, Павел плеснул вино в свой бокал. Отчего-то в горле пересохло.

— Да ты что? — серо-голубые глаза сверкнули странным блеском. — Вот, это только подтверждает мою теорию. На тебя у меня просто сил не оставалось. На любовника все уходили. Ты не заводись так, у самого-то, поди, тоже любовница была.

— Не было у нас никого!

— Ага, как же, — фыркнула Соколовская, закатив глаза. — Сам же сказал, помнишь, какая у нас насыщенная сексуальная жизнь была. Куда, спрашивается, она тогда делась, если у нас любовника и любовницы не было? И ты сам сказал, что я от тебя текла, как не знаю, кто. Почему тогда перестала?

— Потому что нам по сорок лет, Аня! — проревел Павел. — У нас работа, двое детей и ты… ты обабилась!

Анна проглотила упрёк.

— Это мне сорок. А тебе пятьдесят, Паш. 

— Мне сорок шесть!

— Но никак не сорок. Если уж округлять по твоей схеме, то до пятидесяти ближе.