Развод. Горькая правда

Авария вскрывает секреты моего мужа, которые он тщательно скрывал от меня.
Еще утром мы выбирали имя для будущего ребёнка, а вечером я получаю звонок из больницы, который разрушил мою жизнь до основания.
Наш идеальный брак длился семь лет. Но он был картинкой, за которой скрывалась горькая правда - долги и вторая семья.
Я не могу простить предательство!
Но, чтобы развестись, нужно решить проблемы, которые валятся на меня со всех сторон.

- А вот и наша будущая мамуля, спряталась от всех, будто что-то скрывает. Уж не пол ли будущего ребёночка?
Мерзкое «мамуля» хлещет по ушам. Хотя, когда свекровь говорит слащавым голосом, меня всегда передергивает.
Со своими подписчиками она разговаривает сюсюкая, будто они не взрослые люди, а грудные младенцы
Свекровь продолжает тарахтеть:
Боже, мои дорогие, мы так долго ждали этого малыша! Я буду бабушкой, представляете? Да, - заливисто смеется так, чтобы подписчики оценили мелодичный смех и белоснежные дорогие зубы, - Я буду самой молодой и красивой бабушкой. Викуся, расскажи, кто тут у нас в животике.
Целясь в меня телефоном, она свободной рукой пытается потрепать меня по пузу, которого ещё и нет. Будто я не слегка беременная женщина, а шарпей.
С трудом натягиваю на лицо дежурную улыбку.
- Я думаю, будет мальчик. Глеб тоже хочет сына.
Свекровь плюхается на скамейку рядом со мной, склоняет голову мне на плечо, и я вижу в телефоне наше изображение. Мое - бледное и испуганное, с кривой улыбкой, будто куснула лимон. И рядом -цветущая свекровь.
- Да, это наша Викуся, мои хорошие. Прелесть, правда? - экран в ответ взрывается салютом сердецек. - Я всегда хотела дочку, и вот Глеб привел мне такую милую девочку. Правда, мы больше похоже на сестричек… Но на самом деле, мы - настоящие подружки.
В подтверждение её слов судорожно киваю, не сводя взгляд со своего двойника в телефоне. Вижу, что получается не очень радостно, но ничего не могу с собой поделать.
Внутри все трясётся от тревоги.
Меньше всего меня сейчас волнует, как я выгляжу в чужом видеоблоге. Глеб так и не позвонил за весь день, и я боюсь, что-то случилось.
Когда он не приехал на УЗИ, я с трудом сдерживала слёзы обиды. Крутила в голове, что я скажу ему и в каких выражениях. Чтобы ему было также неприятно и больно, как и мне.
Но время идёт, и сейчас мне уже не до детских обидок. Сердце уже несколько часов сжато в болезненном спазме, будто чувствует приближение несчастья.
- Совсем скоро, мы узнаем, кто у нас в животике живёт. Ну для меня, как организатора этой гендер-пати, это не секрет, - кокетливое хихиканье. - С минуты на минуту приедет мой сын, и, наконец, начнем! Кстати, сейчас покажу вам дизайнерскую аэро-композицию…
Свекровь, вспорхнув со скамейки, убегает хвастаться воздушными шариками, скрывающими пол ее внука или внучки. А я облегченно выдыхаю и вновь хватаюсь за телефон.
Вновь слушаю механические слова «Абонент временно недоступен». Сотый раз за сегодняшний день.
Паника снова комком подкатывает к горлу, но я встряхиваю головой, чтобы разогнать дурные мысли.
Все хорошо, ничего не случилось. Я просто накручиваю себя.
Он же сегодня без машины, телефон разрядился, такси вызвать не может. Идёт пешком. Заблудился. Случайно уехал на общественном транспорте не в тот район.
Все что угодно могло произойти. Его задержало мелкое недоразумение, только и всего.
Чтобы успокоиться опускаю руку на живот:
- Ты тоже переживаешь за папу? Не волнуйся, скоро придет. Мы вместе с ним лопнем эти дурацкие шарики и пойдём спать. Уже скоро, малыш. Уже скоро…
Словно в подтверждение моих слов телефон, наконец, оживает. С облегчением выдыхаю, увидев имя мужа на экране.
- Глеб, ну ты что… Заждались все…
- Здравствуйте. Кем вам приходится владелец этого телефона?
Ненакомый мужской голос на другом конце трубки вводит меня в ступор. С недоумением вновь подношу телефон к глазам - нет, это номер Глеба. Тогда почему я разговариваю с кем-то посторонним?
- Э-э-э… Муж, - неуверенно отвечаю я. Чувствую, как по спине расползается ледяная дрожь. – мой муж - Глеб Николаевич Орлов.
- К сожалению, плохие новости. Ваш муж попал в аварию, разбился на мотоцикле.
Я с облегчением выдыхаю. Это розыгрыш или новый вид мошенничества, сейчас будут просить выслать денег для его спасения или что-то подобное… Глеб никогда бы не сел на байк, он не любитель экстрима.
- Простите, вы что-то путаете…
- Этот телефон найден у пострадавшего, - уверенно продолжает чужой голос, - Ваш муж в областной больнице, в тяжелом состоянии. А имя Дарьи Агамовой вам о чем-то говорит?
- Ничего не понимаю. - Я напрягаюсь. Как-то не похоже на развод мелких мошенников. - Какая Дарья Гагамова?
- Агамова, - беспристрастно поправляет меня собеседник, - женщина, была за рулем мотоцикла. При ней найдены документы…
Он говорит мне что-то ещё. Но я уже не слышу.
Обрывки смысла долетают кусками, прорываясь, сквозь пелену шока.
- Алло, вы слышите меня? - орёт трубка.
- Нет, - шелестом слетает с моих онемевших губ.
Сижу, обхватив голову руками. На коленях лежит телефон.
Где-то за спиной смеются гости, но их смех заглушают короткие гудки. Наверное, собеседник давно бросил трубку.
«Пи… пи… пи…» пульсирует, разрывая мой мозг.
Мотоцикл… Какая-то Дарья… Авария…
Такого не может быть!
Ошибка!
Я не замечаю, как подходит свекровь. Вздрагиваю от неожиданности, когда она трогает меня за плечо:
- Вика, я переживаю. В офисе говорят, что Глеб давно уехал. - Смотрю на свекровь невидящим взглядом. Не сразу понимаю, что она обращается ко мне. - Люди приехали, ждут. Ты прячешься, Глеба нет. Неудобно…
Последнее слово производит на меня эффект пощечины. Неудобно! Да плевать кому там и за что неудобно! Что-то случилось с Глебом!
Чего я сижу? Надо бежать. Скорее!
Рывком поднимаю себя со скамейки, но свекровь хватает меня за руку, разворачивая к себе.
- Вика, что случилось? Ты что-то знаешь? – Сейчас, когда на нее не смотрят подписчики, она позволяет себе беспокойство.
- Нина Михайловна…
- Сто раз тебе говорила, просто Нина.
- Да какая разница! - Выкручиваюсь и, потирая обожжённое захватом запястье, кричу ей в лицо. - Глеб в больнице, понимаете?
Охнув свекровь падает на скамейку. Привычно хватается за сердце.
- Господи, ничего не понимаю… - бормочет и трясёт головой. - В какой? Почему?
- Говорят, на мотоцикле разбился. Но это ошибка, - отвечаю ей, одновременно роясь в сумочке. - С какой-то байкершей… Так, ключи от машины и документы здесь…
- Да. Где Глеб, и где байкеры. Бред какой-то, - свекровь пытается криво улыбнуться. - Погоди, гости же…
Я отмахиваюсь от нее. Мол, разбирайтесь со своей вечеринкой сами. И несусь к парковке со всех ног.
- Вика, ничего не поняла. С кем он был? - Несется вслед, но мне уже не до этого.

Накануне утром

- Вика, это божественно! Вкусно, невероятно!

- Прожуй сначала, - смеюсь в ответ. - В прошлый раз "божественным" был борщ.

- Борщ тоже зачётный. Но сырники просто улёт! - Глеб протягивает мне пустую тарелку. - А ещё есть?

- Пока нет, но будут, - улыбаюсь, - погоди немного…

Сырники аппетитно шкварчат на сковородке. На нашей кухне пахнет ванилью и чем-то тёплым, домашним. Только так, как пахнет у нас.

Снимаю румяную партию сырников, отставляю сковородку и присаживаюсь рядом с мужем, утыкаюсь ему в плечо носом.

- Может тебе сметану дать?

- Ну уж нет, - мощно работает челюстями Глеб. - Такую вкусноту сметаной заливать? А ты почему не ешь?

- Не хочу, изжога…

- Серьезно? - Глеб отстраняется и смотрит такими испуганными глазами, будто я сообщила ему о геморрагической лихорадке Эбола.

- Да нормально все, - хлопаю его по плечу, - не страшно. Это бывает.

- Точно, все нормально? Раньше не было у тебя.

- Ну раньше не было, сейчас появилось, - чмокаю мужа в пахнущую ванилью щёку. - Глеб, всего двенадцать недель. Еще столько всего будет! Не переживай, все хорошо. Сегодня сам убедишься.

- Да, УЗИ в 15.30, я помню. Все встречи уже перенёс. - Кладет руку мне на живот и говорит склонившись. - Сегодня мы познакомимся. Я-то тебя точно увижу, Андрюха!

- Глеб, ну какой Андрюха! - шутливо щелкаю Глеба по носу. - Это Никитка, мы же говорили об этом.

- Сама сегодня увидишь и поймёшь, что там у тебя вылитый Андрей Глебович. И других вариантов не предвидится.

- А представь, вдруг девочка? - Это моя давняя мечта - маленькая дочка. Но Глеб так искренне все семь лет нашего брака мечтал о сыне, что я подыгрываю ему и, кажется, стала хотеть этого больше него.

- Ну дочка, значит, дочка. Будет у меня моя личная Викуся. Только моя и больше ничья! Да какая разница, главное, чтобы малыш был здоров.

Глеб прижимает меня к себе и целует в висок. Замираю, прижавшись к его тёплому боку. Ловлю это ощущение тихого покоя и счастья.

Кажется, что прошла вечность с момента последнего выкидыша. Когда я ночью выла от боли и отчаяния, прижимая к себе окровавленную простыню, а Глеб пытался вызвать скорую.

И вот недавно две полоски на тесте подарили мне новую надежду и… дикий страх. Первые недели я боялась даже чихнуть. Носила себя, как хрустальную вазу. Я бы не смогла вновь пережить кошмар, который случался со мной уже дважды. Но неделя бегут за неделей, и меня отпускает.

В этот раз все будет прекрасно. И врачи тоже уверены в этом.

- Не переживай, - Глеб будто слышит мои мысли и прижимает меня еще крепче.

- Я и не переживаю. - Поднимаю голову и заглядываю мужу в глаза. Там копошатся золотистые тёплые искорки, и меня накрывает волной нежности. Он тоже счастлив, я чувствую это. С наслаждением прижимаюсь к мощной груди и продолжаю. - Только вечеринку эту я не хочу. Знаешь, будто сглазят. Зачем это все нам нужно?

Глеб обхватывает меня руками, баюкает, как маленькую:

- Ну вот в такую семью ты попала, котёнок. Любой инфоповод - это новые заказы и контракты. Возможность показать товар лицом.

- Я не хочу. Просто сходи со мной на УЗИ, нам скажут, что там Никитка, и мы дома отметим. Я пирог испеку, хочешь?

- Андрюшка там, - Глеб шутливо ерошит мне волосы. - А вообще, если серьезно, - приподнимает меня за плечи и внимательно всматривается в лицо, - я тоже не хочу. Но мы должны это сделать. Ты будешь в голубом платье из коллекции Prenatal, рядом я - в джинсах и поло men casual. Хлопнем шарики, постоим под голубым конфети, сделаем пару фото и поедем домой есть пирог.

- Если на первый скрининг такая вечеринка, что будет на рождение? - слегка ворчу.

- О, на появление наследника модного дома NinaOrlova мамочка закатит такой пир, что все вздрогнут, - слышу в голосе Глеба улыбку, - она уже эскизы детских пинеток и боди сделала. Боюсь, прямо в роддоме придется тестировать их на модели.

- Главное, чтобы ты был рядом, - смеюсь в ответ. - И мама не отправила тебя в командировку.

- Пусть только попробует. - Глеб ласково целует меня в висок и отстраняется. - Всё, Викуся, пора бежать. Ещё куча дел с утра.

***

Я соврала Глебу. Я очень волнуюсь.

Переживаю, все ли хорошо с малышом. Когда он уходит, начинаю взбивать белки с сахарной пудрой для безе. Чтобы успокоиться и занять себя до визита к врачу.

- Алиса, включи музыку.

Умная колонка выдает мелодичную трель, сегодня я готовлю под Фрэнка Синатру. Чудесно!

У нас есть возможность нанять помощницу, но я не хочу. Я давно распрощалась с честолюбивыми мечтами, красный диплом технолога пищевого производства пылится на полке. Я теперь идеальная домохозяйка.

Когда-то я хотела выйти на работу, и предложения поступали. Но мне было страшно признаться свекрови или Глебу, что представитель семьи Орловых выходит на производство пельменей или булок.

Это же так… Так приземленно и совсем не аристократично.

В общем, я постеснялась, а потом привыкла, втянулась в быт и оставила свои мечты о том, чтобы зарабатывать самостоятельно.

Нина пыталась затащить меня в дизайн или моделирование, но мне это было неинтересно. Зато готовить я люблю, просто обожаю. Особенно десерты!

Свекровь презрительно фыркает и считает калорийность моих шедевров.

А для меня кулинария - и медитация, и творчество.

- Вика, дай ключи от твоей машины!

Меня выдергивает из мира Синатры и белковой пены резкий окрик мужа.

Чуть не выронив от испуга посуду с венчиком, оборачиваюсь. Глеб стоит на пороге. Злой и взъерошенный, как чёрт. Выставил перед собой испачканные руки, на щеке черная полоса.

- И вытереться что-нибудь…

Ойкнув, отставляю будущее безе и бросаюсь к нему с упаковкой влажных салфеток.

- Что случилось?

- Да не знаю, - Глеб яростно хватает салфетки, - с машиной что-то. Значки на приборной панели горят, гул идет. Будто я понимаю в этом… Потом в сервис отгоню, опаздываю. Ключи от своей дашь? - требовательно протягивает руку.

- Мне же в больницу сегодня. УЗИ… - растерянно отвечаю.

- Точно, я забыл, - бьет себя ладошкой по лбу. - Ладно, разберусь. Все, пока!

Даже не поцеловав на прощание, раздраженно отворачивается.

- Подожди, в зеркало посмотри. Нельзя возвращаться… - громко хлопает дверь, но я по инерции продолжаю упавшим голосом, - примета плохая.

Вроде бы ничего страшного не произошло. Только на душе становится гадко и паршиво.

Смотрю на миску, где красиво опадает белоснежная пена, и отчего-то хочется плакать.

Чтобы отвлечься, беру салфетку и иду оттирать дверную ручку, на которой остался отпечаток грязной руки Глеба.

Сегодня вечером

Из-за прозрачной двери областной больницы на меня смотрит женщина-администратор. Облокотившись грузным телом на стойку с надписью «Информация», со скептичной улыбкой наблюдает за мной.

А я бьюсь, как муха, в стекло. В идиотском вечернем платье из коллекции Prenatal.

- Девушка, в другую сторону открывается. – Входящий мужчина легко толкает дверь, пропуская меня вперед. И я, наконец, вламываюсь в приемник.

В голове полный раздрай. Я знаю, что все происходящее - просто ошибка. Не мог мой Глеб ехать куда-то на мотоцикле, да ещё и с девушкой. Когда я покорно ждала его на вечеринке в честь нашего будущего ребенка. Устроенной его мамашей.

Только глупое сердце дергается и скачет у самого горла. Не дает сосредоточится и поверить в собственные мысли.

Сейчас я все выясню, успокоюсь. А потом мы вместе с Ниной Михайловной найдем Глеба.

- Подскажите, - обращаюсь к той самой суровой женщине за стойкой, - мне звонили из больницы. Говорят, что Глеб Орлов у вас. Я жена, - добавляю затем и в доказательство зачем-то сую ей в лицо правую руку с кольцом.

Она покидает свой наблюдательный пост и плюхается на рабочее место за компьютером, успев осуждающе посмотреть на мои оголенные плечи. И я невольно стараюсь повыше подтянуть лиф вечернего платья, неуместного здесь.

- Сейчас, минуточку... – цедит женщина. И не торопясь одним пальцем набирает фамилию. Жует губы, изучая информацию на экране.

Господи, как же долго! Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь сдержать раздражение и не торопить ее.

Наконец, видимо, решив, что с полуголой девицы, отвлекающей её от важных дел, достаточно мучений, она бросает на меня тяжелый взгляд.

Почему-то от этого взгляда меня пробирает ледяная дрожь. Напрягаюсь в ожидании...

- Орлов поступал, к операции готовят его. – Я ожидаю услышать что-то подобное, только поэтому не падаю в обморок. - Тяжелое состояние, завтра узнавайте, как операция прошла.

- Подождите. Это другой Орлов, какая-то ошибка произошла… Это не мой муж, понимаете?

Я чуть ли не засовываю голову к ней в окошко. Будто через отверстие в оргстекле смогу доказать, что у них в системе что-то сломалось, и сейчас мне пытаются выдать за моего мужа какого-то бедолагу-байкера Орлова, разбившегося со своей подружкой на мотоцикле.

- Девушка-а-а, - тянет она, - ну вам же русским языком говорят. Орлов… - грузно перевалившись она заглядывает в монитор коллеги. - Орлов Глеб Николаевич, 30 лет. Не ваш что ли?

- Мой, - лепечу, прижав руки к груди, - то есть не мой… Мой муж не ездит на мотоциклах.

- Нет, Маш, ты слышала… - взрывается возмущением администратор, обращаясь к рядом сидящей коллеге. - Будто мы тут сидим, в носу ковыряемся и на людей наговариваем. Не ездит он у нее… Ездит и ещё как ездит!

- Не переживайте, - сочувственно вмешивается её соседка. - Вы пройдите к администратору, заберите его вещи, ключи и документы. Если не ваш, выясните. По коридору и налево.

Разворачиваюсь и несусь вперёд, не разбирая дороги. Грозная медсестра кричит мне вслед что-то про бахилы, но мне не до этого.

Запутавшись в переходах больницы, в панике сворачиваю не туда. Мечусь, как заяц, пытаясь найти нужную мне дверь.

- Простите, где можно забрать вещи больного? - Бросаюсь к первому попавшемуся мужчине в белом халате.

- Налево, потом по узкому коридору проходите, - начинает рассказывать он мне, и тут же отвлекшись, начинает кричать на кого-то за моей спиной. - Куда вы везёте пациента? К лифту и в операционную, вам было сказано, а вы его по всей больнице катаете!

Развернувшись, он уходит, на ходу ругаясь на то, что понабрали интернов без мозгов.

Я инстинктивно оборачиваюсь, чтобы увидеть источник его раздражения и обмираю.

Мимо меня проплывает искорёженное кровавыми царапинами и гематомами, лицо Глеба.

Мимо меня проплывает бледное, искорёженное кровавыми царапинами и гематомами, лицо Глеба.
Это дурной сон. Просто кошмар. Галлюцинация.
И, как в самых ужасных сновидениях, я не могу двинуться с места. Нет сил, чтобы отвернуться или броситься к нему. Так и стою деревянным истуканом, уставившись немигающим взглядом, и хватаю ртом воздух.
На чугунных ногах, с трудом делаю шаг, потом другой. Наконец, сделав глубокий вдох, бросаюсь к мужу. Хватаюсь за каталку, склоняюсь над ним.
Всхлипнув, до боли закусываю нижнюю губу. С трудом сдерживаюсь, чтобы не взвыть волчонком.
Черты лица те же, но мой был таким красивым и жизнерадостным, а этот…
Какая-то важная мысль зудит в сознании, мелькает и тут же пропадает.
Сейчас я не хочу думать о том, что он был с женщиной, на байке. Какая разница, с кем он был, на чем ехал и куда. Ему же больно сейчас! Так больно...
- Глеб, Глебушка… Ты меня слышишь? - Боюсь прикоснуться к его лицу, оно все покрыто ссадинами. Нахожу его руку под простыней и сжимаю её.
Интерны смущенно переминаются, не решаясь отогнать меня.
Глеб открывает глаза, и я невольно отшатываюсь, будто меня толкнули в грудь. Так пугают меня тёмные и глубокие зрачки, затягивающие, как черные дыры.
Где прежние золотистые искорки моего Глеба? Это глаза много пожившего человека, страдающие и несчастные.
- Прости… - шепчет он запекшимися губами. Легонько шевелит ладошкой.
Звуки его голоса – знакомого, но какого-то не такого, бьют по нервным окончаниям, заставляют зажмуриться в ужасе.
- Глеб... – шепчу онемевшими губами. – Как же так?
Рискую дотронуться до его правой брови. Она кажется мне единственным целым местом на лице.
От этого прикосновения через кончики пальцев из меня будто вытекают последние силы. Как зачарованная смотрю на родное, и лицо, мне не верится до сих пор, что это и есть мой любимый.
- Съезди туда, - снова шепчет он и морщится.
- Куда съездить? Глебушка, о чем ты? - Большим пальцем ласково поглаживаю ему горячий лоб, стараясь не задеть порезы.
- Кирова 5-12. Запомни.
Я киваю. Две слезинки падают на простыни, оставляя расплывшиеся мокрые кружочки. У него же бред. Господи, пожалуйста, помоги ему…
- Вика, Кирова 5-12, повтори, - настойчиво повторяет он и пытается приподняться. У него не получается это сделать. Но один из интернов, решив, что с пациента достаточно, решается вмешаться.
- Ну-ка лежите! Все, поехали.
- Девушка, отойдите. – Воодушевленный примером молодого коллеги, другой решительно оттесняет меня плечом.
Со скрипом каталка трогается с места. Я бегу рядом, не отпуская руку мужа.
- Вика, повтори, - снова бормочет он.
- Кирова 5-12, - говорю, чтобы он отвязался. - Глебушка, я буду здесь. Посижу до конца операции. Все будет хорошо, не переживай. Мы справимся!
- Нет, - неожиданно твердо говорит он. - Съезди туда. Сейчас. Там же…
Каталка делает поворот и его ладонь выскальзывает из моих рук, разрывая последнюю связь между нами.
Не слышу конец фразы. Да и не придаю особого значения тому бреду, что он шепчет из последних сил.
До боли закусив костяшку пальца, чтобы не закричать на всю больницу, смотрю, как Глеба завозят в лифт.
Закрывающиеся двери, как гильотина, отрезают мне путь к собственному мужу. И я боюсь, что навсегда.
Самое страшное – чувствовать свою беспомощность перед лицом обстоятельств. Куда бежать? У кого узнавать? Кому молиться?
Обхватываю живот, чтобы успокоиться.
- Все будет хорошо, малыш, - шепчу, как мантру. – Все будет хорошо...
Весёленькая мелодия телефона обрушивается на меня контрастным душем. Более жуткого музыкального сопровождения для творящегося вокруг кошмара не придумать.
Негнущимися пальцами роюсь в сумочке. Тороплюсь, хочу скорее прекратить это тилиньканье. И, как всегда в таких случаях, не могу найти источник звука, который сведёт меня с ума.
Наконец выуживаю телефон и ещё пару секунд смотрю на экран, где высвечивается имя свекрови. Выключаю звук, пусть думает, что хочет. Объяснять ей подробности произошедшего я не в силах.
Телефон замолкает на какое время, затем взрывается злобной вибрацией.
Чувствую укол жалости. Она же мать, переживает... Надо сказать ей.
Делаю два глубоких вдоха, чтобы собраться с силами, и решительно нажимаю зеленый значок.
- Нина Михайловна...
- Викуся, - прерывает меня бодрый веселый голос, - я вас не дождалась. В общем, у меня будет внучка. Поздравляю!
Я издаю что-то похожее на хриплый клёкот, который моя свекровь истолковывает по-своему.
- Вик, ты обиделась чтоль? Да бро-о-ось! – извиняющимся тоном тянет она и продолжает стрекотать. - Так получилось, понимаешь? Знакомые журналисты были, гости расходиться стали... Я лопнула за вас шарики. Ты не сердись... Ну поставь себя на моё место!
- Нина Михайловна, Нина... – снова начинаю я и вновь не могу продолжить фразу.
- То что девочка – это же хорошо, правда? Будет Камилла, как тебе? Девочки, они же такие пупсики сладенькие, у них платья, сумочки, заколочки, бантики... Столько всего можно придумать. А мальчики – ну что там – джинсы, да футболки. – Я уже не пытаюсь её прервать, молча слушаю. У меня недостаточно сил и энергии, чтобы остановить этот словесный поток. Пусть выговорится и порадуется, прежде, чем я огорошу её новостью. – Викуся, ты не расстроилась? Глебу передай сама, хорошо? Я знаю, как он сына хотел. Кстати, нашла его? Разобрались с этой ошибкой? Байкер Орлов, надо же... Такое нелепое совпадение...
Так и вижу, как после этих слов она брезгливо поджимает губы. Будто колёсами мотоцикла размяли её аристократичную фамилию в фарш.
- Это не совпадение, - кратко говорю я.
- Что?
- И не ошибка.
- Вика, если ты хочешь мне так отомстить за то, что я вас не дождалась, то это плохая идея, обижено причитает Нина Михайловна. - И вообще, ты сама виновата! Тебя никто не гнал, убежала...
- Первая областная, приезжайте. Глеб здесь.
Я отключаю телефон и прижимаюсь затылком к стене. Будто твёрдая и холодная поверхность поможет мне собрать разорванные мысли в один клубок.
Обхватываю руками живот:
- Все будет хорошо, малышка. Все будет хорошо...

Ворчливая женщина из приемника, проходя мимо, недовольно цокает:
- Орлова, вы вещи мужа забрали? Это в другой стороне, что вы здесь делаете? - и добавляет, покосившись на мои нарядные замшевые туфли. - Лазите тут без бахил.
- Простите, - отвечаю, уставившись в точку перед собой.
Что-то в моем лице настораживает её. Удивленно вытаращившись, она пытается проследить за траекторией моего взгляда. И вдруг смягчается
- Ладно, пойдём, провожу. А то натопчешь ещё больше.
Пока меня, оглушенную временным приступом слабоумия, ведут больничными коридорами, стараюсь упорядочить мельтешение в голове.
Глеб называл какой-то адрес. Кирова-чего-то-там. Конечно, шоком давно выдуло информацию. Даже под пытками не вспомню цифры.
Но какого дьявола он залез на убийственный байк? Да ещё и не один...
Он уходил из дома в костюме, он исполнительный директор модного дома...
Столько вопросов, а ответы на них знает только сам Глеб. И даже, будь он в порядке, не уверена, что смогла бы задать их. Слишком чудовищными могут оказаться ответы.
Погруженная в свои мысли, не замечаю, как приходим на место.
- Привет Зина. Вот, выдай вещи. Это родственница Орлова, который сегодня поступил. - Моя провожатая, видимо, решила взять надо мной шефство.
Пожилая сотрудница в сизом халате, понимающе кивает. Долго копошится.
- Вот, это все ваше. Забирайте. - Ставит передо мной короб, подобный тем, что выдают в аэропорту для осмотра.
Переносицу печёт от подступающих слёз. Последний раз я видела такой ящик почти четыре месяца назад. Смеясь, мы сбрасывали туда нехитрые пожитки в Домодедово. Просто сбежали вдвоем на выходные, у нас и вещей с собой не было. На море. Привезли оттуда нашу девочку.
Только теперь передо мной в коробе не наши телефоны, часы и щегольский ремень Глеба. А куча грязного тряпья, воняющего гарью, бензином и чем-то острым, чужим.
Сверху лежит обгоревший бумажник Глеба и связка его ключей. Рядом еще одна связка, незнакомая мне. А еще чужое водительское удостоверение и ободранный паспорт.
Почему-то чужие ключи привлекают меня сильнее всего. В недоумении беру их в руки и поднимаю к самым глазам.
Наверное, потому что на них переливается яркий брелок с Микки Маусом. Забавный. Единственное, до чего можно дотронуться без страха.
- Распишитесь, что все получено, – женщина подсовывает мне журнал с ручкой и обкусанным ногтем показывает строку для подписи. – Забирайте.
Засовываю Микки Мауса в карман и ставлю подпись. Документы автоматически прячу в сумочку.
- Зин, пакет ей хоть дай! – вступается моя провожатая.
- Если бы был, я бы сама туда это все упрятала. Вонища от этого добра...
Я, не слушая их дальнейший разговор, разворачиваюсь и иду к выходу. Сизая женщина Зина что-то говорит, но мне всё равно. Я не хочу притрагиваться к грязному шмотью.
Бреду на автопилоте. Чуть запнувшись каблуком о порог, едва не падаю, но схватившись за дверной косяк удерживаю равновесию и вновь устремляюсь в хитросплетение коридоров.
Я хочу сесть, обхватить голову руками и просто сидеть. В тишине. В своей машине. Чтобы не было вокруг незнакомых запахов, дурацких вещей и глупых людей. Может быть все станет кристально чисто и понятно.
У выхода меня догоняет моя провожатая, и сует в руки пакет.
- Вот, возьми. Это его вещи, и девушки, что с ним была. Так и не нашли никого из близких. Даже в квартиру ходили, стучали, но там тишина. Так что, кроме тебя, у нее никого нет. Ты бы сходила, проверила, как частное лицо. Ключи-то есть...
- А адрес? – заморожено спрашиваю я.
- Так прописка же. Документы у тебя.
- Да, точно. – Не поблагодарив, дергаю дверь на себя. В этот раз в верную сторону. На прощание бросаю через плечо. – Пожалуйста, выбросьте пакет. Не хочу его трогать...
Сидя в машине долго поглаживаю сумочку. Боюсь открыть и заглянуть в документы. Хотя, чего мне бояться? Всё, что могло быть страшного – уже случилось.
Собравшись с духом достаю чужой паспорт. Мятый и грязный, в драной простой обложке. Совсем не такой, как у меня...
Мне новую обложку подарил Глеб, на годовщину кожаной свадьбы. Красивую, с дизайнерской гравировкой в виде двух цветков шиповника. Сказал тогда, что хранилище печати о браке с самой прекрасной женщиной на свете должно быть достойно оформлено. А я смеялась и спрашивала, почему именно шиповник.
- Цветок любви, - сказал он мне тогда. – Не тепличной, как у розы. А настоящей - искренней, нежной и страстной. Дающей плоды и способной выпустить шипы, когда семье угрожает опасность.
«Где же были твои шипы, Глеб? – Думаю я про себя. – Как ты это все допустил?»
Глубоко вздохнув, открываю документы.
Агамова Дарья Константиновна. На пару лет младше меня. С фотографии дерзко смотрит девушка с темными гладкими волосами. Глаза обведены темными тенями, тонкие бесцветные губы поджаты, брови высокими ниточками. Не красавица. Из-за воротника по шее ползет татуировка.
Я могу представить ее за рулём байка. Но не могу представить рядом с Глебом.
Меня немного отпускает, потому что у них не могло быть ничего общего. Девушка с фотографии явно не могла быть любовницей Глеба. Вокруг него всегда куча прекрасных женщин на любой вкус – модели, фотографы, дизайнеры... Но эта девушка точно не из его круга.
Кто же ты такая, Дарья?
Перевернув паспорт сразу открываю прописку, и внутри что-то ёкает. Чёрная гелевая надпись, как напоминание о моём обещании. Кирова 5-12...
Порывшись в кармане, выкладываю на приборную панель ключи с Микки Маусом. Потом достаю ключи Глеба. И, стараясь приглушить внутреннюю сирену тревоги, начинаю играть в увлекательную игру из детства, где нужно найти отличия.
Два ключа на внушительной связке Глеба полностью соответствуют тем, что скреплены Микки Маусом.
Переживания за мужа постепенно вытесняются паникой. Ещё утром я не представляла, как дышать без него, как жить...
Но сейчас, глядя на две связки ключей, чувствую, как ползёт трещина по опорам моего мира. Еще немного, и все рухнет. Дрожащим пальцем перелистываю страницу с детьми.
Трещина разрослась и теперь меня накрывает обломками того что было моей жизнью. Ещё вчера...
Александр Глебович Агамов, 5 лет!
Глебович!
Паззл сошелся. То, во что я не хотела верить, с момента получения проклятого известия, все-таки существует.
- Долбанный Глеб! Чтоб ты сдох! - Кричу в сердцах.
Мне хочется орать в голос и биться, поливая слезами руль. Но я вовремя вспоминаю о том, что теперь у моей жизни есть не только опора, но и фундамент.
До боли прикусив нижнюю губу обхватываю живот, чтобы прикрыть его от грязи, которая творится вокруг.
Слегка покачиваюсь, чтобы успокоиться, и разговариваю со своей девочкой. Утешаю её. Пытаясь вытеснить своей нежностью к ней проклятия, которые раздирают меня изнутри. А горячие слёзы капают мне на голые руки.
Немного успокоившись, вытираю тыльной стороной ладошки мокрые щёки.
Автоматически взглянув в зеркало заднего вида, с удивлением прикасаюсь к лицу.
Неужели эта уставшая женщина, которой далеко за тридцать, с запавшими и покрасневшими глазами - я?
- Алиса, построй маршрут на Кирова 5.
- Через триста метров поверните направо, - услужливо сообщает мне голосовой помощник.
Решительно завожу машину. Хуже, чем есть, уже быть не может.

Провожу пальцем по перекрестьям металлических стяжек. Дерматин старой двери кое-где порван и изнутри лезет грязно-белый наполнитель.

От дома, подъезда и самой двери с номером 12 веет таким отчаянием, что хочется, закрыв глаза, бежать отсюда на свежий воздух. Проветривать настроение.

Кажется, моя нервная система дала сбой. Или сработал внутренний предохранитель, отвечающий за эмоции. Меня уже ничего не удивляет. Единственное, что тревожит – здоровье моей малышки. А, значит, и моё.

Поэтому, я стараюсь не думать о том, что может связывать моего Глеба – брезгливого и привыкшего к комфорту с этим местом. И о том, что или кто ждёт меня в чужой квартире.

Где-то мельтешит мысль, что все происходящее настолько абсурдно, что не может быть правдой, но я гоню её прочь. Пустые надежды – хуже отчаяния.

Звонок не работает, на настойчивый стук в дверь слышу только шебуршание у соседей. Явно кто-то заинтересовался моей активностью и сейчас наблюдает в глазок.

- Ну давай, Микки Маус, не подведи!

Легко проворачиваю ключ в замочной скважине и робко вхожу в прихожую.

- Эй, есть кто-нибудь? – на всякий случай стучу по дверному косяку. – Хозяева, у вас свет горит...

В ответ тишина.

- Саша, ты здесь?

Наверное, от волнения семеню на цыпочках, чтобы не грохотать каблуками. Вдруг мальчик где-то здесь и испугается?

В единственной комнате полная иллюминация, включено все, что только можно. Обстановка простая и скромная – диван с небрежно брошенной подушкой и пледом, советский сервант, ящик с рассыпанными игрушками. Простенько и небогато.

Над комодом целая выставка фотографий, ярко освещенная настенным светильником.

Подхожу поближе, чтобы разглядеть.

Среди снимков мотоциклов и каких-то людей ярким пятном выделяется крупное центральное фото. Взгляд цепляется за него и внутренности сводит от боли.

Потому что там я вижу своего супруга!

Опершись о комод, чтобы не упасть, не свожу взгляд с лица Глеба. Улыбаясь, он обнимает за плечи худенького мальчугана. А тот, склонив голову на плечо мужа, пальцем тычет в фотографа. За их спиной тенью стоит девушка. Та самая. Дарья. Такая же серьезная, как на паспорте.

Не могу оторвать взгляд от снимка. Ревниво всматриваюсь и въедливо изучаю каждую деталь. Это пытка, которая вынимает из меня душу.

Одно дело – подозревать, догадываться, даже – знать! Другое – увидеть своими глазами живое и милое семейное фото.

Такое, какого у меня никогда не будет!

Как он мог так поступить со мной? Снимку год, не больше. Я узнаю рубашку, которую дарила ему на годовщину и явно отглаживала каждую складочку, думая, что он надевает её на деловую встречу.

Девушка в открытой блузке без рукавов. И приглядевшись, я, наконец-то вижу её татуировку. По плечу ползет колючая ветвь, расцветая на ключице пышным цветком.

Шиповник, мать его!

Меня бросает в жар от ярости, и этот же жар приводит меня в чувство. Автоматически щелкаю выключателем светильника, и вторая семья Глеба погружается в сумерки.

- Тётя, не надо, - тихий голос, как писк.

Растерянно оборачиваюсь. Молча моргаю, уставившись на тёмный хохолок, выглядывающий из-за дивана. На секунду выныривают два испуганных глаза и вновь прячутся.

- Э... Малыш... Саша, да?

Хохолок не шевелится.

Подхожу к дивану и дрожащей рукой касаюсь мягких волос. Будто с риском для жизни пытаюсь погладить детеныша пумы.

Я не знаю, кто из нас сейчас больше боится. Возможно, что я.

Теплая макушка вздрагивает от прикосновения и пытается зарыться поглубже.

- Саша, выходи.

- Нет, - вот так вот чётко и однозначно.

Я теряюсь. Не знаю, как общаться с детьми. У меня нет племянников или многодетных подруг. Я даже себя в детстве смутно помню. И что с ним делать?

Устало присаживаюсь на диван и обхватываю голову руками. За спиной тихий шорох.

- Включи свет, тогда выйду.

От этого капризного тона у меня дергается веко. Делаю глубокий вдох. Боюсь, что в сердцах могу выволочь этого мальчишку за вихры из его убежища и прямо так за волосы доставить в детскую комнату милиции или куда положено их сдавать...

Топаю до выключателя, вновь освещаю местный фото-иконостас и раздраженно плюхаюсь обратно.

- Я включила, выходи.

- Я уже вышел. – Протискивается бочком вдоль дивана и становится передо мной. Одной рукой поддерживает шорты, другой, смачно хлюпая, вытирает нос. - А ты кто?

- Э... Мамина подруга, вот она мне ключи дала.

Протягиваю ему брелок с Микки Маусом, и тот радостно цапает его с моей ладони. Недоверчиво улыбается, разглядывая знакомую вещь.

- Я к маме хочу, - шепчет исподлобья.

- К маме нельзя сейчас.

- А завтра?

- Саша, ты один весь день сидел? – стараюсь игнорировать его вопрос о матери. Пусть родственники сообщают или... отец.

- Нет, тётя Зуля, но она ушла. Ей в садик за Каримом, - тяжело вздыхает. - А мама скоро придёт?

- Господи, какая ещё Зуля с Каримом...

- Соседка, она вот там живет... – показывает пальчиком на соседнюю стену. Видимо, это Зуля смотрела на меня в глазок, радуясь, что кто-то избавляет её от тяжкой ноши.

- Бабушка есть у тебя? Тетя или дядя?

- Бабушки нет, - морщит нос и смотрит в сторону. – Никого нет. Только мама, - поднимает карие глазёшки на меня, - и папа иногда.

В его глазах нет озорства, любопытства или обиды. Это серьезный взгляд пожившего человека. Как будто за свою жизнь мальчик видел много грустного и дурного – того, что детям видеть нельзя.

Не смотря на злость, которая сейчас меня раздирает, сердце сжимается от жалости к малышу. Которого, взрослые идиоты, по сути, бросили. Одного.

- Есть у тебя бабушка, – встаю и беру его за руку, - и ещё какая! Всем бабушкам – бабушка... Пойдем-ка собираться, я тебя с ней познакомлю. Где вещи твои, показывай.

Мальчишка смирно сидит на заднем сиденье, прижимая к груди синего безобразного зверюгу.
Что это за гадость, вообще? Явно вредит детской психике.
- Саш, может тебе дать робота или динозавра?
- Я не Саша, я Алекс... Говорил уже, – угрюмый взгляд в окно.
Буква «л» в его исполнении нечёткая, поэтому имя, которым он просил себя называть, звучит по-детски мило.
- Прости, я забыла, что ты Алекс. Так что, дать динозавра?
- Нет, – ещё крепче сжимает волосатое чудовище. - Это же Хагги-Ваги, мне его подарил... Папа. – Последнее слово он произносит с придыханием.
Мою переносицу печёт от подступающих слёз. Со всей силой на меня обрушивается воспоминание, как однажды в моей жизни появился отец. Ненадолго, на пару дней. Явился с зайцем под мышкой, как ни в чём ни бывало. И того зайца - потрёпанного, с оторванным хвостом, я храню до сих пор.
- Лучше бы твой папа подарил тебе ботинки или хорошую куртку, - недовольно бурчу в руль, чтобы скрыть волнение.
Пока мы быстро собирались, я несколько раз искренне посылала на голову мужа все кары небесные. Если бы не авария, я бы отправила его в больницу самостоятельно. С тяжёлой черепно-мозговой травмой.
У меня не укладывается в голове, как Глеб... Мой Глеб, которого я считала добрым и отзывчивым, мог оставить своего ребёнка ходить в колготках с просвечивающими пяточками по линолеуму старой хрущёвки.
Я с трудом нашла пару приличных футболок и джинсы – знаю, какое значение свекровь придаёт одежде. Внука в кофточке с катышками она точно не признает.
Ведь Глеб знал о мальчишке. Он знал! Почему он так поступил со мной? С ним?
Я должна ненавидеть сына своего мужа, но почему-то чувствую с ним странное родство. И не могу не чувствовать щемящую жалость к ребёнку. Сашу ведь предали, как и меня. Но я большая, я могу за себя постоять и защитить свою дочку. А кто защитит его?
- А моя мама, - подает голос пассажир, - она за мной придёт?
- Не знаю, - едва слышно отвечаю я. – Но ты больше один не останешься. Это я тебе обещаю.
- Я не маленький, я не боюсь один, - вижу в зеркало, как он сурово супит бровки и меня бросает в жар, сразу вспоминаю Глеба. Очень похож!
- Ты часто один остаёшься?
Молчит. Я уже заметила, что он немногословен. А вопросы, которые ему неприятны, просто игнорирует.
- А твой папа... Где он?
Внутри всё сжимается в ожидании ответа. Впиваюсь взглядом в зеркало заднего вида, жду... Жду!
- Папа живёт далеко, – тяжело, по-взрослому вздыхает и тоскливо смотрит в окно, будто видит там далёкий город, где находится отец. – Но он заберет нас к себе, и я не буду больше по нему скучать. Это будет скоро...
Глебу повезло, что он сейчас в реанимации. Иначе я бы сейчас развернулась, ворвалась к нему и с наслаждением вырвала его маленькое чёрное сердце. Быстро моргаю, чтобы пелена слёз не мешала вести машину. Еще не хватало попасть в аварию, как этот...
- Ты скучаешь по папе?
Мальчишка утыкается лицом в синего уродца и замолкает.
Да, я пока не умею общаться с детьми. Тут ничего не поделать. Зато Нина Михайловна в делах воспитания у нас крупный специалист.
Одного орла уже воспитала. Еще какого!
Волевым усилием заставляю заткнуться голос совести, который вопит о том, что у мальчишки и так достаточно поводов для невроза.
С бабушкой ему всё равно будет лучше, чем в той дыре, куда его засунул Глеб. Все-таки Нина - родственница.
Звук телефона наотмашь бьет по нервным окончаниям, заставляя похолодеть. Секунду назад я мечтала прибить Глеба, но сейчас при мысли, что услышу плохие новости из больницы, у меня что-то обрывается внутри.
Не отрывая взгляд от дороги, хватаю трубку.
- Да, да... Говорите!
С раздражением слушаю на том конце громкий жалобный вой.
Мельком бросаю взгляд на экран – точно, свекровь, легка на помине. Не дай бог Саша услышит вопли родной бабушки, ещё выскочит посреди проспекта.
На всякий случай уменьшаю громкость динамика и блокирую дверь.
- Слушаю, Нина Михайловна... Давайте конкретнее и чётче.
- Викуся, - всхлипывание, - ну как такое случилось? Я звонила в больницу. Это же ужас! Ужас...
Конец фразы тонет в надрывном рыдании.
- Нина Михайловна, не убивайтесь. Уверена, с вашим... - «Глебом» хочу сказать я, но бросаю взгляд на притихшего на заднем сиденье малыша и прикусываю язык. Мальчишку пугать не стоит, вдруг поймёт, о чем речь. - Уверена, всё будет хорошо. Таких, как он, ничего не берёт.
Не могу не съязвить. Но это помогает.
Свекровь волшебным образом прекращает рыдать и тут же взрывается упрёками, на эмоции у неё фитиль короткий:
- Как ты можешь так, бессердечная! Глеб столько для тебя сделал...
- Нина Михайловна, вы дома сейчас? – обрываю её причитания.
- Э... Да, а в чём, дело?
- Не уходите никуда, пожалуйста. У меня для вас сюрприз.
Не могу удержаться от ухмылки, представив вытаращенные глаза Нины. Пусть исправляет то, что натворил её ненаглядный сыночек-пирожочек. Заодно выпустит коллекцию «Гаврош» в синих тонах.
Надеюсь, она примет внука. Должна принять. Она же не бездушное чудовище, в конце-то концов!
Остановившись на светофоре оборачиваюсь к Саше и подмигиваю:
- Алекс и Хагги, у вас отличная команда! - Он в ответ слабо улыбается. – Парни, вы только не бойтесь, бабушка сначала удивится, но потом вы обязательно подружитесь.
- Я ничего не боюсь, - серьезно отвечает он.
И вновь меня царапает по сердцу взгляд, в котором я вижу его... Одиночество.
Наверное, такой же взгляд был у меня. Двадцать лет назад.
***
Нина Михайловна, вытаращив глаза, смотрит на нас. Но это не удивление и не шок. Это что-то другое...
Страх!
Только хорошее воспитание не позволяет ей захлопнуть дверь перед нашим носом.
- Алекс, это твоя бабушка. Знакомься. – Чтобы поддержать мальчишку, кладу руки ему на плечи и чувствую, как они подрагивают.
- Викуся... – Нина Михайловна, нервно поправляет ворот блузки и делает движение шеей, будто ей душно. – Это шутка такая?
- Нина, это ваш внук. Его зовут Алекс и он ценит хорошее освещение.
Пока Нина хватает ртом воздух, наклоняюсь к уху мальчика.
- Алекс, тут куча выключателей. – шепчу ему тихонько. - Я, думаю, тебе и Хагги здесь понравится. - Иди пока, проверь, все ли лампочки горят, вдруг непорядок?. А мы с бабулей скоро подойдём.
Легонько подтолкнув Сашу в спину, наблюдаю, как он, озираясь, идет вперед по коридору.
Убедившись, что ребёнок не слышит, задаю ей единственный вопрос:
- Нина Михайловна, вы знали?
Она отводит глаза и на её побледневшем лице алыми пятнами проступает румянец.

- Нина Михайловна, вы знали?
- Я думала... – глубокий вдох, - что это несерьезно...
- Что несерьезно? – Взрываюсь я возмущением. – Ребёнок несерьезно? Вторая семья – несерьезно? Вы знаете, в каких условиях этот мальчишка жил? Как вы могли, Нина...
Внутри все жжёт от гадливости. Или это изжога, естественная в моём положении?
Очень хочется сплюнуть на пол, прямо под ноги свекрови.
Никогда бы не позволила себе такое на пороге чужого дома, но, думаю, сейчас это было бы очень кстати. И мне бы полегчало.
Пересилив себя, сглатываю колючий комок в горле и прикрываю ладошкой глаза.
- Нина, как вы могли...
- А что я? – судя по воинственному тону свекровь уже справилась с первым потрясением. – Надо было сказать тебе? Чтобы ты крутанула хвостом и ушла, отсудив половину имущества? Ну уж нет!
Она испуганно отводит глаза – понимает, что в сердцах сболтнула лишнее. Но я лишь горько ухмыляюсь. Как будто я не догадывалась о её страхах.
- У меня будет ребёнок от вашего сына! Дочка, которая должна носить фамилию отца и гордиться им. И сейчас я узнаю, что её папаша по уши измазался во лжи. Самой грязной, что только можно представить. – Чуть не срываюсь на крик, но вспоминаю, что Алекс бродит где-то рядом. Продолжаю чуть тише. - Я должна была знать! Понимаете? Должна... А вы мне говорите про какое-то имущество!
- Вика, он мужик. Он просто оступился... Он же в тебе души не чает, ты сама знаешь. Я не хотела знать об этом, Глеб случайно обмолвился. Но я всегда была на твоей стороне. Честное слово, Викуся. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
Я раздраженно отмахиваюсь. Отлично знаю, почему она меня защищала – в её голове явно бежали цифры – потери от репутационных рисков, стоимость нашей квартиры, машины...
- Это не важно. Как только прояснится ситуация с Глебом, я подам на развод.
- Вика, – свекровь строго щурит глаза. - Подумай хорошенько. У вас будет ребенок! А у меня – внучка.
- Все решено, Нина Михайловна. – Уже хочу развернуться, чтобы уйти. Но взглянув на высоко поднятые брови и остренький носик, который, когда не надо, так любит соваться не в свои дела, не могу удержаться от колкости. – Кстати, поздравляю. У вас теперь будет новая семья. Ещё более элитная, чем я. И внук у вас уже есть. Выкормлен, подрощен, к горшку приучен... Подписчикам зайдёт.
- Вика, не надо...
Вовремя вспоминаю, что так и держу рюкзачок с вещами Саши в руках. Протягиваю его свекрови.
- Вот держите. Вещи Алекса. Наверное, новые нужно купить.
- То есть... Не поняла! – Нина брезгливо смотрит на рюкзак, демонстративно скрещивает руки на груди. – Ты этого ребёнка мне оставляешь?
- Не «этого ребёнка», а Алекса. – Не дождавшись, когда она возьмёт у меня рюкзачок, просто ставлю его на пол. - Я как-нибудь заеду его навестить. У мальчика никого нет теперь, кроме вас. Так что удачи! Вы справитесь. Если что, спросите у фоловеров.
Захлопываю дверь и, низко склонив голову, сбегаю с крыльца к машине. Не хватало ещё разрыдаться, уверена, свекровь смотрит в окно.
В отсутствии мальчишки собственные беды обрушиваются на меня с новой силой. Припечатывают, как пыльным мешком, к сиденью.
Я держалась, пока нужно было заботиться о Саше. Но стоит остаться одной, как рыдания рвутся наружу.
Едва отъехав сотню метров от дома свекрови, кое-как паркуюсь и меня прорывает.
Сквозь слёзы жалобно скулю «Скотина! Какая же ты тварь!». В ярости колочу кулачками по рулю.
Просто вою, не в состоянии понять, за что можно поступить так со мной? Отплатить жестокостью и враньём за семь лет любви и преданности.
Душу рвёт обида.
Не пытаюсь успокоиться даже ради своей малышки. Зачем?
Если я не отреву сейчас, то рана в душе будет саднить ещё долго. Пусть выльется всё сейчас со слезами.
Резко, больно, но эффективно. Не хочу оставшиеся месяцы беременности вынашивать свою боль вместе с ребёнком.
Я успокаиваюсь, когда не остаётся сил на слёзы. Ещё несколько минут сижу, глядя прямо перед собой. Опустошённая и уставшая.
И, только когда желудок дает о себе знать слабым урчанием, вспоминаю, что за весь день практически ничего не ела.
- Поехали домой, моя девочка, - говорю животу. – Маме пора себя и тебя покормить. У нас с тобой теперь новая жизнь.
Только я и моя дочка, больше нам никого не надо. И мой ребёнок будет носить мою фамилию, не хочу, чтобы нас что-то связывало с этой гнилой семейкой.
***
Звонок из больницы застает меня дома, когда я снимаю неудобные туфли.
- Вы жена Орлова? – спрашивает строгий мужской голос.
- Как бы да... – С наслаждением расправляю затекшие пальцы. Бедные мои ноженьки, как вы отекли.
- Не понял. Жена или нет?
- Жена, жена... - шлёпаю на кухню.
- Операция прошла успешно, состояние вашего мужа удовлетворительное. Он пришёл в себя.
- Отлично, передайте ему мой горячий привет. - Стою с палкой молочной колбасы и раздумываю, сделать бутерброд или не заморачиваться.
- Эмм... – собеседник явно в недоумении. – Орлову нужны вещи – полотенце, белье, посуда. Сейчас уже поздно, посещения запрещены, но вы можете передать через администратора.
- Если завтра днём буду неподалёку, то завезу. Спасибо.
Наконец-то вгрызаюсь в колбасу, как голодная волчица. Откусываю прямо так, от палки, и урчу от удовольствия. Весь день на ногах, без крошки во рту для немного беременной женщины – непростое испытание.
- Вам нужно подойти к лечащему врачу, есть нюансы... – пищит голос в трубке.
Но я не слушаю и нажимаю отбой.
Сейчас я сниму дурацкое платье из коллекции Prenatal, более подходящее для потасканной эскортницы, чем для беременной фиалки.
Затем залезу в ванную и буду отмокать в душистой пене сколько захочу. Хоть до утра!
А потом поставлю на почти бывшую свекровь новый рингтон. Трек Инстасамки «За деньги – да». Больше я не буду вздрагивать от её звонков, а буду пританцовывать и улыбаться.
Кстати, надо подумать... Какая мелодия подойдёт почти бывшему мужу?

В прозрачном пакете трусы-стринги со слоником, которые я дарила Глебу на День всех влюбленных. Еще полотенце с петушками, металлическая кружка и памперс для взрослых.
Один памперс, хватит с него...
Склоняюсь над стойкой дежурной:
- Здравствуйте, Орлову нужно вещи передать, – брякаю пакет перед ней.
Женщина испуганно таращится на игриво просвечивающего слоника. У них явно состоялся выразительный зрительный контакт.
- Это его любимые, даже не знаю, как он без них... – поясняю на всякий случай.
- Простите. А вы кто?
- Я? – возмущённо округляю глаза. – Жена! Кто ещё может бельё передать? Или были желающие? – Подозрительно щурюсь.
- Не... Не было... – блеет дежурная. - Подождите. Может, спросить, вдруг к нему пустят?
- К сожалению, спешу. Не надо, – ласково улыбаюсь. – До свидания!
Оставляю пакет и несусь к выходу.
- Жена Орлова, подождите... Жена Орлова! – Визгливо несется мне вслед. Но я не оборачиваюсь. Хватит с меня!
Всё, формальности соблюдены... Не хочу здесь оставаться ни минуты.
Дома, я мысленно положила свое сердце в сейф, и застегнула молнию на бронированной грудной клетке. Но здесь, в опасной близости от почти бывшего мужа, чувствую, как изнутри вновь прорастают черные пятна ненависти.
Единственное, что меня должно волновать сейчас – я сама! Поэтому скорее прочь отсюда.
Чуть не сбиваю молодого врача, который идет по коридору. Услышав крики дежурной, он вежливо трогает меня за локоть.
- Подождите, вы жена Орлова?
- Предположим...
- Я звонил вам вчера. Меня зовут Илья Сергеевич, я – лечащий врач вашего мужа.
При слове «муж» я брезгливо морщу носик.
- И что?
- Я думаю, нам стоит обсудить состояние вашего супруга. Пройдемте в кабинет.
Не дожидаясь моего согласия, он подхватывает меня под локоть и уверено тащит вперед.
Моё горло раздирают осколки злых слов, я хочу выкрутиться из захвата, топать ногами и кричать о том, что у Орлова есть мать, пусть разговаривает с ней.
Но мне неудобно устраивать эмоциональное шоу перед человеком, чей уставший вид явно говорит о том, что сегодня он ещё не ложился. Надеюсь, среди тех, кого он спасал были не только законченные негодяи? И я послушно топаю следом.
- Садитесь, Виктория, – врач указывает мне на стул, и сам тяжело опускается в рабочее кресло.
- Откуда вы знаете моё имя?
- Он зовёт вас. Постоянно... – Илья Сергеевич снимает очки и потирает переносицу. - Сейчас ваш муж пришёл в сознание и каждые пять минут спрашивает у медсестры, не приходили ли вы. Мне сейчас на обход, зайду к нему, обрадую...
По спине ползет липкий холодок, когда я представляю, как медсестра, пряча улыбку, передаёт ему мой пакет.
Врач вновь водружает очки на нос и с любопытством смотрит на меня.
– Он выжил только потому, что хотел вас видеть. Это первое, о чём я хотел вам сказать...
В голове вспыхивают обрывки видений из прошлого. Наша квартира, бледное лицо Глеба, вдавленное в подушку, и его тихий голос. Он просит, чтобы я не убирала руку с его разгоряченного лба, а я с ужасом смотрю на градусник и хочу вызвать скорую. Но Глеб шутит, что его спасут только мои эклеры. И я замешиваю тесто в кастрюльке, сидя на краешке его дивана. Потому что он не отпускает меня и утверждает, что без меня погибнет...
Крепко жмурюсь, чтобы прогнать тёплые воспоминания. Это все было ложью!
Встаю со стула, прижав сумочку к груди, как щит. Хочу отгородиться от всего, что напоминает мне о прошлом. От всего, что причиняет боль.
- Вы можете обсудить состояние пациента с его матерью. А Орлову передайте, пусть смотрит на соседку по реанимационной палате. Думаю, им есть что обсудить. Технику безопасного вождения, например...
- Вы про Агамову? – Вопрос звучит так, будто вчера мой муж катался с группой поддержки футбольного клуба и мне сейчас нужно назвать одну из сорока чирлидерш.
- Конечно, про кого еще?
Илья Сергеевич складывает руки в замок и жуёт губами.
Тусклым голосом сообщает:
- Дарья Агамова погибла.

- Дарьи Агамовой больше нет.
Хватаюсь за горло, чтобы не охнуть от неожиданности.
Где-то на подкорке свербит подленькое «так ей и надо!». Но усилием воли прикусываю язык, чтобы не ляпнуть язвительную гадость, за которую потом будет стыдно.
Врач, пряча взгляд, продолжает:
- Родственников, к сожалению, так и не смогли найти. Если у мужа что-нибудь узнаете, сообщите, пожалуйста.
- Спросите у него сами, - мои слова падают, как тяжёлые камни. – Мне не о чем с ним говорить.
Врач вздыхает:
- Орлов ни с кем не разговаривает. Лежит и смотрит в стену. – Илья Сергеевич снимает очки и устало потирает переносицу. – Виктория, его состояние вызывает у меня опасения. И нам нужно это обсудить... Вы хотите узнать подробности?
Сижу на краешке стула, крепко зажав ладошки между коленок. Хотя с большим удовольствием я бы зажала уши.
Потому что боюсь услышать нечто такое, что заставит меня чувствовать и сопереживать. Боюсь, что в моей наскоро сооружённой броне есть точка напряжения, как у стекла. Ткнуть туда иголкой, и все рассыплется.
Один угол жалости к чужой боли, и моё равнодушие пойдёт трещинами. Отпадёт, как сухая корка, обнажая сердце.
Молча мотаю головой из стороны в сторону.
Илья Сергеевич молчит. Вздохнув протягивает листочек:
- Виктория, вот список медикаментов, которые требуются пациенту. Они нужны прямо сегодня. Пожалуйста, сами или через других родственников...
Смотрю на листочек, исписанный мелким убористым почерком и не хочу притрагиваться к нему. Если я возьму список лекарств, то подпишу себе приговор.
Я выхолащивала у себя всю жалость, ненависть, злость и какую-либо ответственность. Я больше не хочу чувствовать себя женой Глеба.
Я – посторонний человек. До диагнозов господина Орлова и его лекарств мне нет никакого дела.
Одним движением отодвигаю листочек от себя.
Илья Сергеевич хмыкает и бросает на меня внимательный взгляд. Как у всех близоруких людей его глаза без очков кажутся по-детски беззащитными и искренними.
- Понимаю, обидно, – слегка покачивает головой. – Ситуация неоднозначная. Только боль, Витория, это моя работа. И я вам точно могу сказать, если вам больно, значит есть надежда. Потому что Дарье Агамовой сейчас не больно, а вот вам и вашему мужу – очень. Помогите ему, и вам самой станет легче.
- А вы сами, что бы делали в моём случае?
- Я бы? – снова водружает очки на нос. – Я бы помог, чтобы не чувствовать себя гадко. К тому же самое страшное наказание – унижение противника благородством. Попробуйте, рекомендую – отличный метод. К тому же ближайшие два-три месяца, вы мужа можете и не видеть. – Вновь подвигает листочек с лекарствами ко мне. - Просто поучаствуйте хотя бы таким образом...
- Не увижу, два-три месяца... Почему? – растеряно слабым эхом дублирую слова врача. Сама не знаю, зачем я это спрашиваю.
- У Глеба Орлова серьёзные травмы. Ему нужен больничный уход, физиотерапия. И вот ещё, пока не забыл, найдите хорошее инвалидное кресло.
- Кресло?
- Да, у него поперечное поражение спинного мозга на уровне грудных позвонков. Переферический паралич...
- Паралич? – Прижимаю руки к груди. - Что это значит?
В ушах звенит, поэтому мне кажется, что я ослышалась. В своей жизни я видела только одного парализованного человека – это была моя прабабушка. Она лежала, как пластмассовый манекен, и только в глазах её теплилась жизнь.
То, что Глеб – пусть негодяй, обманщик и предатель, но живой и полный сил мужчина, может оказаться в таком состоянии, сейчас кажется мне выдумкой, дурацким преувеличением.
- Паралич - это, значит, паралич, – врач с недоумением смотрит на меня. - Он не сможет ходить. Восстановление возможно, но реабилитация очень затратна.
- Он обеспеченный человек, у него с матерью совместный бизнес. Успешный... – бормочу что-то.
Илья Сергеевич постукивает ручкой по столу.
– Хорошо. Вашему мужу потребуется не только кресло, но и тренажёры, инструктор, массаж, отдельная специализированная палата...
Слово «муж» горячим гвоздем вонзается мне в сердце.
Двигаю к себе листочек с названиями лекарств, хватаю ручку со стола и пишу в уголочке цифры:
- Вот телефон его матери, свяжитесь с ней, пожалуйста... Извините, я не могу этим заниматься. Это деньги их семьи, думаю, она справится.
- Это ещё не всё, - Илья Сергеевич двумя пальцами забирает ручку из моих рук. – Это всё может не понадобится. Сейчас период шока после травмы позвоночника. И то, как мы воспользуемся этим временем, зависит восстановление. Поэтому, прошу вас, не дайте нам упустить это время. Помогите ему!
- У него есть мать! – упрямо поднимаю подбородок.
- Но он не выживет, если у него не будет вас. Это против правил, но я провожу вас к нему...
- Простите, не могу.
- Скажите, у вас есть дети?
Моргаю от неожиданности. Такого вопроса я не ожидала.
- Общих детей у нас нет.
- Тогда понятно... – вновь надевает очки и утыкается в бумажки.
- В смысле? Что вам понятно?
- Что у вас нет общих детей. Иначе вы бы понимали, что забота об отце вашего ребёнка сейчас – это вклад в будущее вашего ребёнка завтра. Я не уверен, что ваш муж сможет скоро приступить к своим рабочим обязанностям. А растить детей без денег очень сложно...
- Мне ничего от него не нужно, - чеканю каждое слово.
- Конечно-конечно, – бормочет врач, - деньги не главное. Это все знают. Главное любовь и взаимопонимание. И знаете, что я сейчас вижу?
- Нет, - скрещиваю руки на груди.
- Чудесную открытую девушку. В вас нет циничности и мерзости. Вы, Вика, не прожженая стерва. И не сможете смотреть в глаза сыну или дочери, зная, что обрекли мужа на прозябание в инвалидном кресле или на смерть. Как жаль, что у вас с Глебом нет детей!
Его слова затекают в уши, заполняют черепную коробку и через позвоночник проникают в каждую клеточку моего тела.
Накануне я всё продумала. И была твёрдо уверена в том, что после выписки из больницы я на пушечный выстрел не подпущу Глеба к себе. Развод через адвоката, раздел имущества и пусть валит ко второй семье. Но смерть Дарьи и его инвалидность не входили в мои планы.
Перед глазами встаёт хмурая мордашка, а в ушах звучит тихий голосок: «Я к маме хочу». И я выныриваю в реальность, где существует мальчишка, у которого теперь из близких только страшная синяя зверюга, потому что отца-притворщика и придурочную бабку брать в расчёт не стоит.
И сообщать о том, что мама за ним не придет, по всей видимости, придется мне.
Потому что я не хочу, чтобы это делала свекровь – брезгливо морщась, фыркая и, не дай бог, добавляя «туда ей и дорога».
Эх, Саша, Саша... Что с тобой будет теперь?
Молча протягиваю руку к листочку с лекарствами и кладу его в карман.
- Пойдёмте, только недолго. Что от меня требуется?
- Ничего особенного. Просто поддержите его.
И уже шагая за врачом больничными коридорами понимаю, что Илья Сергеевич меня грамотно раскрутил. Постепенно, шаг за шагом, свесил на меня ответственность за чужую жизнь.
И теперь мне некуда деваться.
Но только один разговор. И пусть только попробует потом сдохнуть, сукин сын!