Развод. Мне теперь можно всё

— Мам, ну ты чего, всё хорошо с папой, — сын успокаивает меня, предлагая чай.

— Его до сих пор нет! Корпоратив не длится так долго, Лёш.

— Может, он напился?

— Это что, повод не брать трубку? Да и он никогда не делал так раньше.

Лёша опускает взгляд, и мне почему-то начинает казаться, что он знает больше, чем говорит. Сердце пропускает удар. Что он не договаривает? Почему не смотрит мне в глаза?

Неприятное сосущее чувство под ложечкой появляется внезапно, и сначала я списываю его на отголоски отравления, которое подкосило меня вчера. Из-за него я и не пошла вместе с мужем на корпоратив.

Вместо этого я провела вечер в обнимку с унитазом. Так плохо мне ещё никогда не было. Всё тело ломило, в голове шумело, мир расплывался, как будто я попала в параллельную реальность, где нет ничего устойчивого. Муж периодически присылал фото и отчитывался, что у них там всё проходит не так уж и весело. Мол, ничего интересного я не пропустила. Я улыбалась сквозь тошноту, верила ему. Тогда верила.

У меня нет причин не доверять ему. Наши отношения строятся на взаимном уважении и доверии. И на любви, конечно, куда без этого. Он моя опора, моя скала, и я — его. Мы ведь вместе прошли через многое.

Так откуда тогда эта тревога? Не знаю. Предчувствие такое осязаемое, что мне вдруг становится нечем дышать. Как будто в комнате кончился воздух. Ладони холодеют, и я машинально сжимаю их, чтобы хоть как-то согреться.

— Мам, всё хорошо? Ты побледнела. Снова плохо? — суетится Лёша.

— Нет, всё в порядке.

— Давай ты всё же сходишь ко врачу?

— Найду Диму и схожу, хорошо? — понимаю, что не успокоюсь, пока не узнаю, где он и что с ним.

— Давай я этим займусь? Позвоню в ректорат и узнаю всё, — неожиданно предлагает он, и я на секунду замираю.

Что? Лёша сам хочет позвонить в ректорат? Секретарше? Той самой Марианне, которую он на дух не переносит и всегда старается обойти стороной, как только появляется в университете? Это не похоже на него. Совсем не похоже.

Может, он что-то знает или что-то видел. Почему тогда молчит? Или пытается что-то скрыть от меня, уберечь?

Подозрение прорастает внутри, как сорняк сквозь трещину в асфальте. Я смотрю на сына пристально, но он уже отвёл взгляд.

— Ты же хотел гулять идти?

— Эээ, да. Хотел, — виновато смотрит в сторону.

Вот и выяснилась причина такого рвения узнать, где его отец. Если тот будет дома, то Лёшка с чистой совестью сможет уйти к своей компании. Я могу его понять, кто в пятнадцать хочет торчать дома и ухаживать за больной матерью? Мне не хочется мешать ему жить на полную катушку. Пока может.

— Беги. Я справлюсь. Если что — позвоню тебе.

— Спасибо, Лид, ты самая крутая мама!

Секунда — и я остаюсь одна. Ощущение пустоты глухим эхом обрушивается на грудь. В квартире слишком тихо. Даже тикающие часы словно замерли, выжидают. Мне всё ещё плохо, но не настолько, чтобы я легла обратно в кровать. Вместо этого я начинаю обзвон наших общих знакомых.

Звоню Казакову, другу мужа и проректору. Он говорит, что видел Диму вчера вечером, но звучит как-то неуверенно, и я чувствую — что-то недоговаривает. Судя по женскому голосу на фоне, у него сейчас свои заботы поважнее.

Потом набираю Лену, жену одного из коллег. Та сразу отвечает и говорит, что они с мужем ушли с корпоратива рано, а Дима остался с какой-то компанией возле сцены. Обещает уточнить у подруг, если что-то узнает.

Ощущение тревоги растёт. Никто ничего толком не знает. И это пугает меня сильнее, чем любая конкретная новость.

Мельком смотрю в календарь на стене в прихожей. Сегодня пятница, рабочий день. Сентябрь только начался, а значит, муж должен быть на работе. Поэтому звоню секретарю в ректорат.

— Марианна, это Лида.

— Слушаю, — премерзким голосом отвечает, явно недовольная тем, что отвлекла её от суперважного дела. Например, от выбора очередного комплекта кружевного нижнего белья.

— Толмацкий на месте?

— Сейчас посмотрю.

Слышу стук каблуков, а затем попытки открыть дверь кабинета ректора.

— Заперто. Наверное, опаздывает.

Всё это кажется мне очень странным. Мой всегда пунктуальный муж очень серьёзно относится к своей работе, считая её трамплином в высшие инстанции, где он сможет по-настоящему развернуться как гениальный управленец.

То, что его до сих пор нет на работе, ситуация из ряда вон. Скорее всего, где бы он ни был, сейчас очень торопится.

Мне же не терпится убедиться, что все мои непонятно откуда взявшиеся и выстроившиеся в ряд тараканы в голове — всего лишь происки моего ослабленного отравлением организма. Ведь мой муж ни за что и никогда не сделал бы ничего, что плохо отразилось на нашей семье.

Семья для него — не только место, где всегда помогут и поддержат, но и брэнд, который продвигает его по карьерной лестнице. А я рада помогать ему в этом.

Звоню ещё раз, но теперь абонент не абонент. Наверное, зарядка села. Или он отключил телефон. Или...

Так, Лида, отставить панику. Всё с Димой хорошо. Сейчас ты оденешься, вызовешь такси и отправишься в универ. Там дождёшься мужа, и всё станет ясно. Ну не изменил же он мне, в самом деле?

Да нет, Дима не мог. За десять лет брака он ни разу не давал повода думать, что когда-то посмотрит на другую женщину. Это не в его правилах. Да, у него частые командировки, множество женщин как в штате университета, так и в его собственной компании. Если он с кем-то и где-то был, я бы почувствовала.

Ведь почувствовала, да?

Господи, руки так трясутся, что я с трудом вызываю такси. Кладу в сумочку ключи от его кабинета.

Полчаса и я на месте. Тревога змеёй свернулась в груди и сейчас подняла голову, грозно шипя.

Милый, дорогой, любимый, пожалуйста, пусть это окажется просто лишней дозой виски, выпитой вчера за компанию с кем-то. И просто попыткой не мешать мне, не дышать на меня алкоголем, чтобы мне не стало ещё хуже.

Поднимаюсь в ректорат, уверенно подхожу к двери в кабинет. Сердце грохочет так, что, кажется, его слышит весь коридор.

— Я же говорила, его нет, — подскакивает Марианна.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня есть ключи. Подожду там, — решаю идти до конца.

— Стой!

Вставляю ключ, поворачиваю его, хватаюсь за ручку.

— Лида! — секретарша бежит ко мне.

Поздно. Я распахиваю дверь и вижу своего мужа на диване, полураздетого. А на нём лежит какая-то женщина.

В этот момент всё вокруг будто замирает. Звук уходит. Цвета тускнеют. Я чувствую, как будто меня обдали кипятком и одновременно заморозили. Только одно ощущение остаётся — тошнотворная боль, пронзающая сердце, грудь, живот. Всё. До самого основания.

Я не кричу. Не хлопаю дверью. Просто стою. Смотрю. Молча. И внутри всё рушится.

Марианна отталкивает меня и протискивается в кабинет. При виде той же картины, что открылась мне, как-то по-бабьи всхлипывает. Лицо у неё сейчас такое расстроенное, что складывается ощущение, будто обманутая жена здесь она, а не я. Это вызывает во мне странную смесь раздражения и отчуждённого любопытства — она что, правда считает, что имеет на него какие-то права?

В целом её реакция кажется мне неуместной, слишком гипертрофированной, ведь какой бы скандал ни случился, она всего лишь секретарь. Ей-то что — сместят одного ректора, появится другой. Уж кто-кто, а Марианна умеет подать себя так, что отправлять её в утиль не захотят. Но всё это ровно до тех пор, пока я не смотрю сначала на мужа, потом на блондинистую дрянь рядом с ним, а потом снова на секретаршу. Тут-то до меня доходит. У него и с ней что-то было?

Меня пронзает холодной волной — не от ревности даже, а от чувства тотального унижения. Я видела её почти каждый день, говорила с ней, смеялась. И всё это время — она тоже спала с моим мужем? Я даже не знаю, чего боюсь больше — того, что он изменил однажды... или того, что это была система.

Комната плывёт перед глазами. Я еле удерживаюсь на ногах и прохожу внутрь, сразу сдвигаюсь чуть в сторону и прислоняюсь к стене. Не хватало мне ещё упасть. Надо дышать. Стараюсь делать глубокие вдохи и медленные выдохи. Внутри всё горит — от гнева, от боли, от желания закричать. Но я молчу. Потому что если начну говорить — могу сорваться.

— Дмитрий Александрович? — дрожащим голосом зовёт Марианна.

Оба голубка на диване шевелятся и еле продирают глаза. Количество выпитого алкоголя явно превышает разумные пределы, потому что в кабинете стоит запах перегара. Я почувствовала его сразу, и от этого меня замутило с новой силой. Так что сейчас я борюсь не только с отвращением к тому, что вижу, но ещё и с подступающей тошнотой.

Как только Толмацкий осознаёт, кто он и где он, он отталкивает блондинку с себя и садится. Трёт глаза и морщится. Похмелье не щадит никого, тем более в таком возрасте. Внутренне я почти кричу: «Посмотри на меня! Протрезвей! Скажи, что это сон!» Но он даже не удивляется. Не пугается. Он просто... раздражён.

Я во все глаза рассматриваю его спутницу, пытаясь для себя понять, что в ней такого, что он решил спустить в унитаз наш счастливый почти десятилетний брак. Отмечаю, что у неё кукольные локоны, дорогой платиновый блонд, на который она ежемесячно спускает несколько десятков тысяч рублей. Хорошая фигура с чётко выраженной талией и крутыми бёдрами. Грудь полного третьего размера. Да и на лицо она не уродина, вполне себе симпатичная. И да, по возрасту она ближе к мужу, чем я, ей около сорока.

То есть информация о том, что мужчины предпочитают помоложе, в моём случае не соответствует реальности. Меня предали не ради юной, а ради эффектной. Может, мне надо было всё это время быть такой же? Ухоженной, нарочито сексуальной, вызывающей? Я даже сейчас, посреди всего этого ужаса, думаю о себе в сравнении с ней — и от этого хочется выть.

— Вы же… вы же с ней… — повторяет по кругу секретарша.

— Марианна! — рявкает он так громко, что мы все трое вздрагиваем. — Держи при себе свои умозаключения. Принеси кофе.

— Сколько? — хлопает глазами та, будто реально собирается варить его на четверых.

— Один.

— А… Ну ладно.

— Ты ещё здесь? — грозно смотрит.

Та быстро уходит, явно желая вернуться поскорее и услышать всё самое интересное из первых рук. Потом она будет звездой в местных кулуарах, ведь именно она принесёт интересную информацию, которую минимум неделю будут обсасывать со всех сторон. Сплетни такого масштаба случаются нечасто, так что они на вес золота. Марианна тщеславна настолько, что любое внимание для неё как бальзам на душу.

— Дима, я, наверное, пойду? — блондинка подходит к мужу и интимно касается его плеча. И я понимаю — между ними явно не первый раз. Это не случайность.

— Иди, Оля.

Никого не стесняясь, она поправляет юбку, затем застёгивает блузку, перед этим наклонившись так, чтобы Толмацкий заметил её выдающиеся формы в вырезе. Собирает с пола разбросанные туфли и максимально сексуально надевает их. Встряхивает волосы, а затем подкрашивает губы помадой. Одним словом, ведёт себя так, будто она хозяйка ситуации.

Вышагивает из кабинета, активно виляя бёдрами, и я замечаю, как Толмацкий смотрит на неё. Он её хочет. Раздевает глазами, прямо при мне, ничуть не стесняясь. И это добивает меня. Я больше не чувствую себя человеком — я чувствую себя пустым местом.

Не понимаю. Как можно так поступить со мной? Я ничем не заслужила такого. Все десять лет я была его правой рукой. Поддерживала во всём. Даже, не побоюсь таких слов, именно благодаря мне он достиг тех высот, что имеет.

Поэтому происходящее бьёт больнее во сто крат. Я ведь и не сказала ничего до сих пор только потому, что в голове неразбериха творится. От попыток понять, что произошло, до сравнения себя с этой женщиной, в её пользу, разумеется. Не знаю, как это работает. Видимо, то, что муж предпочёл её, даёт ей какие-то автоматически применяемые в моих глазах бонусы.

Только тогда, когда Дима встаёт и делает шаг ко мне, я поднимаю взгляд на него.

— Стой там. Не подходи.

— Лида, дай мне всё объяснить, — не слушая меня, прёт напролом.

До меня доносится резкий запах перегара, и желудок сжимается. Молчу, потому что изо всех сил пытаюсь проглотить ком в горле. Его лицо, такое знакомое, сейчас кажется мне чужим. В нём нет раскаяния — только страх потерять тот уровень комфорта, что есть.

— Я сам не знаю, как всё произошло. Ничего не помню. Это ничего не значит. Я люблю только тебя, — муж встаёт напротив, ставит руки на стену по бокам от меня.

Смотрит прямо мне в глаза холодным взглядом. Что он хочет сейчас? Чтобы я кивнула, сказала, что всё прощаю, и мы закрыли вопрос? При всей моей любви к нему, я не могу так сделать. Не хочу, чтобы он думал, что со мной можно так поступать. Чтобы потом всё повторилось. Потому что повторится — я уже это чувствую.

— Дима, я хочу развод.

— Нет.

Боже, как сильно меня мутит. Внутри всё сжимается в болезненный узел. Это «нет» звучит как приказ. Как отказ мне в моём праве чувствовать, выбирать, жить.

— Пожалуйста, отойди.

Он ни на миллиметр не двигается. Как будто решает за нас обоих. Как будто всё, что произошло — мелочь, недоразумение. Как будто моё страдание — несущественно.

В кабинет заходит Марианна с чашкой кофе. От той так резко пахнет, что тошнота достигает критического уровня. Я наверняка побледнела, потому что взгляд Толмацкого становится очень обеспокоенным.

— Лида, ты как себя чувствуешь?

Меня выворачивает прямо на него.

И это подчёркивает, кем он стал для меня. Человеком, от которого меня буквально тошнит.

***
Мои хорошие,
Приветствую вас в новой истории❤️
Буду рада, если вы добавите её в библиотеку, поставите сердечко, а также подпишетесь на меня.
Ваша Софа

Лидия Толмацкая, 30 лет

Преподавательница английского языка в Техническом университете, верная жена и мать. Активно поддерживала мужа во всём и помогала ему создавать имидж примерного семьянина.
Когда-то влюбилась в своего преподавателя, всё закрутилось очень быстро. Не успела оглянуться, как прошло десять лет. И вот, муж ей изменил. Стоило ли оно того?

Дмитрий Толмацкий, 40 лет

Ректор Технического университета, метит в губернаторы. Ради своей карьеры готов на всё. Буквально.
Пока что внешность неизвестна.

Как считаете, вот этот шикарный мужчина - Дмитрий или это будет новая любовь Лиды?
Какой вам больше нравится, в очках или без?

Марианна брезгливо смотрит на мужа и выискивает взглядом, куда бы поставить кофе. Видно, как ей не терпится убраться подальше отсюда из этой комнаты. Она держит чашку на вытянутых руках.

Дима делает шаг назад, хватается за рубашку и тянет её вверх, чтобы достать полы из брюк. Всё это делает резко, раздражённый тем, что я не бросаюсь ему помогать.

— Лида… — кидает в мою сторону укоризненный взгляд. Такой знакомый, такой домашний. Будто мы поссорились из-за соли, не из-за того, что он предал меня самым грязным способом.

Мне же в этот момент даже не стыдно. И это, наверное, самое страшное. Потому что в любой другой момент моей жизни я бы кинулась к нему, схватила салфетки, стянула с него рубашку, побежала в туалет, чтобы тут же застирать её. Я бы делала это машинально, по накатанному сценарию хорошей жены. Ведь если на официальной одежде Толмацкого есть хоть какое-то несовершенство — пятно, отсутствует пуговица, застиранный ворот — она из его гардероба пропадает навсегда. Я знаю это. Я следила за этим. Я была хранителем его идеального образа.

Внешний вид — главное. Для него. Для всех. Но не для меня больше.

Причём речь идёт не только и не столько о внешности, сколько о том впечатлении в комплексе, которое производит он и его семья. Прилежный ректор, сильный управленец, надежный муж, человек с идеальной биографией. Человеку с запятнанной репутацией в губернаторы путь будет закрыт. Он всегда смотрел выше, дальше. Университет — только ступень.

И вот я стою в этой комнате, где он предал меня. Наблюдаю эту вялую попытку оправдаться. Ловлю этот укоризненный взгляд, как будто я в чём-то виновата.

Не представляю даже, на что будет готов Дима, чтобы слухи не поползли дальше. А они будут. Уж Марианна постарается. Я вижу, как она внимательно смотрит на нас, как в её голове складывается чёткий план, как рассказать об увиденном так, чтобы получить максимум бонусов и внимания. Её губы поджаты, но глаза блестят.

Кстати, о ней. Едва избавившись от кофе, она разворачивается на каблуках и направляется к двери, оставляя нас наедине. Её спина выражает почти оскорблённое достоинство. Уверена, она слышит, как за её спиной разлетается в клочья наша семейная жизнь.

В этот момент Дима стягивает с себя рубашку и оказывается передо мной голым по пояс. Его тело — как из глянцевой рекламы дорогих часов: широкие плечи, чёткий рельеф груди, крепкий пресс, который не исчез, несмотря на возраст. Кожа чуть загорелая, ровная, без единого изъяна — видно, что он регулярно ходит в спортзал. Невольно скольжу взглядом по его рукам — сильные, с выступающими венами, мужественные. Тёмные волосы на груди и ниже по животу подчёркивают его природную брутальность.

Фигура у него всегда была что надо. Что в тридцать, когда я зелёной студенткой влюбилась в него без памяти, что сейчас, в его сорок. И да, он по-прежнему красив. По-мужски. Всё же теперь мне противно на него смотреть.

Это тело, которое я знала, любила, хотела — теперь кажется чужим. В нём больше нет тепла. Только холод и измена.

Дима разворачивается и подходит к небольшому шкафу в углу, где всегда хранит сменную одежду на случай форс-мажора. Его движения резкие, резче обычного — он напряжён, раздражён, и, кажется, не может справиться с этой новой для нас обоих реальностью. Переодевается в новую рубашку и возвращается ко мне, делая глубокий вдох, словно набирается терпения.

— Лида, давай поговорим, как взрослые люди. Без истерик.

Я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Истерик? Он действительно думает, что я сейчас начну рыдать, кричать, ломать мебель? Да я стою на обломках нашей жизни и держу спину ровно, как никогда.

— Кто сказал, что я собираюсь закатить истерику? Мне это не нужно. Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, что с этой секунды мы с тобой больше не муж и жена.

— На этот счёт я с тобой готов поспорить. Паспорт скажет тебе совсем другое.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы заговаривать мне зубы, — говорю, удерживая в голосе сталь, хоть внутри всё дрожит, как лист на ветру.

— Даже не пытался, — поднимает руки вверх. — Всего лишь хочу рассказать, как всё было на самом деле.

— Дай угадаю. Ничего не было, я всё не так поняла?

— Ты всё не так… Да твою мать! — внезапный взрыв ярости, и его кулак с глухим звуком ударяет в стену.

Я вздрагиваю, инстинктивно отшатываюсь назад, сердце колотится в груди.

— Не бойся. Я никогда не подниму на тебя руку, — произносит он уже спокойнее, глядя на меня с тем усталым взглядом, который я раньше считала тёплым. Теперь он просто чужой.

— Я прекрасно это знаю. Такого тебе не спустят с руки СМИ. В этом причина?

Он молчит. Пауза тянется. И когда он, наконец, говорит, голос его звучит глухо:

— Причина в том, что я тебя люблю.

Это должно бы тронуть меня. Но я не чувствую ничего, кроме отвращения и злости.

— Сомнительно, Дим. Скажу банальную вещь, но любящий муж ночевал бы дома. И любящий муж не изменил бы жене.

— Я что, не могу расслабиться по полной раз в год? — бросает на меня тяжёлый взгляд исподлобья, будто обвиняет меня в том, что я смею чувствовать боль.

— Ни в чём себе не отказывай, дорогой. Теперь у тебя на один сдерживающий фактор меньше. Ты ведь свободен, — змеёй шиплю в ответ, но не позволяю слезам взять верх.

Кто бы знал, как мне сейчас хочется вцепиться ему в горло, вонзить ногти, оставить на нём следы. Пусть хоть где-то отпечатается моя боль. Не замечала за собой такой кровожадности раньше. Но и ситуация не рядовая. Мне никогда не изменяли. Никогда так не предавали.

— Ты сейчас в состоянии аффекта. Перенервничала. Ещё и не здорова. Я предлагаю не пороть горячку. Отправляйся домой, пар у тебя сегодня нет. Отдохнёшь, а вечером я приду и мы всё обсудим.

— Как удобно спихнуть всё на меня! — отрезаю. — Я с тобой не хочу разговаривать. Ни сейчас, ни потом. Единственная причина, по которой я всё ещё тут, — это то, что я до сих пор такси не вызвала.

С этими словами демонстративно достаю смартфон, вызываю машину. Пусть видит. Пусть знает: я ухожу. И не оглянусь.

***

Когда я захлопываю за собой дверь квартиры, ноги буквально подкашиваются. Я хотела… нет, я была уверена, что сейчас соберу ему чемодан. Все его вещи — костюмы, носки, галстуки — швырну в чемодан, как он швырнул мою жизнь в пропасть. Но я не могу. Сил нет совсем. Как будто воздух вокруг стал вязким, как кисель, и даже двигаться в нём трудно. Меня бросает в дрожь, ноги подкашиваются.

Я дохожу до спальни и просто падаю на кровать, в обуви, в одежде, даже не раздеваюсь.

Дрожащими пальцами тянусь за телефоном. Захожу в чат с девочками. Они мои подруги, моя опора.

Пишу только одну фразу:

"Мне изменил Толмацкий"

"Мне изменил Толмацкий"

Эти слова производят эффект взорвавшейся бомбы. Вибрации и уведомления начинают сыпаться одно за другим. Галя, моя коллега из онлайн-школы, пишет капсом:

"ГДЕ ОН? Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ!" — и сопровождает это шквалом сердитых и боевых стикеров, от которых, несмотря на весь накал ситуации, у меня на секунду даже возникает улыбка. Как она умудряется быть одновременно грозной и забавной — загадка.

Марина, работающая в департаменте образования, с холодной яростью в голосе записывает голосовое, в котором спрашивает, дома ли я, и предлагает устроить «мужской разговор» с этим изменником, словно способ решить проблему раз и навсегда.

Таня, хозяйка салона красоты и моя давняя подруга, присылает голосовое с характерным лязгом ножниц на фоне. В её голосе слышится явное возмущение и решимость:

"Лида, я ему причиндалы почикаю! Адрес кидай, где твой ненаглядный".

"Лида, я серьёзно. Ты сейчас одна? Лёшка свинтил?", — интересуется Галя.

Она всегда такая — готовая кинуться грудью на амбразуру, не теряя ни секунды на пустые разговоры. Для неё важны не слова, а действия. В этом её суперсила. Пока Марина с Таней накидают в панамку пару ласковых, параллельно вынашивая планы мести и морального уничтожения врага, Галя успевает приехать, сварить бульон или распить бутылку горячительного, в зависимости от ситуации. Они все разные, но каждая мне дорога и любима по-своему.

Сначала я думаю, что не хочу никого видеть — хочется уединения и тишины. Но молчание давит, и я ловлю себя на том, что совсем одна я не справлюсь. В итоге соглашаюсь — компания сейчас не помешает.

Сказано — сделано. Спустя полчаса Галя звонит в дверь.

— Мать, ты чего такая зелёная? Это тебя так приложило от вида той швабры, что к твоему герою-любовнику в трусы залезла? — деловито подпирает бока Галя, появляясь в дверях с привычной уверенностью и энергией.

— И от этого тоже, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Но на самом деле я никак не могу отойти от вчерашнего. Не знаю, что ещё сделать, чтобы стало легче. Кстати, твой вчерашний совет… сам собой как-то осуществился.

— И как, стало легче? — с надеждой спрашивает Галя, ведя меня в кухню.

— Учитывая, что вырвало меня прямо на Диму, в какой-то момент да. Но ненадолго.

— Ахах! Представляю его лицо, — смеётся Галя, осматривая всё по хозяйски. — Что будем, чай или чего посущественней?

— Прости, Галочка, но я совсем без сил. В холодильнике шаром покати.

— А то, что я имела ввиду, в баре хранится, — подмигивает мне.

— Не упоминай при мне ничего резко пахнущего, иначе рискуешь присоединиться к тому-кого-нельзя-называть, — с улыбкой предупреждаю.

— О, у нас новое правило? — удивляется Галя.

— Я придумала его только что.

— Любой каприз, моя хорошая, лишь бы тебе стало легче.

Галя открывает специальный отсек в кухонном гарнитуре и достаёт бутылку.

— Не против?

— Конечно.

Она включает плиту и объявляет:

— Сейчас я тебе забацаю бульончик. Что-то же тебе надо есть.

— Да не нужно. Мне совсем ничего не хочется.

— Ты что, из-за него собралась себя голодом морить? — приподнимает брови Галя.

В представлении Гали Морозовой диета — самое страшное слово, наравне с голодовкой. При том, что Галя — женщина весьма пышных форм, это нисколько не мешает ей оставаться очаровательной и желанной. Мужчины вокруг неё всегда в изобилии. К слову, именно она крутила пальцем у виска, когда я, в свои двадцать, через месяц после знакомства с тогда ещё будущим мужем, с полной серьёзностью ответила "да" на его предложение.

— Нет. Я обязательно поем, потом, — успокаиваю я её.

— Вот на потом и сварю, — решает она, включая плиту. — А ты пока расскажи, что и как там у вас случилось. Насколько всё плохо по шкале от одного до десяти?

— Одиннадцать? — слегка задумавшись, отвечаю.

— Ты что, застала его прямо с корнишоном в пещерке? — смеётся Галя, подкалывая меня.

— Пффф, Галь, ну ты как скажешь, — улыбаюсь от её непосредственности. — Если бы это было так, я бы сказала сто. Да и ты прекрасно знаешь, что у Толмацкого всё в порядке с размерами. Всё было гораздо прозаичнее, она спала прямо на нём, пуская слюну на его рубашку, на диване в его кабинете.

— Зато ментальный размер у него подкачал, раз он тебе изменил. Козлина он!

Галя с чувством вонзает нож в целую курицу, будто это Дима, и прямо сейчас она выпустит все его кишки.

Я же кладу голову на сложенные на столе руки, и погружаюсь в свои мысли.

В какой момент Дима от меня отдалился? Ума не приложу. Перебирая в голове воспоминания одно за другим, кажется, что всё было как обычно. Но я точно знаю на примере многочисленных знакомых, что просто так мужчины не изменяют. Им нужно чувствовать себя важными, нужными, добытчиками и объектами сексуального желания своих жён.

Так что же я делала не так?

— Лидусь? Ты может спать хочешь? — осторожно спрашивает Галя, словно понимая, что я где-то далеко.

— Нет, просто задумалась, — отвечаю я, приподнимая голову.

— О чём? Уж не о том ли, что именно в тебе причина?

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь.

— Да у тебя на лице всё написано, красотка. Не вздумай загоняться на эту тему. Кстати, что планируешь делать дальше?

— Собрать чемодан.

— А Лёша?

— Ох… — я закрываю глаза руками, не находя ответа. — Понятия не имею, как ему всё объяснить.

В этот момент хлопает входная дверь.

— Лида, ты дома? — громко и настойчиво спрашивает Дима.

— Тс-с-с, сиди пока, я выйду, — шёпотом прижимает палец к губам Галя, глядя на меня.

— Ну что, гражданин без определённого места жительства, зачем явился? — с усмешкой добавляет она.

— Галя, вот только не начинай. Я знаю, что она дома. Дай пройти, — грозно рычит Дима, пытаясь прорваться.

— А ты мне тут не указывай! На меня твои фокусы не действуют.

Видимо, Толмацкий просто молча отодвигает Галю, потому что в следующую секунду встаёт передо мной, весь такой красивый и с иголочки одетый, пахнущий дорогим парфюмом, и сверлит ледяным взглядом.

— Проводи подругу.

— Если я тебе нужна, с места не сдвинусь, — Галя не менее воинственно настроена.

Я понимаю, что разговор между нами неизбежен. Не вижу смысла его откладывать. К тому же, это отличный повод заставить Диму самостоятельно собрать вещи и покинуть квартиру, раз уж у меня не дошли руки.

— Спасибо тебе, но все в порядке. Я напишу.

Она смотрит на меня с недоверием, но, чмокнув в щёку, уходит, оставляя нас с ним одних.

Тёмный, тяжёлый взгляд Толмацкого медленно скользит по мне, будто физически придавливая к угловому диванчику. Я чувствую, как с каждым его шагом в мою сторону воздух в кухне становится плотнее. Всем своим видом он демонстрирует, что здесь решения принимает он, и только он. А я… я должна подчиниться. Эта негласное правило всегда было между нами — его уверенность, его непоколебимость, и моя привычка следовать за ним.

Такое положение дел в нашей семье устраивало меня долгие годы. Оно было для меня почти естественным, не вызывало ни протеста, ни сомнений. Ведь именно эта его сила, это властное спокойствие, когда он просто смотрит — и ты уже знаешь, что спорить бесполезно, — когда-то и притянули меня к нему. На фоне моих ровесников он казался монументальным, зрелым и невероятно сексуальным мужчиной, таким, от которого, как шептались тогда в коридорах однокурсницы, «трусики слетают от одного взгляда».

Я не была исключением, даже наоборот — стояла в первых рядах тех, кто готов был потеряться в его внимании. Помню, как однажды на лекции, набравшись наглости, я вступила с ним в оживлённую дискуссию. Тогда он поднял на меня свой внимательный, оценивающий взгляд, чуть прищурился, и уголки его губ едва заметно дрогнули. С того дня всё и закрутилось — сначала робкие намёки, потом встречи, и в конце концов я оказалась в центре его жизни.

Я понимала, что преподавателю запрещено заводить роман со студенткой, но противостоять ему не могла. Дима действовал так, будто всё уже решено за меня: уверенно, целенаправленно, не оставляя ни одной лазейки для отступления. Он каким-то образом уладил всё с руководством — до сих пор не знаю, какими методами — и в своём характерном стиле просто поставил меня перед фактом: теперь я буду его женой.

И вот теперь, когда привычка подчиняться въелась в меня, став неотъемлемой частью, мне предстоит пойти против него. Против человека, который всегда был для меня скалой, опорой, и в то же время непробиваемой стеной. Я даже не представляю, как дать отпор этому танку, который привык прокладывать себе путь без оглядки на чужие желания.

— Дима, сядь, пожалуйста, — тихо, но твёрдо говорю я, пытаясь не выдать дрожь в голосе.

— Насиделся уже. Судя по тому, что Морозова готова была мне по морде дать, все твои подруги уже в курсе? — он смотрит исподлобья, в голосе раздражение.

— Да, я рассказала им.

— Поговорить со мной сначала ты не хочешь? Уже вынесла приговор?

— Да о чём тут говорить? — искренне удивляюсь. — Я всё видела своими глазами. Дополнительные разъяснения ни к чему.

— Готов послушать, к каким же ты пришла выводам, — он скрещивает руки на груди, бёдрами упираясь в кухонный гарнитур.

Вот опять его приёмчики. Он знает, что, пока стоит, нависая надо мной и давя всем своим ростом, я чувствую себя как бы на ступень ниже. Поэтому, несмотря на слабость в коленях, я встаю с диванчика и медленно отхожу к противоположной стене, пытаясь отвоевать себе немного пространства и воздуха.

— Я уже говорила тебе, и с тех пор ничего не поменялось. Давай разводиться.

— Нет.

— Ты… Ты совсем? Изменил мне прямо на работе!

— Ты свечку держала? Может, у тебя видео есть? Ну или фото непосредственно в момент, когда я тебе изменял? — подаётся вперёд, разворачивая плечи, отчего становится визуально больше.

— Мне это не нужно, Дим. Неужели тебе хочется ещё больше меня унизить?

— Не выворачивай всё так, будто я монстр.

— Ты пытаешься повернуть всё так, будто я видела что-то другое, я это прекрасно понимаю. Вот только у тебя не выйдет.

— Но и у тебя доказательств нет. А то, что видела меня с Филисовой, ещё ни о чём не говорит.

Захлёбываюсь возмущением, словно глотаю густой, липкий воздух, который застревает в горле и давит изнутри. Господи, как же мерзко! Даже сейчас, когда всё уже очевидно и доказательства почти кричат сами за себя, он упрямо держится за свою ложь, словно за спасательный круг. В этом весь он — Толмацкий в чистом виде. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс повернуть ситуацию в свою пользу, он вцепится в него мёртвой хваткой. Мастерство манипуляций, отточенное годами, стало его второй кожей.

Но я ведь наблюдала за ним целых десять лет, видела, как он выстраивает эти свои психологические ловушки, изучала каждую реакцию, каждый приём. Эти трюки на меня больше не действуют. Любой другой на моём месте, возможно, уже бы усомнился в том, что увидел, и решил, что Толмацкий и правда ничего не понимает, а его версия — единственная истина.

И всё же в его словах скользнула деталь, которая зацепила. Женщину я видела впервые, но теперь, сложив её фамилию с воспоминаниями, понимаю: это та самая чиновница из министерства образования, которая так «вовремя» и «по-дружески» помогает ему выбивать финансирование для университета. Пазл сложился. Видимо, очередное финансовое вливание оказалось настолько внушительным, что он не побрезговал самыми… личными методами убеждения. Или — и от этой мысли меня передёргивает, как от ледяного душа, — между ними есть чувства. Бр-р-р, зачем я вообще об этом подумала?

Этот вариант ещё отвратительнее. Меня буквально начинает трясти, дрожь пробегает от кончиков пальцев, и, конечно, это не ускользает от его внимательного, слишком цепкого взгляда.

— Лида, ну вот зачем ты себя накручиваешь? Давай я помогу тебе лечь, принесу чай. Ты отдохнёшь, и всё станет не так ужасно, как тебе кажется.

— Ну хватит, — обрываю, чувствуя, как во мне вскипает раздражение. Его интонация — словно он разговаривает с душевнобольной. — Прекрати сейчас же!

— Может, я тебе успокоительного схожу куплю?

Смеюсь во весь голос. Театр абсурда.

— Не делай из меня дуру и истеричку, Толмацкий. Я имею право испытывать те чувства, что есть. И да, мне сейчас очень больно. Не каждый день мне изменяет муж.

— Опять двадцать пять, — он раздражённо щурится. — Хватит тыкать мне в лицо своими обвинениями по кругу. Я хочу, чтобы ты успокоилась, — и неожиданно хватает меня за локоть.

Вырываюсь, с силой отдёргивая руку, отскакиваю в сторону, упираясь спиной в стену.

— Руки убери, не смей трогать, — шиплю, глядя прямо в глаза.

— Окей, не трогаю, — он трёт руками лицо, как всегда, когда пытается сбавить накал эмоций. Но я вижу — ему не нравится, что я больше не ласковая кошечка. То ли ещё будет.

— Сейчас я не хочу тебя видеть.

— И что ты предлагаешь?

— Уезжай.

— Это и мой дом тоже, может, ты забыла?

— Мне плевать. Собирай, что тебе нужно, и проваливай.

— И не подумаю.

— Хорошо, хорошо…

Я лечу в нашу спальню, рывком распахиваю дверцы шкафа. Не знаю, откуда у меня берутся силы, но я буквально вышвыриваю чемодан на пол, раскрываю его и, не глядя, хватаю с полок его вещи, швыряя внутрь.

— Я тебе помогу, ты не против? — бросаю, одаривая Диму яростным взглядом.

— Лида, остановись, — он резко оборачивается к коридору.

— И не подумаю!

— Мам, пап, вы дома? — раздаётся голос Лёши, и мои руки тут же опускаются. Одежда выскальзывает из пальцев и падает прямо на пол.

— Что тут происходит? — он стоит на пороге, ошарашенно переводя взгляд с меня на отца и обратно.

— Лида просто немного перенервничала и плохо себя чувствует. Сейчас всё решу, — Толмацкий произносит это своим особым тоном, тем самым, который не терпит возражений и будто автоматически ставит всех на место. — Посидишь пока у себя?

— Да я вообще-то хотел кое о чём поговорить… — голос Лёши звучит неуверенно.

— Потом, — резко обрывает его Дима, и, встав в дверном проёме, заслоняет меня собой, а заодно и чемодан.

— Мам, у тебя всё в порядке? — Лёшины глаза цепляют меня, тревожные, слишком взрослые для его пятнадцати лет.

— Конечно, Лёш, — отвечаю машинально, лишь бы он не копал глубже. И тут же натыкаюсь на взгляд мужа — пристальный, тяжёлый, требовательный.

Слышу, как сын, не получив внятного объяснения, нехотя уходит к себе, но дверь не закрывает, оставляя её приоткрытой, как знак: он рядом, он слушает. И от этого у меня сердце сжимается ещё сильнее. Как же сложно говорить с Толмацким, не срываясь на крик. Я ведь не хочу, чтобы всё это грязное месиво наших проблем хоть как-то ударило по Лёше. Подростковый возраст — он и без того минное поле. А тут ещё мы со своим браком, трещащим по швам.

Я боюсь представить его реакцию, когда он узнает о разводе. Только недавно начал понемногу доверять отцу, звонить, если задерживается. Я видела, как он преодолевает свою колючую замкнутость, и сердце радовалось. А теперь — снова всё рушим.

— Так, всё, Лид, — Дима резко отодвигает меня в сторону. — Заканчиваем.

Он нагибается, выгребает охапку одежды из чемодана и с силой пихает её обратно в шкаф, даже не разбирая, что куда.

— Если ты не уйдёшь, это сделаю я, — упрямо стою на своём, чувствуя, как внутри меня поднимается волна упрямства, сильнее всякого страха.

— И куда ты собралась, интересно? — хмыкает он, уверенный, что загнал меня в угол. В его тоне звучит насмешка: он прекрасно знает, что здесь у меня нет родни.

Так-то оно так. Но он забыл про подруг. Они всегда рядом, всегда готовы подставить плечо. И этот козырь он явно не предусмотрел.

— Это теперь не твоё дело, — отрезаю холодно, почти с наслаждением от того, как его челюсть чуть напрягается.

— Моё, — парирует он мгновенно. — Даже если мы в ссоре, ты всё ещё моя жена.

— Иди и кулаком по столу стучи перед своей Филисовой, — выплёвываю я с такой ненавистью, что даже самой становится страшно от силы этой фразы.

— Лида… — его голос срывается, будто он хочет успокоить, но выходит наоборот — ещё больше раздражает.

— Что Лида? — я резко вскидываю голову. — Я тебе сразу говорю: в одной квартире мы не останемся. Выбирай. Либо уйдёшь ты, либо я.

Сажусь на край кровати, словно отгородившись от него невидимой стеной, и впиваюсь в него взглядом. Он стоит посреди комнаты, сжатыми кулаками, бледный от злости и бессилия. Впервые за долгое время чувствую, что именно я держу ситуацию в своих руках.

Толмацкий явно не ожидал, что я упрямо встану в позу и не отступлю. Он привык, что спор, даже самый горячий, заканчивается моей попыткой сгладить углы. Но не сегодня. Поэтому сейчас он ходит по комнате взад-вперёд, как зверь в клетке, с каждым шагом всё больше раздражаясь.

— А Лёшка? Про него ты подумала? — выпаливает он, бросая этот аргумент, как козырную карту.

— Вот только не начинай, — поднимаю руку, будто физически пытаюсь остановить его слова. — Не смей перекладывать вину, будто я единственная не думаю о ребёнке. Это низко даже для тебя.

Он останавливается, тяжело дышит, и на секунду мне кажется, что он впервые за весь разговор растерялся.
— Даже не думал, что когда-то будем с тобой вот так разговаривать, — говорит глухо. — Ты каждое моё слово в штыки воспринимаешь.

— Ну так и проступок у тебя не пустяковый, Дим, — отрезаю я. — Или ты и измену считаешь мелочью? Я что, должна глаза закрыть и улыбаться, как ни в чём не бывало?

В его взгляде появляется что-то новое — не злость, не раздражение. Скорее растерянность, в которой проскальзывает и страх.

— Скажи… ты меня любишь?

— Странный вопрос, — невольно усмехаюсь, но голос дрожит. Он пытается заставить меня сомневаться, сбить с курса, затащить в ту самую психологическую ловушку, где виноватой окажусь я.

— Нормальный, — упрямо кивает. — Ты моя жена. Я тебя люблю. А ты… меня?

И вот теперь он смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда. И от этого вопроса, от этой прямоты у меня внутри что-то болезненно сжимается, как будто меня пытаются вывернуть наизнанку.

Этот бесконечный день когда-нибудь закончится? Кажется, время нарочно тянется, смакуя каждую секунду моего мучения. И что я должна ответить на подобный вопрос? Ещё вчера я бы не задумывалась ни минуты, конечно, «да». Конечно, люблю. Ответ сорвался бы с губ автоматически, как дыхание.

Но теперь… теперь всё иначе. Я не хочу подкидывать дров в его и без того раздутый костёр самодовольства. Он же даже сейчас не пытается объясниться, не произносит простого «прости», которое, может быть, стало бы спасением для нас обоих. Вместо этого — одни и те же мантры: «ты должна», «у нас семья», «я тебя люблю», «подумай о сыне».

А я? Конечно, мои чувства не исчезли. Они ведь не выключаются по команде, нет волшебного рубильника «люблю-ненавижу». Вот если бы он существовал, это было бы моим единственным спасением. А так приходится тонуть в этом бездонном ощущении ненужности. Словно я больше не женщина, а просто мебель, удобный фон для его побед.

Даже рассказав кому-то о случившемся, всё равно остаюсь наедине со своим грузом. Потому что переживать это должна я, сама, до конца. Пройти все те этапы, о которых пишут в умных статьях: отрицание, злость, торг, депрессия, принятие. И, кажется, прямо сейчас я застряла на стадии злости.

— Я тебя ненавижу, Дима, — слова вырываются, прежде чем я успеваю их обдумать. — Ты воспользовался моим доверием, моим уязвимым положением, и всадил нож в спину. Ни о каком примирении даже речи быть не может! Так что хватит делать вид, будто всё под контролем. У тебя ничего нет — кроме твоей напускной выдержки. Единственное, что ты сейчас в силах контролировать, это себя!

Я и не замечаю, как голос срывается на крик. И только боковым зрением улавливаю, как Лёша молча выходит из комнаты, плотно сжав губы.

— Пока вы мне не объясните, что произошло, я обратно не уйду, — он стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на нас испытующе. В его голосе — смесь подросткового упрямства и детской растерянности. — Никогда не слышал, чтобы вы так ругались.

Дыши, Лида, спокойно… Не теряйся.

— Лёш, дело в том, что мы с твоим папой… — начинаю осторожно, тщательно подбирая слова.

— Не слушай её! — тут же резко перебивает Дима, делая шаг вперёд, будто хочет заслонить собой сына от моей правды.

— …разводимся, — всё же произношу, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Лёша будто сжимается, уходит в себя, глаза мечутся, взгляд уже не такой уверенный, как секунду назад. Он молчит, переваривает, и это молчание оглушает сильнее любого крика.

— Думай, что говоришь! — бросает Дима, резко поворачиваясь ко мне.

— Я сказала правду, — отрезаю.

— Ты не получишь развод! — в его интонации столько железной уверенности, словно он решает за всех.

— Значит, пойду в суд! — парирую мгновенно, и сама поражаюсь своей решимости.

— Ты хоть понимаешь, как это скажется на моей репутации? — он едва не кричит, в голосе звенит паника. — Ты не можешь взять и разрушить то, что я строил годами!

— Могу, — резко обрываю. — Мне теперь вообще можно всё! И ты мне не указ.

— Стойте! — прерывает нас Лёша, и мы оба, словно по сигналу, замолкаем, переводя взгляд на него.

Он стоит посреди комнаты, такой взрослый и в то же время растерянный, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Что папа сделал? — его голос низкий, напряжённый, будто он заранее боится услышать ответ.

— Изменил, — решаю не сочинять удобные версии и говорю прямо. Пусть ненавидит меня за эту правду, но я не допущу, чтобы он жил во лжи.

— А я тебя предупреждал, — поворачивается он к Диме и смотрит так осуждающе, что тот впервые за весь вечер опускает глаза.

— Ты знал? — не верю своим ушам, резко оборачиваюсь к сыну, чувствуя, как сердце сжимается в кулак.

Но Лёшка уже уходит в себя, и этот его уход ранит больнее любых слов.

Поверить не могу, что он всё знал. Сколько ещё в моей жизни событий, о которых я и понятия не имела? Если Лёша узнал об измене, значит, это не единичный случай. Кто знает, сколько ещё женщин было у Толмацкого за все эти годы?

— Сколько? — вырывается из меня, и в этом одном слове — вся боль и предательство, которые я пытаюсь переварить.

— Ни одной, — отвечает он мгновенно, даже не моргнув. Ни секунды сомнений.

— Я надеялась, что хотя бы сейчас ты скажешь честно, — мой голос дрожит, но я не отступаю. — Неужели так и будешь трусить?

Ещё недавно он с пафосом заявлял, что имел право «отдохнуть», а теперь, выходит, примеряет на себя образ святого? Отрастил нимб и крылья? Это за гранью. У меня не хватает выдержки слушать это враньё.

— Что за детские приёмчики? — хмурится он. — На слабо меня решила взять? Мой ответ не изменится: нисколько.

— Дима, сейчас Лёша нас не слышит. Можно говорить, как есть. — Я почти шепчу, умоляя. — Пожалуйста, перестань выкручиваться. Я разве недостойна того, чтобы услышать правду?

Толмацкий подходит ближе. Опускается передо мной на корточки, так что наши взгляды оказываются на одном уровне. Его ладони тяжело ложатся мне на бёдра и сжимают, подвигая к себе, как будто он всё ещё имеет на это право. Сквозь ткань я ощущаю обжигающее тепло его рук — прикосновения, которые раньше дарили уверенность, а теперь оставляют невидимые ожоги.

Я хочу отстраниться, ударить, хотя бы оттолкнуть его, но застываю. Его взгляд парализует, и я снова оказываюсь в ловушке.

— Я сказал правду, — произносит он твёрдо.

Я выдыхаю, еле слышно. Смотрю на него и впитываю каждую деталь, словно пытаюсь сохранить в памяти образ мужчины, которого любила, и которого мне придётся отпустить. Волевой подбородок, резкие скулы, красиво очерченные губы, которые так часто я ловила своими. Высокий лоб с чуть заметной морщинкой между бровей, появляющейся всякий раз, когда он злится или сосредотачивается. Густые брови, придающие взгляду ещё больше тяжести и власти.

А эти серые глаза… В них всегда было слишком много — спокойствие и буря, нежность и холод. Стоит только встретиться с этим взглядом — и весь мир растворяется.

Чуть отросшие волосы, тёмно-русые, с привычным вихром на затылке, который я когда-то любила приглаживать ладонью. Широкие плечи, от которых исходила привычная надёжность, и сильные руки, способные как защитить, так и причинить невыносимую боль. Даже запах его — лёгкий аромат одеколона, смешанный с чем-то родным и домашним — всё ещё цепляется за меня, мешает оттолкнуть.

Я помню, как гордилась им, когда мы появлялись вместе: высокий, статный, с этой почти хищной осанкой человека, привыкшего быть первым. Он всегда выделялся в толпе. И сейчас — всё то же самое. Только теперь это не восхищает, а рвёт изнутри.

Я уже поднимаю руку, чтобы коснуться его щеки, но вовремя опомнившись, резко отдёргиваю. Толмацкий тут же перехватывает мою ладонь и прижимает её к лицу, как будто силой хочет удержать привычную близость.

— Давай не будем рубить с плеча. Дай мне шанс.

— Нет у тебя никаких шансов. Ты все их потратил.

— Не будь такой жестокой.

— Я? — горько усмехаюсь. — Ты каждый раз поворачиваешь нож в моей ране и называешь это любовью. И после этого ещё говоришь о моей жестокости?

— Я понял. Тебе нужно остыть. Я дам тебе время. Немного.

— Какая щедрость, — едко бросаю. — Уже уходишь?

— Уходим.

— Хочешь забрать Лёшу с собой?

— Поедем к маме. Она давно жаловалась, что не видит внука месяцами.

Меня будто обдало ледяной водой. Представляю, как опустеет квартира, когда дверь захлопнется за ними. Что я буду делать одна среди этих стен, пропитанных нашими воспоминаниями?

К Лёшке я за эти годы искренне привязалась, старалась заменить ему маму, изо всех сил быть для него опорой. И кажется, у меня получилось. Но всё равно внутри назойливая мысль: логично, что он уходит с отцом. Дима — его кровь, его семья по праву рождения. А я?

После его красноречивого молчания мне даже не за что зацепиться. Да, я хорошая мама, но кровь — не водица. И в итоге он выбрал отца.

Молча наблюдаю, как Дима возвращает вещи обратно в чемодан. Но берёт только самое необходимое, словно оставляет себе лазейку. Будто и правда надеется вернуться.

Интересно, я имею право поменять замки? Что будет, если он однажды не сможет сюда попасть? Делаю мысленную зарубку: завтра первым делом узнаю об этом.

— Лёш, собери с собой вещи на пару дней, погостим у бабушки, — Дима выкатывает чемодан в коридор и заглядывает к сыну в комнату.

— Бабушка опять будет отчитывать меня за каждый чих. Не хочу, — бурчит он.

— Алексей, — применяет секретный приём муж.

Думаю, каждый ребёнок знает: если родители вдруг называют тебя полным именем, значит, сейчас будет что-то неприятное. Вот и Лёша моментально всё понимает.

— Это твои косяки! С какого перепугу я должен куда-то уезжать? Ты и едь! — огрызается он, но в голосе больше обиды, чем настоящего бунта.

— Это не обсуждается, — сухо отрезает Дима.

— Лида, — Лёша высовывается из комнаты и смотрит на меня с какой-то трогательной, совсем детской непосредственностью, — ты что, не хочешь, чтобы я тут оставался?

Именно в такие моменты я понимаю, что какой бы взрослый он ни казался со своими подростковыми замашками, передо мной всё равно ребёнок. Ребёнок, которому нужна уверенность, что его любят, что он нужен.

— Я не против, чтобы ты жил здесь и дальше, — стараюсь говорить мягко, хотя внутри всё сжимается. — Просто папа прав, бабушка не желает тебе ничего плохого. Иногда её нужно навещать.

— Но я могу сюда вернуться? — уточняет он, будто взвешивает, не обманываю ли я.

— Конечно, в любой момент, — уверенно киваю.

Будто торгуясь сам с собой, он исчезает в комнате. Слышу, как там шаркают шаги, гремят молнии и застёжки, а через десять минут он выходит в коридор с рюкзаком, куда, судя по форме, засунул впопыхах половину шкафа.

— Поехали, — хмуро бросает он и тут же отворачивается.

Я не выхожу проводить их. Сил больше нет. Ложусь прямо поверх покрывала, и слёзы сами находят выход. Пусть смоют с меня всё сегодняшнее: злость, унижение, растерянность. Я обязательно буду сильной. Но чуть позже.

Телефон пиликает в темноте, и я автоматически тянусь к нему. В шторке новое письмо.

Открываю — и замираю, не веря своим глазам.

“Думаю, ты слишком наивная. Я тебе приоткрою глаза на твоего мужа.”

И вложение с тремя фото.

Дрожащими руками открываю первое. Сердце глухо бухает, будто меня ударили в грудь. Толмацкий у ресторана стоит с какой-то женщиной и целует её. Снято со спины, он почти полностью перекрывает обзор, и лицо её рассмотреть невозможно. Но это точно не я. Чужое пальто, чужие волосы. Кадр зимний, у «Сакуры», модного японского ресторана, куда он якобы не ходит — и куда мы вместе никогда не выбирались.

Вторая фотография снята изнутри кафе: Толмацкий сидит за столиком с блондинкой. Первая была рыжая. Две разные женщины — и ни капли смущения. Она смотрит на него с явным флиртом, рука почти касается его руки. А он улыбается так, будто весь мир у его ног. Расслабленный, довольный жизнью, чужой. Не мой.

Третье фото добивает. Университет. Знакомое здание, чёртово крыльцо, около его «Мерседеса». И он, галантный кавалер, целует даме руку. Не просто случайный жест — театральный, красивый, демонстративный. Тот самый, которым когда-то очаровал и меня.

Чёртов дамский угодник. Предатель. На всех трёх фотографиях женщины смотрят на него так, будто готовы утонуть в нём, а он отвечает им взаимностью. Даже не пытается скрыться. Всё на ладони. Нужно было только оказаться рядом в нужный момент, и вот результат.

Меня трясёт. Смешно: я ещё думаю не о самих изменах, а о том, кто это снимал. Неужели кто-то следил за ним? Зачем? Это не выглядит как случайность — слишком разные места, разные женщины. Кто-то собирал досье. Но кто? Его конкуренты за кресло в министерстве образования? Или даже выше?

Нет, это слишком мелко для большой политики. Чтобы серьёзно пошатнуть карьеру Толмацкого, одних только этих снимков мало. Репутация примерного семьянина помогает, но она лишь часть мозаики.

Возвращаюсь к письму. Адрес отправителя ничего не говорит, только подпись интересная: «Правдолюбка». Женская. Но кто она? Любовница, отвергнутая и мстящая? Очевидец, который вдруг решил стать спасителем? Или кто-то, кому просто выгодно столкнуть меня с мужем?

Я ничего не понимаю. Мир качается, как будто пол уходит из-под ног. Хватаюсь за единственную мысль: может, получится выяснить, чья это почта. Надо спросить у мужа Марины. Он программист, шарит во всех этих штуках, за пять минут найдёт то, о чём я и не подозреваю.

Сохраняю все фото себе на телефон. Пусть будут. Будет чем ткнуть мужа в лицо, если он вдруг снова задумает давить на меня. А в случае чего — эти снимки можно будет использовать как доказательство измен при разводе.

Кладу телефон рядом на тумбочку и долго-долго пытаюсь заснуть. Но глаза упрямо цепляются за темноту, и снова и снова передо мной вспыхивает кадр: диван в его рабочем кабинете, чужие руки, чужие тени. Голова гудит.

В отчаянии включаю телевизор, начинаю бездумно щёлкать по каналам. Наткнулась на передачу, расследуют убийство. Сожитель приревновал женщину к соседу и забил её до смерти. Ужас. Вот так вот человек, с которым ты делишь кровать, вдруг превращается в монстра. Сразу переключаю. И только потом понимаю: чем-то это похоже на мою ситуацию. Не убийство, конечно. Но ведь я тоже жила с человеком, которого считала близким, а он оказался совсем другим. С этой мыслью и проваливаюсь в сон.

Утром меня будит не будильник, а чувство пустоты. Суббота. Самое время жарить блинчики, так я всегда делала в выходные. Даже не умывшись, плетусь на кухню.

Холодильник встречает меня пустыми полками, но яйца и молоко есть. В шкафу нахожу муку, сахар, соль. Автоматически замешиваю двойную порцию теста. В голове играет привычная картинка: тарелка блинов исчезает за секунды, муж с сыном спорят, кто возьмёт последний, а я стою у плиты и ворчу, что всё исчезло так быстро, а я полтора часа стояла у плиты.

Но когда ставлю сковороду на плиту, меня будто обливают холодной водой. Мне-то для кого печь столько? Два мужчины из дома ушли. А я всё ещё готовлю так, как будто они сидят за столом и ждут.

Секунда, и я вижу пустую кухню, тишину. Никто не ворчит, никто не шутит. Только я и миска с тестом.

Куда теперь это деть? Может, Лёше написать, чтобы заглянул? Или девчонок на чай позвать.

Жарю блины один за другим. Масло шипит, сковорода раскалена, кухня наполняется сладковатым запахом теста. Когда остаётся последний, вдруг в прихожей шуршит замок, хлопает дверь.

— Мам, это я!

Голос Лёши сразу поднимает настроение.

— А у меня как раз для тебя завтрак, — улыбаюсь сама себе.

— Блины? Обожаю! Сейчас, руки только сполосну.

Через минуту он уже рядом, высокий, чуть нескладный, с растрёпанной чёлкой. Тащит прямо с тарелки горячий блин, не дождавшись, пока остынет.

— Ай! — морщится, но всё равно заталкивает его в рот целиком. С набитым ртом бормочет: — М-м-м, пища богов!

— Лёш, а ты чего уже с утра здесь? — качаю головой, наблюдая, как он урчит от удовольствия.

— Не спрашивай.

— От бабушки сбежал?

— Угу. Она опять за тройку по истории пилить начала. А зачем она мне? Я ведь на архитектуру хочу. Вот физика и математика — другое дело.

— Она переживает, — пробую сгладить ситуацию. — Иногда оценки в аттестате важны. Не всегда, но бывает.

— Так зачем каждый раз одно и то же? Я что, не знаю, что эти дурацкие даты не запоминаются? Особенно когда их сразу много.

— Делай вид, что слушаешь, и кивай, — советую. — Большего ей и не нужно.

Он тянется за следующим блином. На тарелке гора уменьшается на глазах.

— Ты-то есть будешь? — спрашивает, глядя на меня поверх тарелки.

Я лишь представляю блин во рту, и внутри всё сразу сводит спазмом, подступает тошнота. Видимо, организму нужно ещё время, чтобы прийти в себя.

— Нет, я не хочу. Но ты бери, бери.

— Ага, — он снова жуёт, и тут резко, будто между делом, бросает: — Слушай, я так и не понял, ты папу прощать собираешься?

Вот тебе и переход. Неожиданный, но предсказуемый: конечно, его волнует этот вопрос.

— Всё слишком сложно, — отвечаю честно. — Вряд ли это случится.

— Это всё потому что… ну…

— Именно. И ты, маленький Брут, знал, — качаю головой, не пытаясь скрыть горечь.

— Ничо я не знал, — вскидывается он. — Я только кое-что видел один раз…

— Не уверена, что хочу об этом знать… — утыкаюсь взглядом в сковороду, переворачивая последний блин, хотя Лёша их уже почти все умял.

— Тогда зачем спрашивала вчера? — он откидывается на спинку стула, и деревянные ножки жалобно скрипят по линолеуму.

— Тогда казалось, что это будет иметь значение, — вздыхаю, вытирая руки о полотенце.

— Но папа… он же тебя любит, я знаю, — тянет он, и глаза у него такие большие, серьёзные, будто он старается убедить не только меня, но и самого себя.

— Взрослые иногда делают ошибки, — подбираю слова осторожно. — И не всегда их можно простить.

В кухне на секунду воцаряется тишина, только стрелка часов над дверью отмеряет время громким щёлканьем.

— Но тогда-то папа наоборот оттолкнул, — Лёша наклоняется ближе, шепчет почти заговорчески. — И он не видел, что я наблюдал. Там Марианна эта, бесячая, к нему лезла. Вцепилась своими клешнями, а он рявкнул на неё: мол, я женат. После этого я её терпеть не могу. Пиявка настоящая. И вообще, она постоянно его палит, при каждом удобном случае.

Я застываю, с полотенцем в руках. В голове словно щёлкает: пазл складывается в новую картинку.

— А ты наблюдательный, — наконец говорю, стараясь скрыть удивление. Раньше-то думала, что Лёша просто терпеть не может секретаршу за её громкий голос и вычурные наряды. А оказывается, у его неприязни есть вполне веская причина.

Внутри неприятно ёкает: выходит, даже сын заметил то, что я пыталась списывать на пустяки. Марианна и правда задерживалась на каждом его движении взглядом, я это тоже видела — и уже давно. Но всё равно не думала, что она способна так обнаглеть, чтобы лапами лезть к женатому мужчине. Хотя чему я удивляюсь? Наглость у неё в крови.

Лёша меж тем жует блин уже без всякого аппетита, кусает и отбрасывает вилку, словно вся эта история испортила вкус даже любимого блюда.

— А то! Хочешь, я присмотрю за папой? Если замечу что-то — сразу расскажу, — оживляется Лёша, будто ему поручили сверхсекретное задание.

— Тебе учиться надо, а не в сыщиков играть, — качаю головой.

— А я в свободное время буду, — не сдаётся он, расправляя плечи.

— Не надо, — мягко пресекаю. — Лучше навещай меня иногда, если соскучишься.

Он нахмуривается.
— Это значит, что мы сюда не вернёмся?

Горло перехватывает, и я выдыхаю медленно, стараясь не показать, насколько тяжело это звучит даже для меня самой.

— Мы позже обсудим с папой, кто из нас останется тут.

Лёша поджимает губы, но спорить не стал. Мне больно от того, что он вынужден раньше времени думать о таких вещах.

— Спасибо за завтрак. Ну, я побегу, — он чмокает меня в щёку, тёпло и торопливо, и уже через секунду хлопает входная дверь.

Я машинально мою тарелки, вытираю стол, остатки блинов прячу в микроволновку. Сажусь с кружкой чая у окна и смотрю на двор, где редкие прохожие спешат по своим делам.

Надо подумать, как быть дальше. Семестр-то уже начался, и просто взять — уйти с работы не получится. Вернее, могу, конечно. Но кого они быстро найдут на моё место? У меня каждый день по три пары, и все ребята такие хорошие, старательные. Не брошу же я их вот так, посреди учебного года. Хотя бы до конца полугодия надо дотянуть. Да, именно так.

Придётся поговорить с Сергеем Анатольевичем, нашим завкафедрой. Попрошу не выносить эту ситуацию на уровень ректора, а дать время. А там, глядишь, и решение найду.

В крайнем случае, всегда смогу податься в репетиторы. Желающих учить английский хватает, а у меня опыт огромный. Это хоть и не кафедра, но тоже путь. Пусть запасной, но свой.

Когда раздаётся звонок в дверь, у меня сердце подпрыгивает к горлу. Подхожу осторожно, прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и смотрю в глазок. Если это Толмацкий… Нет, я ещё не готова к новой битве.

Но за дверью знакомое лицо, Галя. И на душе сразу чуть легче. Она, как всегда, стоит, скрестив руки на груди, и уже одним взглядом выражает всё: и тревогу, и возмущение, и готовность к бою за меня.

— Ну? — произносит она всего одно слово, но в нём сразу всё считывается.

— Только недавно проводила Лёшу, — объясняю, открывая. — Кстати, у меня блины остались. Будешь?

— А то, — оживляется она. — Могла бы и не спрашивать.

Проходим на кухню. Я снова ставлю чайник. Галя уже удобно устроилась за столом, снимает жакет.

— Помощь нужна? — спрашивает она, пока я достаю тарелку с блинами.

— Разве что моральная, — вздыхаю. — Я тут подумала… и решила не тянуть.

— С разводом? — подруга приподнимает бровь.

— Угу.

— А что Толмацкий?

— Сказал, разводиться не будем. И дырку во мне взглядом просверлил. Но я на поводу у него не пойду. Пусть хоть каждый день приходит. Сегодня, правда, ещё не был. Поможешь с заявлением?

— Да запросто, — она весело фыркает. — Ахах, у меня опыт есть.

Смеюсь в ответ, хоть и натянуто, и мы вдвоём склоняемся над ноутбуком. В два счёта заполняем все необходимые поля. Когда я, наконец, нажимаю на заветную кнопку “Отправить”, руки предательски дрожат. Внутри всё сжимается, будто я сделала шаг в пропасть. Так волнительно мне не было даже в тот день, когда мы с Димой подавали заявление в ЗАГС. Тогда было предвкушение. Сейчас — тяжесть.

— Спасибо, Галь, — выдыхаю. — Без тебя я бы не сразу нашла, где оно.

— Да не за что, — машет рукой она. — Как самочувствие-то?

— Чуть лучше, но ненамного.

— Давай я тебя к знакомому гастроэнтерологу запишу? Мировая тётка. Любой гастрит вылечит в два счёта.

— Хорошо, да. А то что-то подзатянулось…

Телефон на столе пиликает. Сообщение. Сердце тут же ухает вниз. Открываю.

“Лида, какого чёрта? Я тебе что сказал? Не собираюсь твою писульку подписывать, даже не надейся!”

Закрываю глаза. Ну, а кто говорил, что будет просто?

Лишь бы Толмацкий не приехал сюда. Пусть свои эмоции по поводу моего твёрдого решения выпускает где-то в другом месте, только не у меня за дверью. Я не железная, выдержки на каждую его атаку может и не хватить. Но менять ничего не собираюсь. Всё давно взвесила: мужчина, изменивший однажды, обязательно сделает это снова.

Я видела своими глазами, у меня есть фото. И складывается ощущение, что Дима уже давно ни в чём себе не отказывает. О каких чувствах тут речь? Если бы была любовь, он бы дорожил, а не разменивал на случайных женщин. Но у него — не постоянная любовница, а целая коллекция мимолётных «подвигов». Для него это просто способ потешить своё эго, доказать себе, что он всё ещё «самец».

Неужели власть над людьми этого не покрывает? У него подчинённых сотни, каждое его слово — приказ. Разве не достаточно? А в постели у нас… да у нас всё было прекрасно. По крайней мере, я так думала.

— Ну что, пойдёшь сегодня в восемь вечера? — выводит меня из этих безрадостных мыслей Галя.

— Куда? Только не говори, что собралась в бар.

— Лида! — закатывает глаза она. — Я про врача, конечно. Списалась уже и попросила тебя принять. Вот когда оживёшь, тогда и сходим в бар и оторвёмся как следует, — довольно сверкает глазами Галя. — А ещё лучше в караоке.

— Тьфу ты… — усмехаюсь. — Конечно пойду. К врачу.

— Ну всё тогда. Черкни потом, что тебе моя Ирина Васильевна скажет. Надеюсь, отделаешься лёгким испугом.

— И я надеюсь. Спасибо тебе, Галь.

— Сочтёмся, — подмигивает она. — Хотя, твои блины вполне себе тянут на взаимозачёт. Сама-то я их только сжигаю, — подруга хохочет, вставая из-за стола. — Ладно, побегу, не скучай.

Как только за Галей закрывается дверь, я понимаю: нет лучшего средства от хандры, чем трудотерапия. Если сейчас лягу, начну жалеть себя, гонять по кругу одни и те же мысли, и к утру стану выжатой, как лимон. Оно мне надо? Правильно. Так что не вешаем нос. Гастрит, или что там у меня, ещё никого не убил. Значит, жить буду. А пока наведу порядок. Вот, например, в шкафу на балконе я не прибиралась уже лет сто.

Вооружаюсь тряпками, мокрой и сухой, и выхожу на просторный балкон. Здесь у нас своя маленькая зона отдыха: кофейный столик, пара плетёных кресел с мягкими подушками, на спинке одного аккуратно свёрнутый плед в клетку. На столике стоит ваза с сухостоем.

Когда-то мы любили проводить здесь время. Утренний кофе в субботу, когда весь дом ещё спал, или редкий вечер с аперитивом — вот здесь, под шорох листвы и далёкий гул города. И разговоры… бесконечные разговоры обо всём и ни о чём. Как же больно понимать, что те времена ушли безвозвратно.

Распахиваю дверцы шкафа, и передо мной целый склад воспоминаний. На одной из полок лежат старые рисунки Лёши. Те самые, что он дарил нам, когда ему было лет семь или восемь, именно тогда, когда впервые решился назвать меня мамой. До этого только по имени… как будто боялся.

Берусь за первый попавшийся листок. Ничего особенного: три человечка, нарисованные цветными карандашами. Дима справа, Лёша в центре, я слева. Но снизу аккуратная подпись: «Папа. Мама». Глаза щиплет. Смахиваю предательские слёзы, чтобы не мешали рассматривать.

На другом листке — огромная собака с чёрными пятнами на спине. Долматинец. В своё время Лёша буквально жил этой мечтой, рисовал их десятками. Стены у нас были увешаны собачьими мордами, тетради исписаны. И что? Дима тогда жёстко сказал «нет»: мол, во время отпусков с животным некому будет возиться, а он отказываться от путешествий не намерен.

Такими темпами до ночи не разберу даже половину полки. Усмехаюсь, складываю рисунки в аккуратную стопку и решаю: сохраню их как самую дорогую память.

Дальше стараюсь не поддаваться соблазну разглядывать каждую бумажку. Действую как робот: достать, протереть, убрать. Ненужное — в мусор. С каждым движением появляется ощущение, что я выбрасываю не только старый хлам, но и хотя бы часть боли, что застряла где-то внутри.

Когда выхожу на кухню за стаканом воды, взгляд сам падает на экран телефона. Сообщение от Лёши:

“Папа едет к тебе, злой очень. Готовься.”

Сердце уходит в пятки. Это было полчаса назад. Времени больше нет.

Заглядываю в зеркало в коридоре и едва не морщусь. Волосы в беспорядке, торчат в разные стороны, словно я только что проснулась. Глаза потухшие, а на щеках странный, болезненный румянец — не то от температуры, не то от нервов. Провожу руками по голове, тщетно пытаясь пригладить выбившиеся пряди. Но раздаётся дверной звонок, и всё — моё время вышло.

— Привет, — выдыхаю, открывая дверь. — Может, подпишешь?

На пороге Толмацкий в пальто нараспашку, с тяжёлым взглядом. Лицо напряжено до предела, челюсть словно выточена из камня, желваки ходят на скулах. Он выглядит так, будто его держит на месте только тонкая нить самообладания.

— Отмени заявление, — влетает он, как ураган. — Я тебя никуда не отпущу. То, что я дал тебе время, не значит, что я согласен. Лида, ты моя жена уже десять лет, и меня это устраивает.

— Устраивает, — передразниваю его, чувствуя, как во мне закипает злость. — Ты смотри, какие у тебя сильные эмоции. Дима, устраивать может новый чайник. Или стул. А жена не должна тебя устраивать, будто мебель.

Я завожусь мгновенно, с пол-оборота. И я прекрасно понимаю: это не случайная оговорка, а осознанное подчёркивание моего места в его мире.

— Лида, — он прищуривается, глядя на меня как на капризного ребёнка, — ты весь день яд сцеживала, чтобы мне его скормить?

— Если ты пришёл обвинить меня в чём-то, то уходи, — резко отворачиваюсь, ухожу к окну и становлюсь к нему спиной. — Давай, я не держу.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты меня простила, — его голос становится тише, но в нём всё равно чувствуется металл. — Хочу вернуть нашу семью.

— Это невозможно. Ты же знаешь, что для меня измена — конец.

— Я облажался один раз! — Толмацкий делает шаг ближе, пальцы сжаты в кулак. — Да я даже не помню, что там было!

Я оборачиваюсь, скрещиваю руки на груди.

— Один раз, значит, не считается? — мой голос звучит почти издевательски. — Не помнишь, значит, и не было?

— Можешь издеваться сколько угодно…

— Какая щедрость, — фыркаю. — А ничего, что у тебя женщин была целая куча?

— Какая куча? — его глаза расширяются. — Откуда ты это взяла?

— Это уже моё дело. И вообще, измена — это не только про секс.

— Я даже не понимаю, в чём ты меня обвиняешь! — он резко расправляет плечи, возвышаясь надо мной. — Хочешь, я тебе всё поясню? Так скажи конкретнее!

— Поздно пояснять, — бросаю ему холодно. — Уже не хочу ничего.

Бросаю взгляд на часы. Мне нужно его выпроводить.

— Мне пора. Думаю, на сегодня мы всё выяснили.

— Ты меня выгоняешь?

— Вежливо прошу уйти.

— Куда ты собралась? — его голос становится опасным.

— На свидание.

— Какое свидание, твою мать?! — он оказывается совсем близко, нависает надо мной.

— Обыкновенное, — спокойно отвечаю. — Я что, не имею права?

— Не имеешь, Лида, — сквозь зубы.

— Тебя забыла спросить.

— Я тебя отвезу, — бросает он безапелляционно.

— Ты хоть понимаешь, как это абсурдно выглядит?

— Да мне плевать! — глаза его сверкают холодным бешенством. — Либо ты едешь со мной, либо никак.

Похоже, Толмацкий и правда купился на мои слова про свидание. И я не собираюсь развеивать его сомнения. В конце концов, почему только мне одной нужно переживать и метаться? Пусть и он попробует на вкус чувство, когда земля уходит из-под ног. Пусть помучается.

Немного страшно, конечно, видеть его таким — с неприкрытой ревностью, сжимающей его в тиски. Но я знаю: руку на меня он не поднимет. В остальном же, пусть бесится. Толмацкий ведёт себя как «собака на сене» — сам не ам и другому не дам. Здесь явно взыграл собственнический инстинкт, а не настоящая забота о том, что в моей жизни может появиться другой мужчина.

Только время поджимает катастрофически. Если опоздаю, врач примет следующего, и придётся записываться заново. Вот только поэтому я решаю сдаться. Пусть везёт.

— Хорошо, Дим, поехали, — произношу ровно, без эмоций. — Только побыстрее, я опаздываю.

Он кивает в сторону машины, губы сжаты в тонкую линию.

— Садись. Куда едем?

Мозг начинает лихорадочно искать решение. Если скажу прямо «в больницу», он сразу поймёт, что свидание было выдумкой. Нужно что-то правдоподобное. Быстро перебираю в памяти заведения рядом. Кажется, «Айвенго» неподалёку от нужного мне места. И, что самое забавное, там действительно отличная кухня. При мысли о сочном стейке я сглатываю слюну. Желудок тут же предательски урчит: за весь день я толком и крошки не съела.

— К «Айвенго» вези, — отвечаю с видом, будто у меня и вправду назначена встреча.

Толмацкий чуть дергает бровью, но ничего не уточняет.

— Хорошо.

Мы выходим на улицу. Холодный вечерний воздух обжигает лицо, а его рука на моей спине подталкивает меня к машине. Дверь он открывает резко, жестом, лишённым привычной галантности.

Выезжаем со двора. В салоне стоит гнетущая тишина. Двигатель гудит ровно, стрелка спидометра ползёт вперёд, а у меня будто на груди тяжёлый камень. Я не знаю, о чём говорить, да и не хочу. Наоборот, сейчас я бы предпочла автобус, маршрутку, даже переполненное метро. Лишь бы без этого липкого напряжения, которое висит между нами и мешает дышать.

— И кто он? — вдруг нарушает молчание Толмацкий. Его голос звучит слишком спокойно, но я знаю эту интонацию: это затишье перед бурей.

— Не важно, — отрезаю.

— Для меня важно, — глухо роняет он, не сводя глаз с дороги.

— А я не собираюсь тебе ничего рассказывать.

— Хорошо. Не рассказывай. Я сам посмотрю.

— Ты что, собрался следить за мной?

— Нет, — уголок губ дёргается. — Всего лишь провожу.

Я отворачиваюсь к окну. В голове только один вопрос: как отделаться от него? Мне ведь совсем не в ресторан нужно. А подробности моего здоровья — это теперь больше не его дело.

Толмацкий останавливается в паре десятков метров от «Айвенго», ближе мест нет. Стоит мне только выйти из машины и сделать пару шагов по тротуару, как он тут же догоняет, тяжёлым шагом, будто тень.

— Прекрати меня преследовать, — срываюсь я.

— Чего ты так переживаешь? — в голосе слышна откровенная насмешка. — Я всего лишь хочу понимать, что за мужик настолько смелый, чтобы подкатывать яйца к моей жене.

— Бывшей жене, — подчёркиваю.

— Ещё нет, — его глаза вспыхивают. — Да и не будешь ты моей бывшей. Так что я бы советовал ему свалить в закат, пока цел.

— Советую тебе подписать заявление и не трепать мне нервы, — выпаливаю.

Я останавливаюсь недалеко от входа в ресторан и становлюсь как вкопанная, глядя на него в упор. Ветер подхватывает волосы, но я даже не пытаюсь их пригладить.

— Заходи, чего ты ждёшь? — Толмацкий скользит взглядом по окрестностям, будто ищет глазами того самого мифического мужчину.

— Жду, когда ты уйдёшь, — спокойно отвечаю.

Достаю телефон из сумочки и открываю соцсеть. Начинаю бездумно листать ленту, ставлю лайки наугад, но на самом деле всё моё внимание приковано к нему. Толмацкий стоит чуть поодаль, сверлит меня взглядом, тяжёлым и горячим, как раскалённое железо. И, похоже, не собирается сдаваться. Что ж, я тоже.

Время тянется мучительно долго. Пять минут. Семь. Я упорно молчу, и он тоже. Эта дуэль — кто первый дрогнет.

— Лида, может, хватит? — наконец не выдерживает он. В его голосе слышится злость, смешанная с усталостью.

— Уезжай, — говорю тихо, но твёрдо. — Ты никого здесь не увидишь.

— Почему? Ты мне соврала?

Я лишь отворачиваюсь, молча, делая вид, что читаю экран.

И только спустя десять минут Толмацкий сдаётся: разворачивается, идёт к машине и резко хлопает дверцей. Его автомобиль рывком уезжает с парковки.

Я выдыхаю так, словно всё это время задерживала дыхание.

Неужели всё так просто? Он уехал? Я ещё не верю до конца. Но, выдохнув, почти бегом припускаю ко входу в больницу. Сквозняк в коридоре встречает меня запахом лимонного ароматизатора и лекарств, и я влетаю внутрь, шумно дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Толмацкая Лидия, у меня запись, — выдыхаю администратору.

Через пять минут я уже сижу в кабинете гастроэнтеролога. Белый халат, строгие очки в тонкой оправе — всё это будто придавливает, и я автоматически выпрямляюсь в кресле.

— Что вас беспокоит? — Ирина Васильевна смотрит внимательно, будто сканирует меня.

— У меня пару дней назад было сильное отравление, рвота, жидкий стул, — тараторю, стараясь не упустить деталей. — После этого мучает постоянная тошнота, иногда кажется, что вот-вот вырвет. Особенно по утрам. Аппетита нет совсем, при мысли о еде становится ещё хуже… У меня уже был гастрит, и симптомы очень похожи.

— После отравления вполне может сохраняться подобная симптоматика какое-то время, — задумчиво кивает она. — Вы уверены, что это было именно отравление? Что вы ели в тот день?

— Да всё как обычно, — отвечаю, нервно теребя ремешок сумки. — Готовила сама, не доставка. Ни у кого из семьи не было ничего подобного.

— Тогда вряд ли это отравление. Гастрит возможен, — врач достаёт карту, делает пометки. — Давайте с вами сделаем на всякий случай фгдс.

Я уже готова согласиться, но вдруг она поднимает взгляд и спокойно добавляет:

— Ещё вопрос. Когда у вас были последние месячные?

— Три недели назад, — говорю растерянно. — Но они были очень скудными.

— Давайте поступим так, — врач говорит сухо. — Вы сделаете дома тест на беременность и напишете мне результат. Если отрицательный, дам направление на фгдс. Если положительный, вам нужен гинеколог, а не я.

Её слова повергают меня в шок.

— Но ведь по срокам ничего не сходится, — пытаюсь возразить. — Вряд ли это… оно.

— В моей практике бывало всякое, — пожимает плечами Ирина Васильевна. — Лучше перестраховаться.

Я выхожу из кабинета сама не своя. Стены больницы будто поплыли, шум в коридоре доносится приглушённо, как сквозь вату. Беременность? Серьёзно? Это кажется абсолютно нереальным.

Откуда? Хотя… нет, правильнее спросить: почему именно сейчас? Мы ведь никогда особо рьяно не предохранялись. Обычный прерванный половой акт и всё. Думали, что случится само, когда придёт время. И все эти годы оно «работало». Мы даже шутили, что организм сам решает за нас.

А теперь? Я совершенно не готова. Если это правда… Что я скажу Толмацкому? Он ведь и так вцепился в меня, как клещ, и развод подписывать не собирается. А с такой новостью я точно не смогу убедить его отпустить. Останется только скрыть.

Спокойно, Лида. Не накручивай. Ещё ничего не известно. Может, это просто гормональный сбой, последствия отравления, стресс. Всё, что угодно, только не это.

Я уже придумываю план: по дороге домой зайти в аптеку, купить тест. Дома всё проверю. И тогда станет ясно. Тест окажется отрицательным, и я спокойно пойду на фгдс. Да хоть на колоноскопию, хоть зубы без анестезии лечить, всё что угодно будет легче, чем перспектива с ребёнком от Толмацкого.

С этими мыслями толкаю дверь больницы. И замираю.

На лавочке у входа, раскинувшись вальяжно, как будто мы не играли в «кошки-мышки» весь вечер, сидит Толмацкий. Расслабленный, с ухмылкой на губах.

— Ты за мной следишь? — вырывается у меня.

— Догадался, что ты врёшь, — самодовольно, но спокойно говорит он. — Очень уж ты неуверенно заливала мне про свидание. Если бы у тебя реально оно было, я бы понял сразу. А вот почему ты скрываешь от меня информацию о состоянии своего здоровья — вот этого я не понимаю.

Толмацкий похлопывает ладонью по лавочке рядом с собой, словно приглашает. Его жест кажется одновременно простым и властным, таким, каким он всегда был в нашей семье: не спрашивает, а как будто разрешает мне сесть.

У меня возникает первая, почти детская реакция — развернуться и убежать. Прямо сейчас, во двор, на дорогу, куда угодно. Хоть бы в аптеку, не оглядываясь. Но ноги будто вросли в землю.

Я быстро вспоминаю, сколько мне лет и как нелепо выглядело бы это бегство. Да и не вычеркнешь просто так десять лет жизни, как ненужную страницу. Как бы я на него ни злилась, как бы он меня ни доводил, есть во мне понимание, что по-человечески он правда может за меня переживать.

В итоге я нехотя, осторожно, сажусь на лавку. Не рядом с ним, конечно, а чуть в стороне, сохраняя между нами пустоту.

— Ничего я не скрываю, — тихо говорю, стараясь звучать уверенно. — Ты прекрасно знаешь, что я отравилась недавно.

— И что сказал врач?

Я поворачиваюсь к нему и сталкиваюсь с его взглядом. Чёрт. В глазах Димы нет ни привычного сарказма, ни злости. Там только тревога. Такая искренняя, что у меня на миг перехватывает дыхание.

Обсуждать с ним возможную беременность я точно не собираюсь. Даже сама ещё не решила, как дальше жить, если вдруг всё подтвердится. Работа, деньги, квартира — всё это тут же рухнет, если я уйду в декрет. Нет, не сейчас.

— Подозрение на гастрит, — выдыхаю я половину правды, тщательно подбирая слова. — Буду наблюдаться и лечиться.

— Может, тебе лекарства какие-то нужны? Или врач хороший? — оживляется Толмацкий, тут же надевая маску заботливого мужа.

— Это Галина знакомая, — отмахиваюсь. — Она хороший врач. Ничего не нужно.

— Точно?

— Дим, если честно, я бы хотела пойти домой. Ты всё выяснил? Убедился, что я всего лишь хожу в больницу.

Он не отвечает сразу. Вместо этого Толмацкий кладёт руку на спинку лавочки как будто невзначай, но выходит так, что он почти загораживает мне путь к отступлению. Его плечо приближается, дыхание чувствуется слишком явственно.

Я против воли задерживаю взгляд на его губах, знакомых до мелочей, до каждой чёртовой привычки, например прикусывать нижнюю, когда он злится. Сердце делает предательский рывок, и я резко одёргиваю себя. Нельзя так легко вестись на его уловки. Его обаяние — это не нежность, это оружие. Мощное, опасное, которое он всегда умел использовать против меня.

— Куда так торопишься? — тихо спрашивает он, наклоняясь чуть ближе. — У тебя какие-то дела?

— Да, я страшно занята.

— Чем?

Я выпрямляюсь, вытягиваю позвоночник, чтобы не позволить ему задавить меня этой близостью.

— Восстановлением своего душевного здоровья, — бросаю с вызовом и смотрю прямо в глаза, вкладывая в голос все претензии и усталость последних дней.

Он улавливает подтекст. Естественно. Его лицо тут же темнеет, а губы сжимаются в недовольную линию. Дима отворачивается, и мне начинает казаться, что я добилась своего, он вот-вот встанет и оставит меня в покое.

Поднимается ветер, принося с собой тёплые, щекочущие ноздри запахи из «Айвенго». Сразу накатывает густой аромат поджаренного мяса, томлёной картошки с чесноком, пряных специй и дыма от углей. У меня кружится голова, а желудок жалобно урчит, предательски напоминая, что несмотря на все переживания, он категорически «за» перекусить прямо сейчас.

Толмацкий, конечно, замечает. Его взгляд скользит к моему животу, уголки губ чуть поднимаются, слишком хорошо он меня знает.

— Лида, пойдём поужинаем? — спокойно предлагает он.

— Тебе не кажется, что ты выбрал неподходящее время, чтобы приглашать меня в ресторан? — язвлю в ответ, но голос звучит неуверенно: слишком уж явственно пахнет стейком.

— Самое подходящее, — парирует он, даже не повышая тона. — Я слышу, что у тебя желудок урчит. Неужели будешь и дальше действовать себе во вред? Я всего лишь зову тебя поесть. Ничего больше. Что бы ты там обо мне ни придумала, в ресторане будет куча людей.

Он говорит это так логично, что возразить почти нечего. Я колеблюсь. Дома, конечно, есть блины… но при одной мысли о них меня мутит, словно я проглотила кусок резины. А вот слово «мясо» заставляет сглотнуть слюну так поспешно, что это почти больно. Руки даже слегка дрожат при воображении сочного, розового внутри стейка, с тонкой корочкой и каплей тающего на нём масла.

Никогда раньше у меня не было таких внезапных, почти звериных порывов. И снова мелькает мысль о беременности. Я столько раз слышала о том, что у женщин в положении вкусы меняются: кто-то ест селёдку с вареньем, кто-то солёные огурцы с молоком… Мясо в этом списке звучит куда более прилично. Но сама мысль, что я могу оказаться в числе «этих самых беременных», разгоняет внутри холодную волну.

Впрочем, если я останусь дома, меня ждёт только бесконечное пережёвывание мыслей. А тут, может, хоть немного отвлекусь. Пусть Толмацкий и заплатит за шатобриан, мой любимый стейк. Если уж мучить меня своей навязчивой заботой, то хотя бы с пользой.

— Идём. Но с условием, — киваю, будто я тут главная. — Ты не уговариваешь меня отменить развод.

— Тогда у меня тоже условие, — спокойно парирует он, даже не моргнув.

— Ты не в том положении, чтобы ставить мне условия, — фыркаю, чувствуя, как закипает раздражение. Ещё одно подтверждение: такие, как Толмацкий, не упустят ни крошечной возможности перевернуть всё в свою пользу.

Он чуть склоняет голову, губы растягиваются в усмешке, но глаза остаются серьёзными:

— Ты не обвиняешь меня ни в чём. Перемирие на время ужина.

Я хмурюсь. Перемирие? Как будто это игра в войнушку во дворе. У нас за плечами десять лет брака, предательство, разочарования — и он предлагает «перемирие». Смешно. И обидно. Но где-то внутри — опасно приятно.

Я колеблюсь дольше, чем хотелось бы, и это его, конечно, веселит.

— Ну что, согласна? — в голосе звучит мягкий вызов, как будто он заранее уверен в победе.

Я сжимаю губы и коротко киваю:

— Ладно. Только ради стейка.

Толмацкий довольно усмехается, будто именно этого и добивался. Но мне всё равно — я мысленно уже чувствую вкус прожаренного шатобриана.

«Айвенго» встречает нас запахом дровяного угля. Внутри словно попадаешь в декорации к фильму про Средневековье: кованые подсвечники, гобелены на стенах, доспехи в углу, массивные деревянные столы, как будто вынесенные прямо из рыцарского замка. Свет мягкий, чуть приглушённый, и от этого создаётся впечатление камерности, будто весь зал существует только для нас.

Мы садимся за стол, покрытый грубой льняной скатертью, и оба замолкаем. Я грызу губу, он крутит в руках солонку, но ни один не решается первым начать разговор. Тишина затягивается, а официант как назло не появляется.

Толмацкий первым не выдерживает. Поднимается, отодвигает тяжёлый стул:

— Позову кого-нибудь, а то мы тут до утра просидим.

Стоит ему отойти, как я, не теряя ни секунды, достаю телефон и открываю приложение с календарём менструаций. Красные отметки мелькают на экране. Последний раз — девятого августа. Сегодня… всего лишь второе сентября. Вроде бы всё сходится, цикл не сорван. Может, врач просто перестраховывается. Я делаю глубокий выдох, словно камень с души падает.

И тут — низкий гул вибрации прямо рядом. Мой взгляд падает на стол. Дима оставил телефон рядом с бокалом.

На экране вспыхивает уведомление. И я, сама того не желая, читаю. В следующую секунду ледяная рука сжимает моё сердце так, что дыхание перехватывает.