❄️Развод. Оставлю тебя в прошлом

Мой брак рухнул, когда в канун Нового года я узнала, что лучшая подруга ждёт ребёнка от моего мужа.

Под бой курантов я решила отправиться в новую жизнь без старого груза.
Я забрала сына и вычеркнула болезненное прошлое навсегда.

Только муж не собирается меня отпускать.
******
Я встаю и поднимаю бокал. Лёгкое шампанское искрится, играя с отсветом огоньков. Красиво и празднично. А внутри всё сжато в тугой колючий комок.

– Подожди, подожди, я телевизор прикручу! – Виталик щелкает пультом, заставляя утихнуть поздравительную речь. – Когда ещё Алинку послушаем?

Медленно обвожу взглядом присутствующих. Муж сидит по правую руку от меня. Его теплое, знакомое плечо совсем рядом.

С другой стороны от меня, притулилась Сонечка. Смотрит в пол, расправляя на коленях складки бордового платья. Милая и скромная, любо-дорого посмотреть!

Напротив — супружеская пара Виталик и Ленка, в двух похожих новогодних свитерах. Их светлые глаза с любопытством и легким замешательством впиваются в меня.

Обычно тосты произносит Клим, иногда Виталька. Мое внезапное желание взять слово заставляет всех притихнуть.

– В уходящем году... – Мой голос звучит подозрительно звонко в этой тишине. – Хочу поблагодарить друзей за то, что всегда были рядом.

Ленка с Виталиком одобрительно переглядываются, Ленка берет мужа под руку. Красные рукава их свитеров переплетаются.

Заставляю себя посмотреть на мужа.

Клим небрежно отбрасывает со лба тёмную прядь. И от этого знакомого жеста больно сжимается сердце.

Клим хорош, этого у него не отнять. Высокие скулы, четкая линия бровей, безупречная линия плеч под мягким свитером... Но я не вижу сейчас его спокойной мужской красоты. Я вижу только его ясные и спокойные глаза.

В них нет ни малейшей тени сожаления. Если бы я своими ушами не слышала всё, то в жизни бы не подумала, что человек с таким кристально чистым взглядом способен растоптать моё доверие.

– И хочу поблагодарить Клима. За поддержку. За то, что был моей опорой.

Муж чуть выпрямляется, уголок губ приподнимается в самоуверенной улыбке. Его пальцы нежно сжимают мою руку на мгновение. Кожа под его прикосновением будто холодеет.

Я вдыхаю. В воздухе витает запах ёлки, мандарин, жареного гуся и терпкие духи – те самые, что я подарила подруге на день рождения.

Отвожу взгляд от мужа, потому что боюсь, что не выдержу. Тресну бокалом об стол, и острой хрустальной ножкой проткну его черное лживое сердце. Пусть истекает кровью прямо здесь, за новогодним столом.

Набираю в грудь побольше воздуха. Мне тяжело, очень тяжело говорить сейчас. И никто даже представить е может, с каким скрипом выходят из меня эти слова.

– Спасибо тебе, милый, за самого лучшего в мире сына, – выдавливаю, уставившись на милого вязанного оленя на свитере Лены. И голос на миг срывается.

Прикрываю глаза, собираясь с мыслями. В глазах немилосердно щиплет, и я боюсь, что разрыдаюсь прямо сейчас. Зажав переносицу, выдыхаю, чтобы не расплакаться и поднимаю на мужа взгляд.

За столом напряжённое молчание. Наверное, думают, что блестящие в глазах слезинки – это от того, что я слишком расчувствовалась.

Натянув на лицо милую улыбку, продолжаю.

– Я уверена, Клим, что в будущем году всё будет совсем по другому, и нас ждут большие изменения.

Я запинаюсь, бокал, который я сжимаю пальцами, звякает об обручальное кольцо.

– О господи, – Ленка обхватывает руками щёки, и вязаный олень на её груди съеживается, спрятав рожки. Жаль, что я не могу также легко избавиться от своих. – Алинка, неужели ты беременна!

– Тс... – шикает на неё серьезный Виталий.

В глазах Клима напряжённое ожидание.

Он подается вперед и пальцами впивается в край скатерти, будто вот-вот встанет и перевернёт стол. Зрачки расширяются, скулы заостряются.

Чует, что-то не так.

– Нет, говорю я мягко, почти ласково. – Я не беременна. К счастью.

Намеренно выделяю это проклятое «к счастью», и оно опускается коротко и резко, как лезвие гильотины.

Ленка с Виталием в недоумении переглядываются, а я продолжаю:

– Беременным же шампанское нельзя. Внутрь желательно не употреблять. А вот наружно, почему бы и нет. Правда, Сонечка?

Одним движением переворачиваю бокал на голову рядом сидящей Сони. Слышен сдавленный крик, она инстинктивно закрывает лицо и шампанское струйками стекает по её каштановым кудряшкам.

– Алина! Ты с ума сошла?! – Лена вскакивает, стул противно скрежещет ножками. – Что ты делаешь?! Скоро Новый год!..

– А что я? – опускаю пустой бокал, звонко припечатав его ножкой к столешнице. – Как встретишь, так и проведешь!

Звук на телевизоре приглушен, но я вижу, как лицо президента сменяется изображением курантов. Сейчас вся страна слушает это «бом...»

Сонечка всхлипывает, шампанское на её лице смешивается со слезами.

Секундная стрелка скользит по экрану.

За окном взрывается первая петарда – ослепительно-белая вспышка молнией освещает исказившееся лицо мужа.

И вот уже грохочет, не умолкая. Непрерывный треск, свист, гул. Небо за окном разрывают огненные цветы салюта — кроваво-красные, ядовито-зеленые, обманчиво-золотые. Они мерцают в стеклянном потолке, в хрустальных бокалах, в луже шампанского на полу.

Я не смотрю на этот фейерверк. Я смотрю на Клима.

– С Новым годом, дорогой, — говорю я, перекрывая грохот. И мой голос снова спокоен, мертвенно-ровен. – С новым счастьем тебя, – подбородком киваю на рыдающую Сонечку, – Я подаю на развод!

Поворачиваюсь и иду в нашу комнату собирать вещи.

Ощущаю, как они взглядами сверлят мне спину. Дверь за мной закрывается, заглушая праздничный грохот и начисто отрезая меня от этой картины.

31 декабря. 12 часов дня
Алина
– Да, Соня, я приеду. Сейчас закончу с работой и начну собираться. Что? Хорошо, возьму салфетки... У меня есть с елочками, красивые.

– Алина Никитична, там собаку ещё одну привезли.

– Я перезвоню тебе, – сообщаю в трубку, которую прижимаю к уху плечом. Руки заняты, держу капельницу над котом. – Сегодня вал пациентов. 31 декабря хозяева решили всех питомцев угробить. Всё, целую... До встречи.

Взглядом показываю помощнице, чтобы она вытащила у меня смартфон.

– Вот чёрт, – с облегчением разминаю шею, пока помощница стоит, замерев с моим телефоном в руках. – Вызов отруби. Что там с собакой?

– Отравилась, кажется. – Она наконец соображает, что телефон можно опустить в карман моего синего халата. – Рвота, жидкий стул, нос сухой...

– Сейчас разберёмся... Держи капельницу. – Отступаю на шаг в сторону. – Ещё пару минут постереги котика. Васька хороший, не царапается. Просто дёргается, катетер выскакивает.

С треском снимаю с рук перчатки и выбрасываю их в ведро с надписью «отходы класса А» и тут же опять поступает звонок.

Звучит мелодия Шакиры, и я, как всегда, улыбаюсь. Это наша с Климом песня, под нее мы впервые поцеловались.

Пять лет я в счастливом браке. Нашему сыну Олежке два года, а до сих пор между нами искрит, как в нашей песне.

– Да, любимый...

С телефоном в руке бегу в приёмник, где меня ждёт страдающая собака.

Наверное, одна из тех бедолаг, которая опустошила хозяйское мусорное ведро и съела кожуру от сосисок. А, может, добрые хозяева скормили любимой животинке все, что не влезло на праздничный стол.

– Алина, мне нужно тебе кое-что сказать, – начинает Клим, но его обрываю.

– Отлично, мне тоже...

Из-за вороха проблем, которые сыплются на меня в последний рабочий день года, не замечаю напряжения в голосе мужа.

Забегаю в один из кабинетов, где мой коллега задумчиво водит пальцами по гребню игуаны, хватаю фонарик и тонометр с его стола.

Игуане он не нужен, а собаке понадобится.

– Прости, Антон, скоро верну, – извиняюще улыбаюсь. – В приемнике собака ждёт, а у меня в кабинете кот под капельницей.

Выскакиваю обратно и несусь к выходу. Сегодня у нас просто вал хвостатых, усатых и даже чешуйчатых пациентов.

– Климушка, прости, про капельницу – это не тебе, – несусь по длинному коридору. Манжета тонометра вылазит и хлопает меня по бедру, но остановиться, чтобы перехватить тонометр поудобнее некогда. – Тебе я хотела сказать, что Соня звонила. Она не успела салфетки купить. И ещё просила зелёный горошек и оливки. Положи, чтобы я не забыла. И ещё...

– Алина, послушай же! – неожиданно рявкает Клим. – Моя мама не приедет.

– Как? – Опешив, резко останавливаюсь. – Как не приедет? Она же обещала... И билеты купила.

В трубке сердитое сопение.

– Вот так не приедет, – сердито сообщает Клим. – У неё планы изменились. Решила отметить Новый год с подругой. А что, есть проблемы? Нам можно отмечать, а ей нельзя?

Мне ужасно обидно из-за того, что Клим так грубо со мной разговаривает. Будто это я всё испортила.

– Клим, но она же сама предложила... – Я чуть не плачу. – Хотела Новый год отметить с внуком. мы же сняли коттедж, друзья соберутся. Она же сама...

– Алина, ты взрослый человек, должна понимать, что стопроцентно на неё полагаться нельзя было, – сообщает Клим с раздражающей рассудительностью. – Она пожилая женщина. У неё могли быть проблемы со здоровьем.

– Но у нее их не было, - вырывается сдавленное, – она просто передумала...

– Попроси свою маму, чтобы она Олежку забрала.

– Ты же знаешь, она не сможет. Они тоже уезжают, – шепчу, ощущая, как комок подкатывает к горлу.

Злиться на свекровь за то, что она вдруг передумала к нам ехать глупо.

Мне надо злиться на себя! За то, что зная мою драгоценную Августу Михайловну, я не подстраховалась. И Клим теперь на меня злится.

Надо было мне договорилась с мамой, например. А сейчас, когда до Нового года осталось двенадцать часов, а до конца моей смены всего три, кого мне просить помочь?

– Алина Никитична, там у кобеля в приёмнике рвота... – мимо меня проносится наша практикантка Танечка с тазом и тряпками.

– Ага... – выдыхаю, судорожно соображая, что делать. – Сейчас иду.

Тут у меня проблемы похлеще, чем у кобеля.

Свекровь месяц назад торжественно объявила нам с Климом, что приедет на Новый год. И даже милостиво согласилась «отпустить» нас отметить праздник с друзьями за городом.

По словам свекрови, все эти поздние укладывания и нарушение режима вредят её здоровью и вызывают преждевременные морщины.

От шампанского у неё изжога, от оливье – отрыжка, на мандарины – аллергия. Она покормит Олежку и они лягут спать. А на следующий день мы уже днем, как положено, соберемся за праздничным столом.

Приедут мои родители. Ну, мама с отчимом и два брата. Просто большого Олега – маминого мужа, я, хотя и называю по имени, но воспринимаю, как отца.

Обычно, приезд родительницы моего любимого супруга вызывает у меня примерно такую же реакцию, как у бедного кобеля в приёмнике, но не в этот раз.

Воодушевленная тем, что в Новогоднюю ночь нам не придётся шёпотом петь новогоднее караоке, я тут же забронировала домик на базе отдыха. Организовала друзей, чтобы отметить с шумом, блеском, размахом и фейерверками, и теперь свекровь решила не приезжать!

Все мои планы псу под хвост!

– Алька, ну что ты молчишь? – выхожу из ступора, услышав слова мужа в трубке. – Может маме позвонишь, ещё не поздно?

В его голосе теперь неподдельная горечь и сочувствие. Видимо, чувствует себя виноватым за невольную грубость.

– Они ещё вчера уехали, ты же знаешь.

Я уже разрыдаться готова от безнадежности ситуации.

Автоматически перехватываю манжету тонометра и наматываю на нее длинный провод. Хотя сейчас мне очень хочется затянуть его на шее Августы Михайловны.

Ведь можно было заранее сказать! Зачем обещать, если не можешь исполнить?

– Прости, малыш. – сипит в трубку Клим. – Она так резко передумала...

Становится немного легче. Муж сейчас за свою маму извиняется, хотя сам ни при чём. Знаю, он тоже хотел, чтобы я поехала.

– Я придумаю что-нибудь, Климушка. Сейчас занята.

– Алинка, я Вяткиным позвоню. Попрошу их на своей машине поехать. Тогда сможем и Олежку взять.

Выдыхаю. Да, Клим всё правильно говорит. Ничего страшного ещё не случилось.

Вяткины, то есть семейная пара Лена и Виталик – наши друзья, машина у них есть.

И, хотя изначально планировалось, что всех повезет Клим, Виталька не переломится, если проведет за рулем пару часов. А Клим повезет меня, Соню и малыша.

Как-нибудь справимся.

Алина Волкова. 28 лет

Ветеринар по профессии.
Чуткая, открытая и общительная Алина с лёгкостью находит общий язык и с людьми, и с животными. Жизнь уже проверяла её на прочность, и она вышла из испытаний сильнее, сохранив душевное тепло и умение ценить простые радости.

Алина счастлива в браке, воспитывает сына Олега. Успешно совмещает материнство и работу. Мечтает о собственной благотворительной ветклинике, а пока приютила дома двух дворняг.

Клим Волков, 32 года.

Основатель и генеральный директор компании «Вольфрам ВетТех», создающей инновационное медицинское оборудование для ветеринарии.
Клим сдержанный и немногословный мужчина, не привыкший демонстрировать чувства напоказ.
Предпочитает действовать, а не говорить.

Пять лет Алина считала, что ей сказочно повезло с мужем. Она считала его надёжным другом и союзником, нежным отцом и верным супругом. Но, как вы понимаете, однажды, всё изменилось!
Алина - дочь главной героини из

Взгляд скользит по полупустым магазинным полкам. Такое ощущение, что скупили товары не для того, чтобы отпраздновать Новый год, а чтобы его пережить.

Сонечка просила купить кукурузу или горошек?

Ничего не помню, голова уже кругом! Овчарки, коты, хомяки, нетрезвые хозяева, постоянные звонки...

Что за чокнутый день? Впрочем, так всегда бывает перед праздником.

После того, как ветлечебница всё-таки закрылась, коллеги ещё собрались, чтобы наскоро отметить наступающее «новогодье».

На том же столе, где пару часов назад осматривали игуану, организовали небольшой фуршет, разложили колбасную нарезку и разлили шампанское в одноразовые стаканчики. Но я, извинившись, убежала.

И так опаздываю! Няня там, наверное, с ума сходит. Ей тоже домой нужно, к семье. А она с Олежкой сидит.

...Итак, горошек или кукуруза?

Клим точно забудет. У него голова тоже забита под завязку.

Я хотя бы не руководитель, что сказали, то и делаю. А у мужа кроме собственных проблем, еще пятьдесят сотрудников и куча партнёров. Всех нужно поздравить. Они ему сегодня, наверное, вычерпали, весь мозг десертной ложечкой. А ему ещё за руль!

Кажется, кукуруза... Нет, горошек!

Телефон вибрирует, прерывая мои жалкие муки выбора. Наверное, няня, взбешённая моим долгим отсутствием.

Суетливо хватаю обе банки и двигаюсь к кассам самообслуживания.

– Ой, Клим, это ты… – отвечаю мужу, и привычно зажимаю смартфон между плечом и щекой, чтобы освободить руки. – Я уже скоро буду дома.

– Малыш, ты только не переживай, – сообщает муж ласково, пока я подношу баночку к сканеру.

Внутри всё обрывается.

Всё самое ужасное в мире начинается после слов «Ты только не переживай».

Молнией проносятся мысли – к земле летит астероид, Клим попал под машину, что-то с Олежкой…

– О господи! – выдыхаю, и дыхание сбивается. – Не тяни, что случилось?

– У Вяткиных машина в ремонте, – полным трагизма голосом сообщает муж.

Сначала я не понимаю.

После всех нарисованных ужасных сцен сломанная машина Ленки и Виталика кажется мелочью. Даже облегчение накатывает на секунду.

– Ты только не переживай, Алинка... – снова повторяет муж. – Но мы не сможем поехать... Давай всё отменим?

Слушаю его, но не слышу. Автоматически подношу банку к сканеру второй раз, третий…

Клим что-то говорит мне, утешает. А я расстроенно пикаю этим долбанным сканером, наблюдая, как угрожающе растёт количество горошка на экране.

Я так рассчитывала на эту поездку.

Дело даже не только в том, что это впервые за много лет, когда мы встречаемся все вместе, старой компанией, без детей. Дело в простой ответственности.

Я сама это всё организовала.

Я всех собрала, уговорила, оплатила аренду и настроила на праздничный лад. Я – главный идеолог этого новогоднего побега.

И теперь, если не едем мы, то не едет никто! Потому что отвезти нас за город может только Клим!

– Не волнуйся, не так уж и плохо всё. Отметим, как всегда… – в моё сознание проникает голос мужа, – Если хочешь, давай всех к нам позовём?

Ну, конечно! Позовём друзей в новый дом, куда мы недавно переехали и где половина вещей ещё в коробках. К ребёнку, который спит чутко, как лесная косуля.

Замечательное решение. Друзья обрадуются.

Непрошенные слёзы, закипая, щиплют переносицу.

И ведь виновата по факту свекровь, но предательницей буду выглядеть я.

– Девушка, вам помочь?

Моё пиканье заинтересовывает молодого мужчину – высокого и тощего, с плохой кожей и в красной жилетке.

Он подходит, с жалостью смотрит на меня, будто я умственно отсталая.

Тяжело вздыхает:

– Один раз нужно проводить.

– Простите, – пячусь назад.

Парень прикладывает к терминалу потрёпанную карточку сотрудника, засунутую в целлофан, и я наблюдаю, как количество банок горошка на экране превращается в ноль.

– Алинка, согласись, это лучший выход, – продолжает уговаривать меня Клим по телефону. – Иногда обстоятельства бывают непреодолимой силы...

– Вы неправильно всё делаете, – парень осторожно вырывает банку из моих сведённых пальцев и медленно подносит к сканеру. – Вот так нужно. Давайте вторую... Куда вы?

Я даже не пытаюсь отвечать. Просто разворачиваюсь и ухожу, оставляя банки сиротливо стоять на кассе.

Телефон всё ещё прижат к уху, а мозг пытается осознать происходящее.

В воздухе пахнет пережаренным сахаром и бытовой химией — до странного несовместимое сочетание, от которого хочется скорее выйти на свежий воздух.

– Клим, так нельзя, – наконец произношу. Голос у меня получается спокойный, почти деловой. – Давай ты поедешь один.

Грустно смотрю на висящее на плечиках золотистое платье. На пряжке пояса живописно вспыхивают отражения новогодней гирлянды.

Ещё утром я представляла, как в нём под бой курантов улыбнусь Климу. Бедное платье – так ждало праздник, и не дождалось... Как и я.

– Мама пачет?

Олежка подходит и тычет в меня любюимым зайцем. Уши зайца давно обтрепались, покрылись мягкими катышками.

Когда Олежка был совсем крошкой, он любил засыпать, уткнувшись лбом в плюшевый комочек, прикусив ухо беззубым ртом.

– Нет, солнышко. Всё хорошо.

Притягиваю к себе тёплое тельце своего малыша, и утыкаюсь в макушку, которая пахнет молоком и летом. А ещё чем-то неуловимо детским. Самый любимый запах на свете.

Олежка приваливается ко мне всем весом, доверчиво укладывает голову на грудь. Тихо сопит.

Так и замираем на диване, слившись в одно целое.

В углу, почти незаметная в тени, лежит белая картонная коробка с торчащим уголком упаковочной бумаги.

Наш свадебный хрусталь.

Когда Олежка уснёт, нужно будет его достать, аккуратно протереть и накрыть себе праздничный стол на одного. Не осталась бы дома, неизвестно, когда бы до бокалов дошли руки.

Сомнительный плюс, но я цепляюсь за всё, что хоть чуть-чуть тянет настроение вверх.

Клим уехал пятнадцать минут назад. Конечно, он очень расстроен. Даже уверял, что отвезёт продукты и друзей, а потом вернётся за нами. Но я знаю: когда он приедет, Олежка уже будет спать.

Да и жалко мужа гонять туда-обратно. Дорога неблизкая, а я сама на стену полезу от мысли, что Клим несётся по трассе, пытаясь успеть. Поэтому мы расстались на точке неопределенности, я сама звонко чмокнула его в щёку, и сказала с весёлой улыбкой «как будет, так будет»

Не так уж всё и плохо. У меня есть шампанское, мороженое и торт «Прага».

Я никогда не отмечала Новый год в одиночестве, но многие люди вообще сегодня работают. Пожарные. Врачи... Я хотя бы в тепле, в спокойствии и с сыном.

Я даже чувствую себя немного спасительницей. Гордой и независимой женщиной, которая благородно спасла праздник друзей. Пусть ценой собственного одиночества, зато не чувствую себя виноватой.

Это – не поражение. Это – выбор, который я сделала сама.

Звонок в дверь, резкий и неожиданный, пронзает тишину, прерывая мои жалкие попытки самоутешения.

Я не расстаюсь с телефоном, зажав его в ладони. Хоть я и готовлюсь к худшему, но крохотная надежда на лучшее всё ещё жива.

Вдруг Вяткины сами доберутся… или смогут вызвать такси. Или Клим вернётся быстрее.

Но гостей я не жду.

– Мам…

Олежка поднимает на меня круглые глаза, будто спрашивает: «Почему не открываешь?»

– Сейчас, солнышко…

Подцепляю пальцами пушистые тапочки и ныряю в них ступнёй. Поднимаюсь с неохотой, чувствую, как холодный воздух прихожей касается кожи.

Олежка семенит следом, шурша носками.

Робкий звонок превращается в уверенную, почти сердитую дробь — кто-то очень бойкий хочет меня поторопить.

Соседи пришли поздравить?

Или Клим заказал доставку цветов, чтобы мне не было одиноко. Мило, конечно… но ведь это не заменит его самого.

Распахиваю дверь — и тут же раздаются два синхронных вопля:

– Алька!
– Ба!

Мама влетает в прихожую, как вихрь, принося с собой морозную свежесть, запах лёгких духов и мандаринов.

Она бросается меня обнимать, а я стою, как замеревший столбиком суслик, не веря, что это правда. Лишь плечи вздрагивают от прикосновения её холодной дублёнки.

– Господи, девочка моя, – мама разводит мне руки в стороны, будто не верит, что я сижу здесь одна – без макияжа и в халате, и тут же поворачивается к Олежке. – Сейчас милый, я холодная. Там мороз такой, у...

Она смешно вытягивает губы трубочкой, показывая Олежке, какой там ужасный мороз. Олежка хохочет, и я вместе с ним.

За дверью громкий топот, кто-то отряхивает снег с ботинок, а потом в приоткрывшуюся дверь входит мой отчим. Большой, огромный и добрый, как Дед мороз.

– Насть, подождала бы немного, пока я машину парковал. Чего пешком неслась... – Он, ворча, помогает ей снять дубленку. – Привет Алька, здорово, мужик!

Маленький Олежка с радостным писком прижимается к ноге деда. Тоже не может поверить, что ему такое счастье привалило.

– Я к внуку бежала, – мама стаскивает с шеи шарф и, наклонившись, рискует кончиком носа прикоснуться к пухлой щечке. – Здравствуй, мой хороший... Бабушка тебе подарки привезла...

– Мам… Олег… Вы как здесь? – я оглядываю их обоих, не понимая.

– Да так, – мама отмахивается. – Подумаешь, вернулись. Дался нам этот Новый год в компании… Правда, дорогой?

– Всё нормально, Алька, не переживай, – басит большой Олег. – Мы и не хотели особо на эту гору. Молодняк один. Повод появился сбежать. Вот и сбежали.

– Там коллеги Олега. Они придумали в полночь с фейерверками на лыжах скатиться с горы, – мама фыркает. – Ну их дурацкие забавы. Мы лучше вдвоём.

– Конечно вдвоём, – Олег берёт её в охапку и целует в висок. Мама поднимает голову, трогательно заглядывая ему в глаза.

У меня по сердцу разливается тепло.

Они – мой ориентир. Мой эталон нежности, бережности, уважения.

И когда строила свою семью, я училась у них — как любить, поддерживать, помогать и верить.

Мне кажется, у меня получилось. Наверное…

Потому что, как ни стараюсь не могу представить ситуацию, чтобы Олег оставил маму в новогоднюю ночь одну.

– Вот, почти готово, – мама разжимает плойку, и на плечо мягко падает завитый локон. – Ты и так у меня красотка, а сегодня будешь просто заглядение.

Она осторожно обхватывает ладонью горячую спираль локона, давая ей остыть.

Пока мама колдует над причёской, я, наклонившись к маленькому зеркальцу, аккуратно провожу кисточкой по ресницам. Руки чуть дрожат, я собираюсь второпях, почти на бегу.

– Мне там не перед кем особенно выпендриваться – все свои…

– Вот твои Вяткины, – ворчит мама, подхватывая новую прядь. – Могли бы и на такси поехать. Так подставить тебя…

– Мам, никто не виноват, кроме Августы Михайловны, – вздыхаю я, пальцем смахивая слегка осыпавшиеся с века тени. – Ну и меня. Обещали людям – значит, надо отвезти. У них же вещи, еда…

– Ох, ответственная ты у меня, – в зеркальце ловлю, как мама недовольно щурится.

– Не сердись. – улыбаюсь краешком губ. – Всё же хорошо. Может, Клим ещё и за мной приехал бы…

– Ну конечно, – в её голосе явный скепсис.

Мне не нужно поворачивать зеркало, чтобы понять, какое у неё сейчас лицо.

Я выдыхаю и прикусываю губу. Знаю – она в это не верит.

Мама никогда не лезла в наши с Климом отношения, хотя когда-то скупо высказалась по поводу моего брака. Ей казалось, что я слишком рано вышла замуж. И, как она пять лет назад мягко мне намекнула, дело не в возрасте, а то, что я пока слишком требовательна к жизни и к людям. А брак – это не про силу характера, а про умение иногда быть гибкой и слабой. И, как она тогда заметила, сглаживать острые углы я не умею.

К счастью, она ошибалась. У нас с Климом всё замечательно, и сейчас мне отчаянно хочется это доказать.

– Он бы всё равно приехал ко мне, – настойчиво повторяю. – Может, не сразу… но он бы меня не оставил одну.

Мама вздыхает, расправляя последнюю прядь, а я продолжаю – будто убеждаю не её, а себя:

– Он и сам не хотел. Я еле его уговорила…

– Ну вот видишь, – говорит мама примирительно. – Как хорошо всё получилось.

Она отходит на шаг и смотрит на мои подвитые кудряшки с лёгкой улыбкой.

И я не понимаю, что именно она сейчас имеет в виду – причёску или то, что они с отчимом приехали и буквально спасли меня от одиночества.

Бросаю взгляд на часы. Восемь вечера. Отлично. Успею.

Я уже предвкушаю, как удивится и обрадуется Клим. Как завизжат Соня и Лена, повиснут у меня на шее и расцелуют в обе щёки.

Мы с ними знакомы со школы. Когда Ленчик вышла замуж, а её серьёзный Виталька неожиданно легко сошёлся с Климом, мы стали дружить семьями.

Соня же всё ещё в поиске своего принца, как она говорит. Не хочет размениваться на мелочи, хотя вокруг неё всегда толпы ухажёров.

Леночка – полноватая брюнетка, уютная и мягкая. Соня – высокая, стройная шатенка с такой фигурой, что на неё оборачиваются.

Вместе мы почти как «ВИА Гра». И скоро будем в полном составе.

– Всё, мама, спасибо. – Встаю и запускаю пальцы локоны. – Красота!

– Беги уже, ворчит она. – Там машина под окнами. Такси, наверное.

Олежка крутится на кухне, около деда.

Я присаживаюсь перед ним, поправляю воротник пижамы, разглаживаю складку на плече – будто ищу повод задержаться ещё на пару секунд.

– Я скоро, – говорю тихо. – Ты тут слушайся бабушку и деда, ладно?
Он серьёзно кивает и тут же обнимает меня за шею.

Целую его в висок.

– Ты мой самый главный мужчина, – шепчу ему в ухо.

Большой Олег стоит рядом, с упаковкой салфеток в руке – накрывает на стол.

– Не переживай, Алька, – басит он, – пацан под присмотром.

Он подмигивает и легко треплет Олежку по макушке.

Я улыбаюсь, благодарно киваю и выхватываю салфетки у него из рук.

– Кстати... Сонечка просила прихватить. Там в ящике еще есть. Возьмете, да? А то я опаздываю.

Расцеловываю его в щеки и, бросив упаковку салфеток в сумочку, быстро натягиваю пальто, шарф цепляется за ворот – дёргаю нетерпеливо, почти нервно.

– С наступающим, – обнимаю на прощанье маму. – Спасибо вам.

– Беги уже, – шепчет она. – А то у таксиста нервы не железные.

Я выскакиваю за дверь, не оглядываясь.

Холодный воздух сразу бьёт в лицо, дыхание сбивается, сердце стучит быстрее. И даже недовольное лицо таксиста не может испортить мне настроение. Я улыбаюсь – так, будто впереди меня ждёт самый лучший вечер в году.

Уже сидя в машине достаю телефон. Задумчиво кручу его в руках и прячу обратно в сумочку. Не буду звонить Климу.

Хочу, чтобы он удивился. Представляю его лицо, быстрый взгляд, улыбку, когда он увидит меня.

Машина идёт ровно, дорога почти пустая. Фары вытягивают из темноты белые полосы снега, радио негромко бубнит что-то про уходящий год. В тёплом салоне меня ужасно клонит в сон.

Я сначала просто закрываю глаза, потом незаметно для себя проваливаюсь в дремоту.

– Девушка… – в мое обрывочное сновидение врывается голос водителя. – Приехали.

Я вздрагиваю, быстро моргаю, пытаясь понять, где я. Пальто сползло с плеч, в окне – тёмная парковка, подсвеченная редкими фонарями. Расплачиваюсь, выхожу.

Холод сразу пробирает до костей – здесь он другой, жёстче, чем в городе. Под ногами хрустит утоптанный снег. Я делаю несколько шагов вперёд – и замираю.

На парковке стоит машина Вяткиных.
Серый минивэн с наклейкой на двери. Ошибиться невозможно.

Сердце неприятно ёкает.
Я ещё ничего не понимаю, но ощущение праздника вдруг трескается – как тонкое стекло.

По расчищенной от снега тропинке иду к домику с острой двускатной крышей, виднеющемуся между тёмных деревьев.

Именно на него указала мне милая девушка-администратор.

Я не тороплюсь. Мне нужно успокоиться и подумать. Как бы я ни уговаривала себя, что мне померещилось, что это вовсе не машина Вяткиных… что, может, её пригнал сюда по какой-нибудь нелепой новогодней акции автослесарь в костюме Деда Мороза или случилось чудо…

В такие иррациональные вещи я не верю. А врываться разъярённой фурией, заряженной претензиями, я не хочу.

Медленно иду, вдыхая свежий воздух и любуясь новогодним убранством загородной базы отдыха.

Не зря столько времени я потратила на выбор подходящего места для празднования. Каждый дом выглядит здесь так, будто в нём живёт счастье.

Коттеджи будто соревнуются с соседями – кто ярче мигает, кто наряднее горит. Гирлянды пульсируют, переливаются, слепят глаза.

Из некоторых домиков доносится музыка, смех, звон бокалов. Где-то на верандах слышны разговоры, и кто-то затягивает праздничные песни.

Второпях я забыла шапку в такси, и теперь мороз безжалостно прихватывает меня за мочки. Длинные нарядные сережки не дружат с холодом также, как и тонкие капроновые колготки.

Подтягиваю шарф выше, чувствую, как колючая шерсть царапает подбородок, и ускоряю шаг. За деревьями вспархивает смех – целующаяся парочка поспешно отстраняется друг от друга, будто я поймала их за чем-то запретным. Они смеются, а мне вдруг становится отчаянно завидно.

И мы с Климом так могли целоваться сейчас. Только он где-то там, в домике номер двадцать пять, а я, замерзшая, бреду по тропинке. Бросив ребенка на внезапно свалившуюся бабушку.

Новогоднее настроение вокруг немного расслабляет, но тревогу не глушит. Она сидит под рёбрами, колется, не отпускает.

Поэтому к коттеджу номер двадцать пять я подхожу с замирающим сердцем. Оно колотится, будто хочет вырваться, а внутри бурлит странная смесь разных чувств: страх, радость, надежда, предчувствие беды.

Невидимая в темноте, разглядываю мерцающие гирлянды и прислушиваюсь.

За шторами ярко освещенных окон мелькают тени. Мне кажется, я различаю смех – Ленкин? Или Сонечкин?

На веранде тихо. Я уже представляю, как войду в дом, и увижу их опешившие лица. Главное, сдержаться и не сказать сразу с порога гадким Вяткиным всё, что я о них думаю...

На веранде вспыхивает красная точка. Кто-то невидимый курит, скрывшись в тени.

Я замираю и, стараясь не скрипеть снегом, крадусь ближе, прячась за деревьями.

Тяжело вздыхают деревянные половицы. Человек подходит к перилам, облокачивается и затягивается вонючим дымом.

В ярко-красном огоньке разгорающейся сигареты я узнаю Клима.

Не могу поверить своим глазам. Он же не курит!

Я видела сигарету у Клима в пальцах лишь раз – в день смерти его отца. И с тех пор для меня это знак чего-то страшного, тяжёлого и необратимого.

Уже хочу выйти из-за деревьев, подойти, спросить, что случилось. Но на веранду падает прямоугольник света из беззвучно приоткрывшейся двери

Из домика выходит Соня с курткой в руках.

– Милый, пойдём, замёрзнешь, – обеспокоенно и нежно воркует она, набрасывая на него верхнюю одежду. Светоотражающий лейбл на рукаве вспыхивает, ослепляя.

Я помню, как мы вместе выбирали ему эту куртку.

Отшатываюсь, будто меня со всей силы ударили по щеке.

От этого узнавания. От неподобающей фамильярности.

Милый – это Соня сказала моему мужу? Отцу моего ребёнка?

Непроизвольно жмурюсь и хватаюсь за мочки, будто мои замёрзшие уши меня подвели. Обычную дружескую заботу выдали за влюблённый шёпот. Наверное, у меня галлюцинации.

Клим молчит, делает ещё одну затяжку. Соня похлопывает его по плечу – привычно и нежно.

А мою душу вместе с внутренностями будто погружают в жидкий азот. Я смотрю на них и не могу ни крикнуть, ни сделать шаг.

– Клим, нужно сказать ей. Так нельзя…

– Я сам решу, когда говорить и что говорить, – рявкает мой муж.

Соня обиженно отступает.

– Клим, нашему ребёнку нужен отец.

Из замороженного небытия меня словно резко бросают в кипящую кастрюлю обиды с гневом.

Хочется зажать уши, с диким визгом броситься в лес, захлёбываясь слезами. И уткнуться лицом в сугроб, чтобы хоть как-то остудить этот жар.

Клим молчит, ничего не отвечает. А я снимаю перчатку и обхватываю рукой колючую лапу ели.

Ледяные шершавые иголки впиваются мне в ладонь, подтверждая, что я в реальности, а не в дурном страшном кошмаре.

Клим глухо чертыхается. Огонёк сигареты, пущенной его пальцами, описывает в воздухе красивый полукруг. Падающей звездой гаснет в сугробе.

– Задрала! – грубо выдыхает он и делает шаг в сторону. Куртка падает с его плеч, но он даже не пытается её поднять.

Соня молча подходит, поднимает её и вновь набрасывает на него.

Соня топчется рядом, не уходит, но и не пытается заговорить снова. Боится попасть под горячую руку или не знает, что сказать.

Щёлкает зажигалка, и Клим снова прикуривает.

Оранжевые блики вырезают его лицо из темноты, делают его почти нереальным и жутким. Я никогда не видела Клима таким. Будто в моего мужа вселился кто-то другой – опасный, чужой и незнакомый.

Он затягивается неглубоко и усмехается.

– Соня, иди. Я хочу побыть один, – произносит безжизненно. – Мне нужно подумать.

– Я тебя жду… – отвечает она грудным, незнакомым мне голосом.

Потоптавшись, она ещё раз трогает его за рукав и проскальзывает в дом.

Клим затягивается и выпускает колечки дыма в высокое звездное небо. Мне кажется, я чувствую запах табака с вишнёвым привкусом.

Скрытая пушистыми ветками ели, смотрю на когда-то дорогое мне лицо, освещаемое то разноцветными огнями веранды, то кровавой вспышкой сигареты.

Смотрю на своего мужа. От которого, как я только что узнала, ждёт ребёнка моя подруга.

Клим совсем рядом. В нескольких шагах.

Но он так далеко. Дальше, чем звёзды, до которых не долетает дым его сигареты.