Развод по драконьи

Холод.

Это первое, что пробивается сквозь черноту, в которой я парила целую вечность. Холод настолько сильный, что моё тело выгибается дугой, ещё до того, как мозг успевает осознать, что происходит.

Я открываю глаза  и задыхаюсь.

 Ледяная вода обжигает. Она заливает рот, нос, уши. Я барахтаюсь вслепую, не понимая, где верх, где низ, теряя ориентацию в пространстве, пока пальцы не нащупывают скользкий мраморный край. Я вцепляюсь в него мёртвой хваткой  и рвусь вверх, выныривая из этого кошмара с хриплым вздохом, от которого лёгкие разрывает на части.

Воздух. Воздух! Я жадно глотаю его, давлюсь, кашляю,  каждое движение отдаётся болью в груди.

Сердце бешено колотится. В ушах стоит звон  то ли от пережитого ужаса, то ли от того, что я всё ещё не понимаю, жива я или уже нет.

Я трясу головой, разбрызгивая воду, и пытаюсь сфокусировать зрение. Где я? Как я сюда попала? Последнее, что помню — свою уютную квартиру на седьмом этаже, ноутбук на коленях, недопитую чашку кофе. Головокружение. Темнота. И странное чувство полёта...

“Я умерла? Я правда умерла? Тогда почему я здесь?”

Взгляд фокусируется. Я вижу мраморные стены, высокий лепной потолок, золотые светильники, горящие ровным светом без единого фитиля. Ни одной лампочки. Ни одной свечи. Просто свет, льющийся из ниоткуда.

Страх сжимает горло холодными пальцами.

“Где я? Что это за место?”

А потом я опускаю взгляд на свои руки, вцепившиеся в край ванны,  и мир останавливается.

Эти руки не мои.

Совсем не мои.

Мои были чуть полнее, с короткими ногтями, без единого колечка. А эти — тонкие, бледные, аристократичные, с длинными пальцами, унизанные перстнями. Красивые руки. Чужие руки!

И на каждом запястье  глубокие, страшные порезы.

— Нет... — шепчу я, не узнавая собственный голос. Слишком тихий. Слишком испуганный. Слишком... чужой. — Нет-нет-нет...

Я смотрю вниз  и меня выворачивает наизнанку.

Вода в ванне красная.

Алая.

Мертвенно-алая.

И в этой воде, медленно поднимаясь к поверхности, тянутся тонкие нити крови  из моих запястий. Из чужих запястий, которые теперь мои.

— Боже... — выдыхаю я, и слёзы наворачиваются на глаза сами собой. — Боже, нет...

Я подношу руки к лицу, чтобы рассмотреть раны, и едва не теряю сознание от ужаса. Глубокие порезы пересекают обе вены. Края размокли и побелели от воды, но кровь всё ещё сочится, окрашивая прозрачную жидкость в новые, ещё более страшные оттенки красного.

Кто-то сделал это с собой. Кто-то, чьё тело я теперь занимаю, перерезал себе вены и лёг умирать в ледяную воду.

“Зачем? Почему? Что довело тебя до этого, незнакомка?”

Но вопросов больше, чем ответов. И самый главный из них , что теперь будет со мной?

“Я умираю.”

Мысль приходит холодная и ясная, как приговор. Я чувствую, как силы утекают вместе с кровью, как темнеет в глазах, как сознание снова проваливается в ту спасительную черноту, из которой я только что выбралась.

И вдруг внутри меня что-то взрывается.

Это не голос, не мысль, это чистый, первобытный инстинкт, который просыпается в самом центре моего существа и орёт так громко, что, кажется, стены дрожат.

НЕТ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Я НЕ ДЛЯ ТОГО СЮДА ПОПАЛА, ЧТОБЫ СДОХНУТЬ В ПЕРВЫЕ ЖЕ МИНУТЫ!

Откуда-то из глубины, из самых недр моего естества, поднимается волна ярости. Злой, отчаянной, бешеной ярости на весь мир — на того, кто довёл эту несчастную девушку до самоубийства, на того, кто зашвырнул меня в это тело, на саму себя за то, что не могу ничего контролировать.

Я зажмуриваюсь изо всех сил. Я не знаю, что делать. Я не понимаю, как это работает. Я просто сжимаю раны пальцами и представляю. Представляю так сильно, так отчаянно, так исступлённо, что голова идёт кругом, а зубы скрежещут от напряжения.

“Заживите. Пожалуйста. Заживите! Я не хочу умирать здесь, в чужом теле, в чужом мире, не узнав ничего! Я не хочу! Я НЕ ХОЧУ! Слышите вы там, все? Я БУДУ ЖИТЬ!”

И вдруг происходит то, что я никогда не смогу объяснить.

Кончики пальцев начинают покалывать. Сначала слабо  будто мурашки бегут. Потом сильнее  будто тысячи иголочек впиваются в кожу. А потом из них вырывается тепло.

Не жар , а именно мягкое , живое тепло. 

Я распахиваю глаза и смотрю на свои руки.

Они светятся.

Золотистым, солнечным светом, тёплым и ласковым, как летнее утро. Свет струится от пальцев к запястьям, окутывает раны золотистым коконом, проникает внутрь. Я вижу ,  я реально вижу своими глазами,  как края порезов начинают стягиваться прямо на глазах. Клетки делятся, ткани срастаются, новая кожа розовеет и закрывает то, что минуту назад было смертельной раной.

Я смотрю на это, открыв рот, забыв дышать. Слёзы текут по щекам  то ли от облегчения, то ли от шока, то ли от всего сразу.

Через минуту на запястьях не остаётся ничего. Только тонкие белые полоски  и те бледнеют с каждой секундой, пока не исчезают совсем.

— Что за... — шепчу я, но договорить не успеваю.

Дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьётся о стену. Золотые светильники вздрагивают, тени пляшут по стенам.

На пороге стоит девушка. Молодая, лет семнадцати, в длинном грубом платье и смешном кружевном чепце. Служанка. У неё круглые глаза размером с блюдце и абсолютно белое лицо. Руки трясутся мелкой дрожью, губы побелели.

Она смотрит на меня. На красную воду. Снова на меня. На мои  чистые руки, без единой царапины.

В её глазах отражается такое, от чего у меня самой сердце пропускает удар. Не просто ужас. Не просто шок. Полномасштабное, всепоглощающее безумие.

— ГОСПОЖА! — орёт она так, что стены дрожат. Голос срывается на визг, переходит в ультразвук. — ЛЕДИ ЛИЛИАНА! ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ЛЕДИ ЛИЛИАНА УБИЛА СЕБЯ! ГОСПО-О-ОЖА!

Лилиана.

Имя врезается в сознание раскалённым железом. Лилиана. Так зовут ту, чьё тело я теперь занимаю. Ту, которая не выдержала жизни и перерезала себе вены. Ту, чью боль я чувствую сейчас каждой клеткой.

Служанка мечется по комнате, хватается за голову, снова кричит, заламывает руки. Я пытаюсь сказать ей, что всё в порядке, что я жива, что кровь остановилась, что не надо паниковать,  но из горла вырывается только слабый хрип.

Язык не слушается, губы не слушаются, всё тело ватное, чужое, непослушное.

“Только не снова... только не отключайся…”

Мысли путаются. Вопросы роятся в голове, смешиваясь с шумом в ушах и криками служанки. Кто такая Лилиана? Что с ней случилось? Почему она это сделала? Где я? Что это за мир? И самое главное , как мне теперь выжить?

Но тело меня не слушается. Глаза закатываются сами собой. Я чувствую, как мягко проваливаюсь куда-то, как в перину, но при этом страшно, потому что я не знаю, смогу ли выбраться снова.

Краем угасающего сознания я слышу топот ног в коридоре, новые крики, чей-то мужской голос, командующий: «Лекаря! Живо!». Но всё это доносится будто сквозь толщу воды.

Последнее, что я ощущаю перед тем, как темнота поглощает меня окончательно,  странное, едва уловимое тепло внизу живота. Будто крошечный уголёк тлеет там, согревая изнутри. Живой. Настоящий.

И этот уголёк пульсирует в такт моему сердцу. Медленно. Успокаивающе. Обещающе.

“Ты не одна, — шепчет кто-то во тьме. Голос без голоса. Мысль без мыслей. Но такая тёплая, такая родная, что слёзы снова наворачиваются на глаза. — Я здесь. Я с тобой. Мы справимся.”

Я не знаю, кто это говорит. Ребёнок? Моя совесть? Сама Лилиана, оставившая частицу себя в этом теле? Но это не важно.

Важно только одно.

Я жива.

Я в чужом мире, в чужом теле, в смертельной опасности, но я жива.

И я буду бороться.

А потом — ничего.

Только тишина.

Только покой.

И где-то далеко-далеко  ровное, спокойное биение двух сердец в унисон.