Развод по-кавказски. Отниму сына

Переступаю порог квартиры в два часа ночи, с чемоданом и уставшим взглядом. Три дня напряженных, но успешных переговоров, новых знакомств, чужих улыбок и бесконечного «спасибо-до-свидания».

Я привезла с собой не только новые контракты, но и аромат столичной жизни, который, кажется, окутал меня с ног до головы.

Ставлю небольшой чемодан спинкой к стене, с облегчением сбрасываю классические черные лодочки. Орудие пытки делового мира. С великим удовольствием вжимаю босые ступни в мягкий ворс коврика, растягиваю занывшие, зажатые пальцы.

Предвкушение сладкой волной накатывает изнутри: сейчас обниму Мурада, вдохну молочный, тёплый запах спящего Амира с его макушки, и весь этот московский холод внутри растает.

Муж встречает меня в тени прихожей. Стоит, прислонившись к косяку, и сначала я вижу только силуэт: широкие плечи, знакомый, родной контур. С усталой, но счастливой улыбкой я делаю шаг к нему, уже открывая объятия.

И замираю.

Свет падает на него косо, выхватывая детали, которые складываются в тревожную картину. Он босой. Офисна рубашка расстёгнута настежь, обнажая грудную клетку, будто ему не хватало воздуха. Волосы, всегда уложенные с безупречной аккуратностью, взъерошены, торчат вихрами, будто он в ярости хватал себя за них.

Но главное – глаза.

Не тёплые, карие, в которых я привыкла тонуть. Они чёрные. Глубокие, бездонные колодцы, в которых горит холодный, нечеловеческий огонь.

В груди что-то неприятно шевелится, сжимается в холодный комок. Мне хочется спросить, всё ли в порядке, почему он выглядит… так?

Но слова застревают в горле. Его ноздри вдруг вздрагивают, тонко, по-звериному. Мурад принюхивается. К воздуху. Ко мне. От этого бессознательного, животного жеста я машинально, защищаясь, поправляю сбившийся на шее шифоновый шарф.

Тишина в прихожей становится густой, звенящей, как натянутая струна.

– Чей это запах на тебе?

Слишком тихий, надменно спокойный голос. Именно таким он бывает перед самой страшной бурей.

Я чуть отстраняюсь, сбитая с толку, и сама аккуратно принюхиваюсь к рукаву своего пальто. Да, запах. Чужой, навязчивый. Прокуренный салон, смесь дешёвого табака и едкого, пряного одеколона.

– В такси был курящий водитель, я… – начинаю объяснять, и в моем голосе звучит недоумение, лёгкая досада. Неужели из-за этого весь этот театр?

Удар ладонью в стену над моей головой обрушивается раньше, чем я успеваю договорить. Глухой, мощный хлопок, от которого вздрагивает все мое существо.

– ВРЕШЬ МНЕ В ГЛАЗА?! – слова вырываются уже не тихим шквалом, а низким, хриплым рёвом, от которого леденеет кровь.

В чёрных, горящих глазах мужа я читаю уже не вопрос. Я читаю приговор. Вынесенный на основании одного лишь чужого, случайного запаха. И понимаю, что моя успешная командировка, моё счастливое возвращение домой разбилось в дребезги о каменную стену его слепой, беспощадной ревностью.

Его низкий рёв, как у медведя, поднявшегося на дыбы, вышибает из меня последние остатки усталости. Руки разжимаются сами собой. Сумка падает на пол с глухим стуком, и её содержимое: папки, документы с внушительными печатями московской юридической фирмы. Все вываливается наружу, рассыпаясь по паркету. Белые листы, испещрённые победами, теперь кажутся лишь жалким хламом.

Я не понимаю. Не понимаю, что на него нашло. Не понимаю этого дикого, животного гнева в его глазах, который не имеет ничего общего с той сдержанной, даже холодной ревностью, что я знала раньше.

– Ты думаешь, я слепой? – его голос срывается на хрип. Он делает шаг вперёд, и всё его тело, от сведённых плеч до сжатых кулаков, напрягается, как перетянутая струна, готовая лопнуть. – Ты думаешь, я не вижу, как ты изменилась?

Сердце, уже и без того колотящееся где-то в горле, замирает, а потом начинает биться с такой силой, что звенит в ушах. Изменилась? Я смотрю на него, пытаясь найти в его безумном взгляде хоть намёк на смысл. И откуда этот бред? Откуда…

Мурад резким, отрывистым движением швыряет в меня свой телефон. Девайс со звоном ударяется о мою грудь и падает к ногам, на разбросанные бумаги. Экран светится, не погас. И на нём фото.

Откуда оно у него?

Я замираю. Москва. Ресторан с панорамными окнами. За столиком у окна я, и напротив Артём, мой коллега. Мы оба в деловых костюмах, на столе ноутбук и папки. Мы улыбаемся. Подписали контракт. Это был момент облегчения, успеха. А теперь этот момент смотрит на меня с экрана, как обвинительный акт.

– Мурад, что ты имеешь в виду? – стараюсь звучать спокойно, вспоминаю, что за тонкой стеной в детской спит наш малыш, но звук выходит сдавленным, предательски дрожащим. – Я не понимаю.

– Не притворяйся, Алина! – слова вылетают из него, как удары хлыста. Каждое – острое, жгучее, оставляющее на душе кровавую полосу. – Я знаю, что ты была с другим. Это было в 23:47. Через тринадцать минут после того, как ты сказала мне, что «ложишься спать».

Ледяная волна прокатывается по спине. 

– Это рабочий ужин с Артёмом! Мы подписывали контракт с …

Я не успеваю договорить. Его рука быстро впивается мне в шею. Не душит, но жёстко, неотвратимо прижимает к стене. Лицо мужа в сантиметрах от моего. В его дыхании – ярость и боль.

– Врешь, – сипит он. – Ты солгала тогда. Солгала сейчас.

И он прав. В этом – прав. Я солгала. Засидевшись в ресторане за работой, я написала Мураду, что ложусь спать. Потому что знала.

Знала с ледяной ясностью: он ни за что не позволил бы мне находиться на улице одной в такой час. Тем более сидеть в ресторане с мужчиной. Даже если этот мужчина мой коллега. Даже если между нами только кипа бумаг и усталость.

В его мире таких нюансов не существует. Есть правила. А я их нарушила. И соврала, чтобы избежать скандала за тысячу километров.

Это – моя вина.

Но всё остальное… Всё, что читается в его взгляде, в этом напряжении его тела, прижимающего меня к стене – не правда. Это чудовищная, ревностная фантазия. Ядовитый плод, выросший из зёрнышка моего маленького, трусливого обмана. И теперь этот плод душит нас обоих.

– Я работала! – в панике вырывается у меня, и мои пальцы сами по себе впиваются ногтями в его железную ладонь, пытаясь оторвать её от шеи.– Ты знаешь, как важна для меня эта работа.

– Работа? – лицо Мурада искажается в жесткой усмешке. – Или новый любовник? Ты думаешь, я позволю тебе так себя вести? Ты моя жена, Алина! Моя!

Он резко меняет хватку, крепко хватая мою руку. Его пальцы словно стальные тиски впиваются в кожу на запястье, обещая синяк. Боль, острая и унизительная, пронзает меня.

– Ты забыла, кто ты? Ты забыла, откуда ты? – он трясёт меня, несильно, но с такой силой, что зубы клацают. – Ты забыла, что у тебя есть муж? Что у тебя есть сын?

Горькие слезы наворачиваются на глаза, застилая его искажённое лицо. Я никогда не видела Мурада таким. Его горячий, бурлящий кавказский темперамент, который когда-то покорил меня своей силой и страстью, теперь обернулся против меня слепой, разрушительной стихией.

– Мурад, пожалуйста… – мой голос срывается на шёпот, полный мольбы. – Успокойся. Давай поговорим утром. Амир спит, он может услышать…

– Ты пахнешь им, – его шёпот жжёт, как спирт на ране. Он прижимается ближе, его ноздри снова вздрагивают. – Этим... русским одеколоном. Ты давала ему... дышать на тебя?

Отвратительная, чудовищная картина, которую он рисует, заставляет меня содрогнуться. Я пытаюсь отрицать, но слова застревают в горле.

Внезапно его свободная рука взметается и срывает с моей шеи шарф. Движение резкое, грубое и муж замирает словно поражённый молнией. Его взгляд прилипает к моей коже.

Запоздало, сквозь панику, в памяти всплывает утренняя суета: второпях, делая укладку, я неловко прижгла раскалённой плойкой кожу на сгибе шеи. Лёгкий, красноватый след. Совсем небольшой.

Мурад издаёт короткий, прерывистый звук, будто ему воткнули нож под рёбра и вывернули. В его глазах мелькает не просто ярость. Мелькает что-то сломанное, почти паническое.

– Я вырву ему глаза, – обещает он голосом, в котором нет ни капли пустоты.

И, словно ставя печать на этой клятве, он сжимает мою шею сильнее, его большой палец ложится прямо на след от ожога, оставляя свой, новый след поверх моего.

– Это ожог! От плойки! – кричу я, наконец находя силы вытолкнуть из себя слова. – Я обожглась, делая причёску утром, ты можешь проверить, она в чемодане!

Но Мурад уже не слушает. Его разум захвачен единой, мрачной картиной предательства. Он разжимает хватку на моей шее, но тут же хватает за руку и, не церемонясь, тащит за собой по коридору. В ванную.

Он толкает меня внутрь, резко захлопывает дверь и поворачивает ключ. Звук щелчка замка отдаётся в тишине, как приговор. Затем он включает воду в душе. Сильную, шумную струю. Теперь я понимаю: не для того, чтобы я умылась. Чтобы заглушить звуки. Чтобы наш сын, наше спящее, невинное дитя, не проснулось от криков своей матери.

Он поворачивается ко мне. Его фигура кажется огромной в тесном пространстве ванной, залитой ярким, безжалостным светом.

– Разденься.

Два слова. Ледяные. Безапелляционные. И я дрожу мелкой, неконтролируемой дрожью, которая идёт из самой глубины. Мы женаты четыре года. Он видел меня в самом разном виде. Но никогда! Никогда у меня не было этого пронизывающего, животного стыда перед его взглядом.

Это не взгляд мужа. Это взгляд следователя, палача, ищущего улики на теле преступника.

– Мурад, прошу тебя… – жалкий шёпот, полный унижения.

Он делает шаг вперёд. Теперь его тень накрывает меня полностью.

– Я сказал, – голос раскалывает шум воды. – Разденься.

Когда я замешкалась, застыв в немом ужасе, он не стал ждать. Резким, мощным движением подался вперёд, и его руки впились в тонкий шёлк моей блузки. Той самой блузка. Нежно-персиковая, с жемчужными пуговицами, которую он привёз из Дубая.

Треск и пуговицы, подобно моим слезам, звеня, рассыпались по матовой серой плитке. Той самой, которую я подбирала сама, вкладывая душу в каждый сантиметр этого пространства. В эту элитную трёшку в центре города, которую Мурад подарил мне ещё на этапе конфетно-букетного периода.

Когда будущее казалось бесконечным и сияющим, как эти самые пуговицы. Теперь он разрушает его своими же руками.

– Что ты ищешь?

Я инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, скрестить их на груди, но он грубо отбрасывает мои запястья в сторону. Его взгляд скользит по моей коже – не любующийся, не ласкающий. Он выжигает. Ищет.

– Его руки на тебе.

Я забываю, как дышать. Воздух застревает где-то в горле. Он зашёл слишком далеко! Это ведь всего лишь очередная командировка. Сколько их было за этот год, что я работаю в московской фирме? Десять? Двенадцать? Каждая – с отчётами, перелётами, усталостью. И ни разу! Ни разу не было и тени того, что он сейчас выдумал.

Мурад, не встречая сопротивления, остервенело срывает с меня классические брюки свободного кроя. Ткань соскальзывает, и вот я стою перед ним, дрожа от холода и унижения, в одном лишь черном нижнем белье.

Да, я не успела в аэропорту переодеться в юбку. Честно говоря, просто наплевала. Рейс был ночной, в такси взрослый водитель, а дома… дома я думала, меня встретят объятия, а не допрос. Кто в такой час будет разглядывать русскую жену Мурада Бетаева?

Справедливости ради, муж никогда не запрещал мне одеваться как хочу за пределами республики. Но здесь, на этой земле, я обязана соблюдать негласный дресс-код. И сейчас я нарушила его, даже не переступив порог.

Неожиданная, острая боль в бедре заставляет меня всхлипнуть. Его пальцы, холодные и жёсткие, впиваются мне в плоть аккурат там, где на бледной коже расцветает большой, уродливый синяк. Лилово-жёлтый, свежий. Я сама моргаю, смотря на него. Откуда? В спешке, в нервяке отъезда, я даже не заметила.

Не успеваю рассмотреть его поближе, как Мурад, используя свою силу, прижимает моё уже мокрое от брызг воды тело к ледяной кафельной стене. Холод обжигает кожу спины.

– Кто?!

Его рёв, заглушённый шумом воды, бьёт прямо в лицо. Он бьёт кулаком по плитке прямо над моим ухом. Удар глухой, но от него содрогается вся стена.

– Никто! – кричу я в ответ, и в голосе не только страх, но и отчаянная, кипящая ярость от этой несправедливости. – Наверное синяк от чемодана! Или турникета!

Но он уже не слышит. Он видит только синяк. Видит разорванную блузку. Чует чужой запах. И в его мире этих улик достаточно для вынесения приговора.

Я плачу. Не тихо, не красиво, а захлёбываясь, как зашуганный ребёнок, у которого отняли последнюю игрушку и вот-вот ударят. Слёзы текут горячими, солёными ручьями, смешиваясь с водой из душа, капают с подбородка.

Мне страшно. Чёртовски, до тошноты, до дрожи в коленях страшно перед таким Мурадом. Он обвиняет меня в страшном, в самом страшном грехе в его мире. В том, чего я не делала. В том, на что моя душа не способна. И никогда не будет.

Но Мурад не останавливается. Его ярость не утихает, она кристаллизуется в холодную, методичную жестокость. Он осматривает меня не как женщину, а как вещь.

Сломанную, подозрительную вещь, на которой нужно найти следы чужого владения. Его пальцы, горячие от адреналина, скользят по моему животу. Еще три дня назад он целовал эту кожу, шепча нежности, а теперь безжалостные руки движутся вниз, к бёдрам. Моё тело, предательское, глупое тело, помнящее его ласки лучше, чем разум помнит обиды, отзывается дрожью. Не от желания. От ужасающей, противоестественной смеси страха и мышечной памяти.

– Прекрати! – вырывается у меня хриплый крик.

Я бью его ладонями по широким, каменным плечам. Удары слабые, беспомощные.

Синяк на бедре… Теперь, сквозь пелену слёз, я почти вспоминаю.

Турникет в аэропорту. Я так спешила, тащила чемодан и ту самую коробку – подарок для Мурада, редкое издание книги по истории Кавказа, которую искала по всему Москве. Резко дернулась и ударилась. Едва не опоздала на рейс из-за этого.

А эти красные полосы, тонкие, как нити, на запястьях? Мурад изучает их сейчас, пристально, как судмедэксперт на месте преступления. Его взгляд буравит кожу.

Это следы. Но не страсти. Паники.

Артёму стало плохо в самолёте, прямо при взлёте. Он сердечник. Огромный, сильный мужчина, сжал мои запястья так, что кости хрустели, и не отпускал, пока я, сквозь его полубред, не уговорила его дышать. Я держала его руки, пока они не перестали дрожать.

– Чьи пальцы? – голос Мурада теперь не ревёт. Он шипит. Тихий, ядовитый, разъедающий слух, как кислота.

Я не скажу. О, нет. Ни за что. Если я скажу ему про Артёма, про его слабость, про его панику – это не смягчит Мурада. Он же озвереет, если признаюсь, что ко мне прикасался кто-то кроме него.

Я стою, прижатая спиной к ледяной плитке, ни жива ни мертва. В мокром от слёз и воды белье: бюстгальтер с расстегнутой застежкой, ажурные черные трусики, теперь прозрачные от воды, разорванные колготки свисающие с бедер.

Мурад медленно выпрямляется. Он поднимается во весь свой рост, и в тесной ванной он кажется гигантом, титаном, заслоняющим собой весь свет, всю возможность спасения. Сжимает руки в кулаки. Взгляд впивается в мои глаза, не давая отвернуться, не давая спрятаться.

И в этом взгляде – остатки чего-то человеческого, тонущие в море чёрной, беспощадной решимости.

–  Последний шанс. Имя.

Прикусываю нижнюю губу до боли и мотаю головой, чувствуя, как горячие слезы безостановочно скатываются по щекам. Я и так поставила Артема под угрозу. Если Мурад поедет разбираться, это будет катастрофа с человеческими жертвами.

– Я ни в чем не виновата.

Горький факт, который для него ничего не значит.

Мурад разворачивает меня спиной к себе. Моё дрожащее, мокрое тело прижимается к его груди, к его животу, к той самой теплой, знакомой тверди, которая когда-то была моим убежищем. Теперь это – стена тюремной камеры. Он наклоняется, и его губы почти касаются моего уха. Дыхание обжигает кожу, а голос, низкий, хриплый, рокочет:

– Если он вошёл в тебя… – он срывается на полуслове, в нём слышится невыносимая, удушающая боль, которая тут же превращается в яд. Его пальцы, сильные, жёсткие, снова впиваются в мои бёдра, сжимая так, что я инстинктивно свожу ноги, пытаясь защититься, спрятаться. – Я убью его. И тебя.

Приговор, вынесенный в полном соответствии с его личным, неумолимым кодексом чести.

Я беззвучно плачу, крепко прикрыв глаза, будто могу спрятаться от реальности в темноте собственных век. Я знаю. Он не шутит. И в подтверждение – поясницей, через ткань белья, я чувствую твёрдый, неумолимый холод металла. Его пистолет, который он всегда носит с собой.

Не как аксессуар, а как часть анатомии, как продолжение воли. Он прижал его ко мне. Напоминание. И обещание.

Кажется, проходит вечность. Потом напряжение в его теле чуть спадает. Мурад медленно, будто через силу, отстраняется. Тепло его тела сменяется леденящим холодом влажного воздуха. Он молча протягивает пушистое полотенце и не глядя на меня, разворачивается, выходит из ванной.

Дрожащими руками я оборачиваюсь в полотенце. Мягкая кань впитывает воду, но не может унять внутреннюю дрожь, тот ледяной ужас, что поселился глубоко в костях.

Мой блуждающий взгляд натыкается на стену. На белую, матовую плитку, которую я когда-то выбирала с такой любовью. И видит её.

Трещину.

Небольшую, но зияющую, как шрам. Она расходится от точки чуть выше того места, где только что была моя голова. От удара его кулака. И чуть ниже, на серой поверхности, несколько тёмных, почти чёрных капель. Они ещё не успели высохнуть.

Кровь. С его костяшек.

Он бил так сильно, что разбил кожу. И, кажется, даже не почувствовал.

Мурад

Стою в дверях спальни и не могу переступить порог. Ноги будто вросли в пол. Внутри – пустота, холодная и тяжёлая, как камень на дне колодца.

Алина спит. Спит после той ссоры, что разбила наш мир на «до» и «после». Лицо заплаканное, ресницы слиплись. Волосы – тёмным беспорядочным ореолом на белой подушке. Она поджала колени к груди и укрылась одеялом с головой, будто пытаясь спрятаться даже во сне. От этого комочка под тканью веет таким одиночеством, что у меня сжимается горло.

Проверил Амира. Спит, сопит носом, маленькая рука сжала край плюшевого зайца. Он – единственное, что сейчас осталось настоящим. Единственная тихая гавань в этом внезапно обрушившемся шторме.

А я не сплю. И, кажется, не усну уже никогда. Сон теперь не реальность, а роскошь, которую я себе позволить не могу. Не смогу закрыть глаза, зная, что она… что она сделала. Предала. В тот самый момент, когда я, как последний доверчивый дурак, открыл ей всё.

Мне было нелегко отпускать жену в столицу одну. В первую её командировку я полетел вместе с ней. Не из ревности, нет. Из страха. Москва – огромная, чужая, безжалостная машина. А она – моя жена. Хрупкая. Моя. Ответственность за неё лежала на мне тяжёлым, но почётным грузом.

Думал, ну, раз-два в год потерплю. Перекрою график, перепрыгну через свои принципы, пока мама посидит с Амиром. Мы справимся. Это же для её карьеры.

Но командировки участились. Словно чья-то невидимая рука стала выдёргивать её из нашей жизни всё чаще и чаще.

Раз в месяц. Юридическая фирма, русский основатель, с жёсткими правилами и, как я позже узнал, почти полностью мужским коллективом. Я молчал. Спихивал тревогу на «менталитет», на «особенности характера». Запрещал себе даже думать о том, что гложет изнутри.

А потом добавились поездки к родителям. Получалось, Алина могла летать в Москву по два раза в месяц. Только к родителям уже брала с собой Амира.

Я молчал. До сегодняшней ночи.

Точнее, до того момента, когда после её обычного, будничного сообщения «ложусь спать, целую», на мой телефон пришла фотография.

С незнакомого номера.

И подпись, от которой кровь застыла в жилах: 

«Твоя жена тебе изменяет».

На снимке она. Моя Алина.

Сидит в каком-то дорогом ресторане. Улыбается. Так светло и беззаботно, как когда-то мне. А напротив – мужчина, лицо которого старательно замазано. Но поза, наклон головы, сама атмосфера кадра кричали о близости, которой там быть не должно.

И сейчас, глядя на спящее, беззащитное лицо жены, я понимаю, рассвета не будет. Будет только долгий, бесконечный день, в котором мне предстоит искать ответы на вопросы, задавать которые страшнее, чем услышать правду.

Первым порывом была ярость. Вторым – холодный, методичный расчёт.

Я попытался пробить номер через связи дяди. Он занимает должность министра национальной политики, у него есть возможности. Но следов не нашли. Дядя, скупой на слова, лишь хмыкнул в трубку: «Одноразовый номер. Так часто делают, когда хотят остаться в тени».

В груди неприятно скребла позорная догадка, которую я отметал сразу же и раздумывал над следующей.

Я так и не узнал кто и зачем прислал мне это фото, как следом появилось еще одно.

И оно оказалось в тысячу раз тяжелее первого.

На нём была Алина. В откровенном, вызывающе-красном нижнем белье, которого у неё в принципе не должно было быть. Она всегда говорила, что красное – вульгарно.

«Цвет дешёвой страсти».

Но на фото была она. Те же длинные, русые волосы, рассыпанные по плечам. Те же родинки на ключице и на боку. Лицо закрывал телефон, потому что она фотографировалась в зеркале. Но сквозь полупрозрачную ткань трусов отчётливо проступал рубец. Тот самый, от кесарева сечения, десятимесячной давности. Амир был крупным, врачи, ссылаясь на узкий таз прооперировали жену. Шрам остался аккуратный, но заметный. Её личная метка. Её доказательство.

Она надела это красное для кого-то. Сняла это для кого-то.

А когда заявилась домой в два часа ночи с чужим запахом в волосах, с синяком на внутренней стороне бедра и свежими царапинами, меня прорвало.

Вспомнилось, как она утром, с приторной заботой, уговаривала меня не ехать за ней в аэропорт.

«Останься с Амиром, отдохни, я сама на такси доеду, не переживай».

Её сладкий, липкий голос. Ложь.

Запах. Следы на коже. Частые, слишком частые командировки. Эти фотографии.

Она скрыла этот ужин. Надела то бельё. Позволила кому-то оставить на себе следы.

Все паззлы, которые я так долго отказывался складывать, с грохотом встали на свои места. Картина вышла чёткой, ясной и невыносимо чудовищной.

Алина изменила мне.

Вопрос теперь не в «если». Вопрос в «когда».

Когда всё это началось? В ту первую командировку, куда я её не сопровождал? Или позже, когда участились эти внезапные визиты «к родителям»?

И самый страшный вопрос, от которого стынет кровь: как долго я спал с ней на одной подушке, целовал её, доверял ей, и не подозревал ровным счётом ни о чём?

Чёрт! А её нежелание исполнять супружеский долг?

Эти постоянные отмазки: «устала», «не хочу», «голова болит», «женские дни».

Сколько месяцев она морочила мне голову, отворачиваясь к стене, а я верил? Верил, что она просто устаёт. Что это из-за ребёнка, работы, стресса.

Перешагиваю порог спальни. Твёрдо решаю взять подушку и уйти в гостиную. Если вообще смогу уснуть.

Но, подойдя к кровати, чувствую, как сквозь обжигающую нутро ненависть пробивается что-то другое. То самое чувство, которое испытал, впервые увидев её на нашей земле. Хрупкую, с гордыми глазами. Я так долго её добивался. Столько сил, терпения, сражений с её роднёй и своими собственными демонами…

Мне даже жаль этот наш исход. Жаль тех двух безумцев, чья страстная буря любви казалась вечной. Она исчезла. Растворилась, несмотря на всё, через что мы прошли.

А ведь я любил её как одержимый. Любил до боли в рёбрах, до потери рассудка.

Эти чувства не вырвать ни острым кинжалом, никакой другой, даже самой жестокой болью. Их можно только прожить. Медленно, день за днём. Со временем.

Взгляд цепляется за телефон на прикроватной тумбе. Я никогда не копался в её вещах. Не проверял, не контролировал. Даже в руки лишний раз не брал, считал это унизительным. Для неё. Для себя. Не было никаких сомнений… Но сегодня рука сама тянется к тумбе.

Беру его. Этот модный, последней модели смартфон, который я ей подарил в прошлом месяце , «чтобы у нее было всё самое лучшее». Заставка с фотографией Амира светится в темноте мягким, предательским сиянием.

У неё было всё: счастливый брак, сытая, обеспеченная жизнь, здоровый сын. Кровь стучит в висках одним и тем же вопросом: на что она это променяла? На другой детородный орган, только уже русский?

Чёрт!

Стискиваю зубы, потому что злость снова накрывает с головой, горячая и слепая.

Внизу экрана замечаю непрочитанное сообщение. Получено примерно в то время, когда Алина приехала домой. Часа два назад.

Читаю имя адресата и сжимаю свободную руку в кулак так, что кости хрустят.

Артем. Коллега.

Плевать, что Алина даже не открыла его. Это сделаю я. Узнаю, какого чёрта он пишет чужой женщине в два часа ночи.

Смахиваю пальцем вверх. Экран требует пароль.

Пальцы сами, будто на автопилоте, набирают шесть цифр: 090719. Наша свадьба.

Экран разблокирован.

Гм. Пароль не меняла. Ирония, от которой горько сводит скулы.

Захожу в мессенджер. Там, помимо этого, куча непрочитанных сообщений от подруг, от мамы, от рассылок. Но сейчас меня волнует только одно.

Чат открывается.

Последнее сообщение светится холодным синим текстом на тёмном фоне:

«Спасибо за вчера. Ты была огонь»