Развод. Последний штрих

Анастасия

Он был моим светом, к которому я тянулась. Моим солнцем, к которому я направила свои крылья. Я думала, что он меня зажжет своим сиянием, но он едва не спалил меня до тла…

Иннокентий

Внутри нее звучала музыка. Такая прекрасная, что ее хотелось слушать снова и снова. Я никогда раньше не слышал ничего подобного. И это было восхитительно. Сначала она была тихой, едва различимой, но стоило мне коснуться ее, она начинала звучать увереннее, громче. И я правил ее, задавал тон, словно могущественный дирижер, за каждым движением которого следит целый оркестр. Но однажды все вышло из-под контроля. Музыка стала столь мощной и резонансной, что перестала мне подчиняться и начала оглушать. Я больше не мог этого выносить…
 

Вернисаж был в самом разгаре, когда я впервые ее увидел. Анастасию, Ану, как она сама себя называла. Я не сразу заметил ее, хотя она потом утверждала, что пришла одной из первых, а ушла самая последняя. Худенькое тщедушное тело – я сначала даже принял ее за подростка, огромные щенячьи глаза, старые поношенные сапожки, давно вышедшие из моды и легкое, не по погоде, пальто, которое, казалось, было ей слишком велико. Вот и все, что мой глаз успел зацепить за время той короткой встречи.

Гости, среди которых была вся моя семья – родители и сестра Майя, самые близкие друзья и, конечно, коллеги по цеху – художники, именитые и начинающие, а еще критики, журналисты и меценаты, все они с важным видом расхаживали по галерее, пили дорогущее шампанское, ели канапе с икрой и рассматривали вывешенные на  стенах результаты моей пятилетней работы. Ана тихонечко жалась в уголке и явно чувствовала себя не в своей тарелке. Оттуда, из своего убежища, она широко распахнутыми глазами наблюдала за броуновским движением, происходящем в зале и, кажется, иногда даже забывала дышать. Периодически ее взгляд скользил по картинам, и тогда в глазах исчезал страх загнанного в ловушку зверька, и вспыхивал странный блеск. Я распознал его, как восхищение.

Ну, конечно, фанатка! Как я сразу ее не считал? Обычно я довольно хорошо разбирался в людях. Видимо, в тот момент я был слишком занят, принимая бесконечные поздравления, пожимая десятки протянутых мне ладоней и раздавая благодарные улыбки. Такова была цена славы…

Я как раз закончил общаться с одним из гостей, как заметил, что фигурка девушки отделилась от стены и метнулась в мою сторону. В руках она сжимала папку из-под дешевой бумаги для акварели. Я машинально закатил глаза, уже зная, о чем будет разговор.

– Здравствуйте, Иннокентий, – ее голос дрожал от волнения.

Она говорила так тихо, что мне приходилось напрягать слух, чтобы расслышать произносимые ею слова.

– Я ваша большая поклонница, – сообщила девушка, но затем исправилась. – Точнее, вашего творчества.

– Вы здесь не одиноки, – усмехнулся я и обвел раскрытой ладонью зал, заполненный посетителями до отказа.

Она скромно улыбнулась и спрятала глаза в пол.

– Меня зовут Ана, – представилась девушка.

– Приятно, Аня, – соврал я.

– Нет, – замотала она головой. – Ана… Это от Анастасии.

Я хмыкнул, не найдя, что ответить.

– Как вам выставка? – спросил я, когда пауза слишком затянулась.

По этикету я должен был уделять равное внимание всем гостям, не зависимо от их положения и статуса, поэтому хотя бы короткий разговор надо было поддержать.

– Я знаю, что сегодня открытие… И вы ужасно заняты… – заикаясь произнесла Ана, поднимая на меня взгляд. – Но не могли бы взглянуть на мои работы. Хоть одним глазком. Я тоже художник…

Она робко протянула мне папку со своими рисунками, но я не притронулся к ним. Эта просьба жутко меня разозлила, но я сдержал эмоции и не стал их показывать на людях.

– Половина присутствующих здесь гостей – художники! – процедил я сквозь зубы. – Может быть вы видите кого-то, кто пришел на чужую выставку со своими картинами?

– Нет! – испуганно замотала головой девушка и отступила назад. – Простите! Простите меня! Это была плохая идея!

– Если честно, то да! – сменил я гнев на милость и даже подмигнул ей.

Ана уже собралась сбежать, но я остановил ее.

– Знаете, как мы поступим? – предложил я. – Через две недели в моей студии открывается новый набор учеников. Приходите! Разберем ваши работы.

Ее лицо просияло. Она закивала головой, как китайский болванчик, продолжая пятиться назад.

– Вот, – я достал из кармана карточку с координатами школы и протянул ей вслед. – Приходите.

Она приняла ее и бережно убрала в карман пальто.

– Я приду, – пообещала Ана и скрылась в толпе.

Меня тут же окружили новые гости. Мне пожимали руки, хлопали по плечу, целовали в щеки. Каждый хотел прикоснуться к гению по имени Иннокентий Лисовец, как меня в последнее время называли в СМИ.

Еще несколько раз мой взгляд то тут, то там натыкался на эту странную девушку. В тот день я переговорил более чем с сотней людей, но ее, почему-то запомнил…

Я мчала по лестнице на девятый этаж, перескакивая сразу две или три ступеньки. Лифт, как обычно, приказал долго жить. Кажется, что из трехсот шестидесяти пяти дней в году он работал от силы дней тридцать-сорок, а все остальное время стоял застрявший на одном из этажей с разинутой в предсмертных судорогах пастью.

Дом, где мы с подругой Женей снимали малюсенькую квартирку под самой крышей, был старым, стоял на отшибе и до него абсолютно никому не было дела. Поначалу жильцы как-то пытались исправить ситуацию, но потом махнули рукой. Большинство переехало в более благополучные районы, пустив в свои бедовые жилища не слишком платежеспособных квартирантов.

– Женька! – заорала я, едва входная дверь со скрипом отворилась, запуская меня внутрь. – Женя! Ты сейчас упадешь!

После промозглой осенней слякотной погоды дом встретил меня теплом и уютом. Хотя, может быть мне просто стало жарка от быстрого бега по лестнице.

– Чего орешь? – высунула из кухни свою кудрявую голову подруга. – Где-то пожар?

– Не-а, – покачала я головой и привалилась к дверному косяку, переводя сбившееся дыхание.

– Тогда раздевайся, мой руки и пошли, буду ужином тебя кормить! – распорядилась Женька.

Она в нашем тандеме отвечала за готовку, а я за уборку, чему я была несказанно рада, потому что кулинар из меня был совсем никакой. Мне не доверяли даже сварить яйца. Они у меня то лопались, то недоваривались, то переваривались до резинового состояния. Женька часто подшучивала надо мной, что у меня вкусно получается только кипяток. При этом чай она тоже предпочитала наливать сама.

Я бросила на трюмо раскисшую под дождем папку с эскизами, сняла сапожки, задвинула их с прохода под вешалку, убрала пальто в шкаф и прошмыгнула в ванную. Глянув на свое отражение в зеркале, я заметила, что не смотря на уставший и промокший под моросящим дождем вид, глаза у меня буквально горели от счастья.

– Ну, рассказывай! – Женька поставила передо мной тарелку с супом, а сама села напротив, подперев рукой подбородок. – Что стряслось?

– А ты что, есть не будешь? – я взяла ложку и помешала в тарелке густое красноватое варево. – Это что – щи?

– Ага, – кивнула подруга.

– А почему они рыбой пахнут? – поморщилась я, принюхиваясь.

– Потому что они из рыбы, – пожала плечами Женя. – С килькой в томате. Неужели никогда не ела такие?

– Никогда, – покачала я головой.

Если честно, то и пробовать не хотелось. Я и так рыбу особо не жалую, а в супе – это вообще перебор.

– Ну чего ты мне козьи морды тут строишь? – насупилась подруга. – Были б деньги, я бы сходила на рынок, купила свежей говядины и…

– Но денег у нас нет! Поняла, – перебила я ее, зачерпнула полную ложку и зажмурив глаза отправила ее в рот.

– Так ты скажешь, что тебя так взбудоражило или нет? – вернула меня к началу разговора Женька. – Долго мне тебя ждать?

– Погоди, прожую, – щи, кстати, оказались не так ужасны, как мне показалось на первый взгляд.

– Можно, как-то активнее челюстями работать? – поторопила она меня.

– Да можно! – я проглотила тщательно пережеванную пищу и подняла на Женьку свои сияющие глаза. – Я с ним говорила!

– С кем с ним? – не поняла она сначала, а потом до нее вдруг дошло. – Да ладно?! Неужели с Лисовцом?

– Ага, с ним, – я дала Женьке время поахать, а сама пока проглотила, не жуя, еще пару ложек рыбного супа.

– Хватит есть! – одернула меня подруга. – Рассказывай, как это было! Он посмотрел рисунки.

– Нет, – покачала я головой. – Но он пригласил меня на свои курсы. Через две недели начало.

– Курсы… Курсы… – Женька теребила пальцами нижнюю губу и перебила в голове мысли. – Ты хоть видела, сколько они стоят?

– Сколько? – испугалась я. Про то, что курсы у именитого мастера могут стоить неподъемно дорого, я даже не подумала.

– Сейчас… – подруга выудила из кармана спортивных штанов телефон и полезла в интернет. – Лисовец… Лисовец… Да где же это?

Она быстро тыкала в экран, пролистывала страницы, пока, наконец, не нашла нужную информацию.

– Вот! Нашла! – Женька положила телефон на стол и пододвинулась ко мне поближе, чтобы мы смогли читать вместе.

– Семнадцать пятьсот за месяц? – у меня внутри все оборвалось. – Это же грабеж средь белого дня!

– Ну а что ты хотела? – удивилась Женька. – Он же маэстро! Все мечтают у него учиться.

– Блин… – я расстроилась и отодвинула от себя наполовину полную тарелку. Аппетит исчез в одно мгновенье. – А я так надеялась…

– Ну ладно тебе, не кисни, – попыталась подбодрить меня Женя. – Ты учишься в художественном училище. Зачем тебе еще дополнительные курсы?

– Ты не понимаешь, – вздохнула я, а в глазах защипало от желания заплакать. – Это путевка в большое искусство. Семнадцать пятьсот…

– Ага… Это даже больше, чем мы с тобой за квартиру платим, – поддакнула подруга.

Мы обе были студентками. Я получала стипендию, немного денег высылали каждый месяц родители, а по вечерам три раза в неделю мы с Женькой подрабатывали в кафе недалеко от дома. На скромную жизнь хватало. А вот на курсы точно нет. И в тот момент, когда я поняла, что не смогу исполнить свою мечту, мне показалось, что моя жизнь рухнула.

Весь вечер я пролежала на кровати, отвернувшись лицом к стене, громко и тяжело вздыхая. Женька пыталась меня как-то подбодрить, но у нее ничего не вышло – так сильно я расстроилась.

– Да черт с тобой! – не выдержала подруга. – Я скопила немного денег на новый пуховик. Всей суммы нет, конечно, придется где-то раздобыть еще…

– Сколько у тебя есть? – я резко села на кровати и схватила Женьку за руки.

– Десять тысяч, – сообщила она мне.

Я взвизгнула и бросилась ей на шею. До начала курсов оставалось еще две недели. За это время я соберу недостающую сумму.

После вернисажа я приехал в свой загородный дом на озере, выжатый, как лимон. Казалось, от бесконечных светских бесед язык распух во рту и отказывался ворочаться. Я рухнул на диван, не желая ни разговаривать, ни вообще шевелиться. После подобных мероприятий мне всегда хотелось сбежать из города, подальше от шума, суеты и людей – этих вечно жующих, болтающих, требующих чего-то существ, чьи лица сливались в одно пятнистое полотно.

Этот дом я приобрел два года назад. Современная вилла в сосновом лесу на берегу кристально чистого озера, нашпигованная комфортом до зубов. Если бы мне не нужно было постоянно общаться со СМИ, фанатами и критиками, я бы вообще не уезжал отсюда. Но активная светская жизнь требовала моего присутствия, поэтому выбираться в эту уютную тихую гавань мне удавалось крайне редко. Но сегодня я дал себе зарок. Что бы ни случилось, но ночь я проведу здесь

Марина, владелица галереи, где проходила выставка, и по совместительству моя тогдашняя любовница, прекрасно понимала мое состояние, поэтому ни с какими разговорами не лезла. Она молча поставила на журнальный столик два треугольных бокала с «Маргаритой», тихонечко устроилась рядом, подтянув ноги на диван и обняв колени руками. Запах ее духов тут же обволок меня, словно коконом.

У нас были свободные отношения, без каких-либо обязательств. Я восхищался этой мудрой и сильной женщиной, хоть и никогда не любил. Она была для меня другом, помощником, сексуальным партнером.  Настоящим произведением искусства в оправе из безупречного вкуса и прагматизма. Она никогда не задавала лишних вопросов и ни в чем не упрекала. Идеальная женщина. Чувственная и понимающая. Лучшего спутника для жизни найти было сложно. Как жаль, что тогда я этого не понимал…

Мы потягивали коктейли и смотрели на озеро через огромные панорамные окна. Ночь была тихой. Глубокие воды отражали низкое звездное небо, практически сливаясь с ним, так что казалось, мы парили в открытом космосе. Это было красиво.

Лед, плавясь, позвякивал о стенки бокалов, и только это нарушало благоговейную тишину. Марина допила свой напиток, сбросила с себя легкий шелковый пеньюар, скользнувший к моим ногам, и осталась в одном нижнем белье. Ее тело было знакомым пейзажем – выверенные линии, ухоженная кожа, ни единой черточки, выбивающейся из идеальной композиции.

– Я в душ, – шепнула она. – Жду тебя в спальне. Кажется ты слишком напряжен.

Я лишь лениво кивнул, но от ее соблазнительного вида почувствовал приливающий к низу живота жар – глухой, животный отклик хорошо отлаженного механизма на привычный стимул. Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, и откинулся на спинку дивана. Переутомленный мозг тут же принялся прокручивать в голове картинки прошедшего длинного дня. Лица сменялись одно за другим, словно кто-то без моей воли пролистывал слайды с сотнями фотографий. Я видел всех этих людей сегодня, но большинство даже не знал.

И тут появилась она. Анастасия. Ана. Серая мышка в заношенном пальто, робко прижимающая к груди папку с рисунками, прикрываясь ею словно щитом от всего этого чуждого ей блеска и роскоши. Сначала ее образ проскочил в моем сознании в веренице других, но когда я снова увидел ее, то усилием мысли остановил поток и зафиксировал на ней внутреннее зрение.

Я завороженно всматривался в ее лицо и не понимал сначала, чем она приковала мое внимание. Она не была красавицей в общепринятом понимании этого слова. Не было ни острых скул, ни пухлых идеальной формы губ, ни подчеркнуто выразительных глаз. Ее черты были угловатыми, немного незрелыми, словно незаконченный этюд. Курносый вздернутый носик, усыпанные веснушками щеки, большие, по-детски округленные от происходящего вокруг, глаза. А потом я понял, почему мой взгляд зацепился за нее, выделив из сотни других. Она была непохожей ни на кого. Она была настоящей. В ее позе, во взгляде, в дрожи голоса не было ни капли наигранности. И внутри нее тогда еще не было ничего циничного, бездушного и алчного. Она была чиста, а внутри горел огонь самоотверженной юности – дикий, неукротимый и прекрасный в своей наивной дерзости.

Я вскочил, стараясь не потерять образ, заметался по гостиной в поисках карандаша и бумаги, а когда нашел, тут же принялся по памяти делать наброски. Мне уже набили оскомину однообразные светские львицы из моего окружения. Мне было скучно писать их одинаковые портреты, за которые они, кстати, платили большие деньги. Причем, чем детальнее была схожесть, тем большая сумма поступала на мой счет. Я торговал не искусством, а лестью, упакованной в дорогую раму. А тут я словно глотнул свежего воздуха в затхлом помещении.

Моя рука порхала над эскизом, словно бабочка. Штрих за штрихом на листе бумаги появлялась девушка в стареньком заношенном пальто, смотрящая на меня с немой мольбой и с искренним восхищением. Я ловил ту самую искру в ее глазах, тот самый изгиб губ, в котором читались и робость, и упрямство. Я пытался поймать не просто лицо, а то неуловимое свечение, что исходило изнутри.

– Мне стоит начать ревновать? – я не заметил, как Марина вошла в гостиную.

Она, в одном полотенце на голое тело, наклонилась ко мне через плечо и с интересом изучала почти завершенный рисунок. Я вздрогнул от неожиданности. Настолько погрузился в процесс, что не заметил, как перестала шуметь вода в ванной комнате, не услышал, как Марина окликнула меня из спальни. Так сильно я был увлечен.

– Прости, ­– я взял ее ладонь в руку и поцеловал запястье, чувствуя под губами ровный, спокойный пульс. – Уже иду.

Секс был ленивым и совсем недолгим. Мой мозг никак не хотел возвращаться в настоящее и отказывался реагировать на внешние раздражители. Я видел перед собой не идеальную кожу Марины, а бледное юное лицо с широко распахнутыми глазами. Но тогда оно не вызывало во мне ни капельки влечения. Только профессиональный интерес, который странным образом сейчас довлел над физиологией.

– Да что с тобой сегодня такое? – пыталась растормошить меня Марина, ее голос звучал приглушенно, будто из-под толщи воды.

– Устал, – извинялся я за свою вялость и безынициативность. – Может продолжим утром?

– Ладно, – сжалилась она надо мной. – Отдыхай.

Она повернулась ко мне спиной, свернулась калачиком и через несколько минут размерено засопела. Я же почти до самого утра сверлил взглядом потолок и думал о той странной девушке. Об Анастасии.  О той, что пахла дождем, дешевой акварелью и чем-то неуловимо настоящим. И впервые за долгое время я чувствовал не пресыщение, а щемящий, навязчивый голод.

Две недели, что оставались до начала курсов у великого мастера Иннокентия Лисовца, мы с Женькой усиленно добывали недостающую сумму денег. Я брала в кафе все свободные смены, иногда даже жертвуя учебой. Подруга пары не прогуливала, но тоже увеличила график подработки с трех вечеров до пяти. Мы немного урезали рацион питания, и без того не слишком разнообразный, чтобы немного сэкономить, и распродали прочитанные книги. В том числе мне пришлось расстаться с коллекцией художественных атласов. Но разве могли сравниться мертвые буквы с живым гением? Поэтому я ни о чем не жалела.

Мы с Женькой жили в спальном районе, а студия Иннокентия Лисовца занимала верхний этаж престижного бизнес-центра в самом сердце города. Уже накануне заветного дня начала обучения меня начало мандражировать. Я в панике металась по нашей малюсенькой квартирке из угла в угол, так что в ней уже начали формироваться вихревые потоки. Женя пыталась поначалу меня успокоить, но потом поняла, что это абсолютно бесполезное занятие и попытки оставила. Только кофту теплую накинула, чтобы не продуло.

Я не знала, что мне надеть на первое занятие? Как лучше уложить волосы – сделать хвостик или оставить распущенными? Какой сделать макияж – мой повседневный легкий и едва заметный или накраситься поярче – все-таки важное событие в моей жизни?

– Да ему плевать, как ты будешь выглядеть! – не выдержала, наконец, моих метаний Женька и ушла в кухню наливать чай.

Я стояла в нерешительности перед разложенной на диване одеждой. Выбор сузился до трех вариантов. Первый, на котором настаивала подруга состоял из моих привычных зауженных джинсов и легкого светлого удлиненного свитера крупной вязки. Этот комплект был удобным, теплым и практичным. Второй включал в себя классические прямые брюки и белую блузку. Обычно я так одевалась на экзамены или важные мероприятия. И третий, к которому, в общем-то, склонялась я был элегантным шерстяным платьем до колен, придававшим моему образу некую женственность.

Когда я высказала Женьке этот факт в защиту своего выбора, она только фыркнула.

– Ты словно на свидание собираешься! Уверяю, Лисовец даже не заметит твоего присутствия в группе.

Мне стало обидно. Моей задачей как раз было выделиться, привлечь его внимание. Не к своей персоне, конечно, а к своим работам. Но, как говориться, встречают по одежке… Там, на вернисаже, я долго наблюдала за Иннокентием. Я подметила, какие женщины подходили к нему, каким он улыбался, а на кого смотрел, как на пустое место. Мне не хотелось быть пустым местом. У меня будет только один шанс произвести первое впечатление, поэтому я должна выглядеть эффектно.

– Вообще-то, – прервала мои рассуждения Женька, – свой шанс на первое впечатление ты уже профукала. Это будет ваша вторая встреча, если ты забыла.

– Ну вот что ты за человек? – разозлилась я. – Умеешь все испортить!

– Ладно, – махнула рукой Женька. – Там сотни человек мимо него прошли в тот день. Вряд ли он тебя вспомнит, так что считай, что это первая встреча. Надевай свое платье и пошли пить чай!

– А если я его заляпаю? – испугалась я.

– Ты совсем свихнулась на своем Лисовце? – покачала головой подруга. – Завтра на занятия наденешь платье, а сейчас убирай это безобразие и пошли пить чай.

– А-а-а, – рассмеялась я, запихивая вещи обратно в шкаф.

Занятия начинались в одиннадцать утра. Несколько дней назад я полностью оплатила месяц обучения, получила по электронной почте официальное подтверждение о зачислении в группу, которое распечатала и вместе с чеком вложила в картонную папочку к своим эскизам. Женька прогуляла первую пару в университете, чтобы помочь мне с укладкой и макияжем. Я решила сделать все-таки поярче. Мы провозились над моим образом добрых два с половиной часа, но результат в зеркале меня вполне удовлетворил.

– Не слишком ли получилось? – мяла нижнюю губу Женька, в который раз осматривая меня с головы до ног.

К платью пришлось надеть полуботинки на каблуке, почти новые, потому что ходить на них было крайне неудобно. Но тут встал вопрос о верхней одежде, этот нюанс совсем вылетел из головы. За последнюю неделю резко похолодало, остро чувствовалось приближение зимы, а из теплых вещей у меня был только короткий пуховик, который совсем не подходил к общему наряду.

– Надену свое старое пальто, – махнула я рукой. – Ну не в этом же ехать через весь город?

– Замерзнешь, – покачала головой Женька.

– Не замерзну, – храбрилась я, хотя и понимала, что тонкое платье и такое же хлипкое пальто меня совсем не согреют под пронизывающим ноябрьским ветром.

Как это и происходит обычно, если куда-то очень сильно торопишься, то шансы опоздать туда тут же удваиваются. По дороге на остановку я наступила в глубокую лужу и промочила левую ногу. Вода противно захлюпала в ботинке, а пальцы скрючились от холода. Из-за этого я опоздала на автобус и пришлось десять минут ждать следующего, ежась от ветра и поплотнее кутаясь в пальто. Чтобы не помять укладку, шапку я естественно не надела, что тоже стало ошибкой, потому что волосы спутались, едва я вышла из подъезда.

Как и следовало ожидать, автобус, в который я с трудом втиснулась, сломался по дороге и пришлось пересаживаться на другой. На этом мероприятии я потеряла еще добрых пятнадцать минут. К тому же, по прибытии, я, конечно же, заблудилась, перепутав направление. В итоге вместо того, чтобы прийти пораньше и как следует осмотреться, я вбежала в студию ровно за одну минуту до начала.

Все мои будущие одногруппники уже собрались в просторном холле, пили кофе и непринужденно беседовали, успев познакомиться между собой. Всего нас оказалось двенадцать человек, поровну парней и девушек. Они выглядели расслабленными, уверенными в себе и не было никого, кто бы пришел в платье. Свободная, удобная одежда, более подходящая для творчества, выглядела здесь вполне органично, по сравнению с моим пафосным облачением.

Я тут же почувствовала себя не в своей тарелке. Мне захотелось содрать с себя этот наряд. Казалось, даже в нижнем белье я буду выглядеть более уместно. Я стояла в дверях, не решаясь войти внутрь, пока меня не окликнула молодая девушка – секретарь Иннокентия Лисовца.

– Добро пожаловать! – радушно поприветствовала она меня. – Верхнюю одежду можно оставить в гардеробе.

Девушка указала на спрятанную в углу неприметную дверь.

– А потом можете выпить кофе с остальными, – она остановила взгляд на покрасневших от холода руках. – Иннокентий Львович немного задерживается. Время еще есть.

Я терпеть не могла опозданий, но сейчас была благодарна мастеру за его непунктуальность. Проскользнув в гардероб, я избавилась от промокшего пальто и перед зеркалом попыталась придать повисшим паклей волосам хоть какую-то видимость укладки. Получалось плохо, но мне хотя бы удалось их немного просушить бумажными полотенцами, которые я обнаружила там же в комнатке. Когда я уже собралась выйти в холл и влиться все-таки в коллектив, то обнаружила на колготках начавшую расползаться дырку чуть повыше колена.

Я закатила глаза, прикусила нижнюю губу, чтобы не разреветься от отчаяния, трижды прокляла себя за то, что не послушала Женьку и не пришла в джинсах и джемпере, как все остальные, и решила, что сегодня я на занятия не пойду.

                                                   
Едва я вошел в студию, голоса затихли. Молодые люди, сидевшие в холле на диванчиках и пуфах, беззаботно беседовавшие и потягивающие кофе из бумажных стаканчиков, при моем появлении вдруг напряглись и замолчали. Одиннадцать пар глаз уставились на меня с благоговейным трепетом. Некоторые даже боялись дышать в моем присутствии.

– Доброе утро, Иннокентий Львович, – поприветствовала меня Зарина, моя помощница.

– Доброе, – буркнул я, пересчитывая новобранцев по головам и хмурясь. – Кто-то не дошел?

– Все на месте, – сверилась со списком Зарина. – Одна девушка еще в гардеробе.

Я прошел через холл, толкнул театрально двойные двери на противоположной стене и кивком головы пригласил собравшихся следовать за мной. В просторной, залитой естественным светом мастерской уже были расставлены двенадцать мольбертов в некотором удалении друг от друга, чтобы никто никому не мешал. Студенты робко вошли следом за мной.

– Занимаем места! – хлопнул я в ладоши.

В мастерской началось броуновское движение. Каждый хотел расположиться поближе к моей кафедре в первом ряду, но удалось это только троим самым шустрым и ловким. Наконец, все встали за мольберты и воззрились на меня. В студии воцарилась звенящая тишина.

Мой взгляд бродил по лицам и искал ту самую девушку, которая вот уже две недели будоражила мои мысли. Я был уверен, что она придет, но среди стоящих передо мной студентов ее не было. Возможно, она пряталась в гардеробе. Я равнодушно взглянул на часы, затем на пустой мольберт.

– Кое-кто возомнил себя слишком важной персоной, что заставляет двенадцать человек ожидать одного, – произнес я с сарказмом в голосе.

– Я видела девушку, входившую в гардероб незадолго до вашего прихода, – сообщила мне шустрая симпатичная блондинка, занявшая место в первом ряду. – Может ей плохо стало? Я могу сбегать, посмотреть…

Я как-то не подумал о том, что причиной задержки последней студентки может стать недомогание, поэтому немного смягчился и кивнул, давая согласие на то, чтобы девушка проверила гардероб. Она тут же выскочила из мастерской, оставив нас в томительном ожидании.

Буквально через минуту из холла донесся шум – несколько женских голосов спорили и кричали.

– Оставайтесь все на своих местах, – распорядился я и вышел.

Моему взгляду открылась странная картина. Зарина и девушка-блондинка буквально силой вытаскивали кого-то из тесной раздевалки, а этот кто-то яростно упирался руками и ногами.

– Что здесь происходит? – строго спросил я, заставив всех троих вздрогнуть и обернуться.

– Она не хотела выходить! – пожаловалась блондинка, ткнув пальцем в худенькое тельце той самой девушки из галереи.

Я в замешательстве уставился на нее. На Ану. То ли мой воспаленный после вернисажа мозг что-то тогда себе напридумывал и сам дорисовал желаемый образ, то ли это была совсем другая девушка. Сейчас я не видел в ней ничего, что могло бы настолько зацепить струны моей души, что я грезил о ней эти две недели. Ни непорочной чистоты, ни внутреннего огня. Ни-че-го.

Передо мной стояла абсолютно обычная девушка. Угловатая фигура, распухшее заплаканное лицо, безвкусное неуместное платье, потекший дешевый макияж, растрепанные волосы и грязные ботинки. Терпеть не могу грязные ботинки! Я поморщился от омерзения и разочарования, но вовремя взял себя в руки. В качестве преподавателя я должен был быть беспристрастным.

Ана подняла на меня глаза, жалостливо посмотрела и всхлипнула.

– Я порвала колготки, – пролепетала она тоненьким безжизненным голоском и всхлипнула.

Я стиснул зубы, чтобы не выругаться. Понимал, что девушка еще слишком молода, лет восемнадцать, может девятнадцать, но поведение подходило больше школьнице, чем студентке.

– Мне плевать на ваши колготки, – процедил я. – И всем окружающим тоже. Вам выпал шанс… И если такой пустяк, как порванные колготки, встал на пути вашего будущего успеха, а вы не в силах преодолеть мизерное препятствие, то лучше не входите в мастерскую.

– Но я… – попыталась возразить мне Ана, но я перебил ее.

– У вас есть ровно две минуты, чтобы умыться и войти в класс с гордо поднятой головой. Иначе – уходите! Деньги школа вернет в течение трех дней.

Девушка в одно мгновение подобралась, вытерла слезы и шмыгнула в уборную. Я вернулся обратно за свою кафедру и засек время на наручных часах. Она успела. Секундная стрелка еще не сделала два полных оборота, как Ана заняла место за мольбертом в последнем ряду и подняла на меня перепуганные большие глаза.

Я удовлетворенно кивнул и хлопнул в ладоши.

– Что же, раз все в сборе, пожалуй, начнем.

Я взял со стола яблоко, специально оставленное там моей помощницей – большое, краснобокое, с выраженными полосками на тонкой кожице, и смачно откусил кусок. Кисло-сладкий сок брызнул мне в рот, оставляя на зубах оскомину. Прожевав, я положил фрукт на специальный постамент, чтобы его было видно всем студентам, и ткнул в него пальцем.

– Сегодня я хочу определить уровень вашего мастерства, – сложил я руки на груди, обводя взглядом каждого по очереди. – Приступайте! У вас есть один час, чтобы закончить работу.

Группа оживилась. Парни и девушки раскрывали приготовленные для них чемоданчики с карандашами, кистями и красками.

– Рисунок должен быть карандашный или можно писать акварелью? – спросила шустрая блондинка из первого ряда.

– Как будет угодно вашей душе, – отмахнулся я, удобно располагаясь в кресле. – Главное, чтобы в итоге получилось яблоко!

Время пошло. Заскрипели карандашные грифели по бумаге, студенты принялись за работу. Все, кроме Аны. Она застыла перед мольбертом, вперив взгляд в яблоко, словно пыталась сфотографировать его, запечатлеть в своей памяти. Она простояла неподвижно добрых пятнадцать минут. Даже глаза не шевелились, только зрачки стали огромными, черными, полностью перекрыв радужки зеленых глаз.

Я даже начал беспокоиться, все ли с ней в порядке. Но потом она вдруг ожила, взяла в руки карандаш и принялась наносить на бумагу уверенные отрывистые штрихи. И тут я снова ее увидел. Когда она работала, от нее исходило необычное сияние. Она будто вся подсвечивалась изнутри.

Я обвел взглядом остальных, но больше ни в ком ничего подобного не обнаружил. Все усердно корпели над своими рисунками, стараясь максимально приблизиться к оригиналу. Я видел на лице каждого из них эмоции. Кто-то покусывал нижнюю губу, кто-то неслышно шептал какие-то неведомые мне мантры, один парень так сильно вспотел от напряжения, что его волосы прилипли сосульками ко лбу, а на футболке выступили темные пятна. Но Ана была спокойна и сосредоточена. Я не мог дождаться, когда пройдет час, который тянулся уже, казалось, целую вечность, чтобы увидеть работы.

Точнее не так. Я уже не первый год беру молодых художников в свои группы, и примерно представлял результат. Но сегодня у меня было предчувствие, что меня, наконец, смогут удивить. Я хотел увидеть именно ее работу.

Когда он откусил от того яблока, время для меня остановилось. Не сам фрукт, а именно этот момент – сок, брызнувший тонкими нитями, решительный след зубов на белой плоти, легкая деформация идеальной формы. Это был не натюрморт. Это была драма.

Пока все лихорадочно хватались за карандаши и кисти, я стояла и впитывала в себя каждый луч света, ложащийся на шершавую кожицу, каждую крошечную вмятину, тень от укуса. Я не видела яблоко. Я видела миг жизни, пойманный и застывший. Миг, в котором было что-то дерзкое, почти варварское, и одновременно – бесконечно прекрасное.

И когда мое оцепенение прошло, я поняла, как надо это сделать.

Я взяла уголь. Не карандаш, дающий четкую линию, а мягкий, податливый, грязный уголь. Он был идеален для передачи этой истории.

Я начала не с контура, как всех учили в училище. Я начала с укуса. С той самой рваной раны, обнажившей сочную мякоть. Я положила пятно – темное, влажное, живое в самом центре листа. И от этого пятна повела резкие, ломаные линии, отображая на бумаге не форму фрукта, а ту энергию, что была вложена в этот укус. Мои движения были быстрыми, почти агрессивными. Уголь крошился, пачкая пальцы, но это было неважно.

Я рисовала не яблоко. Я рисовала акт творения и разрушения, соединенные в одном жесте. Я сделала акцент на контрастах: нежная, почти светящаяся белизна мякоти рядом с грубой, землистой кожурой; идеальная сферическая форма, нарушенная одним волевым движением.

И главное – я нарисовала не просто яблоко на подставке. Я изобразила его в пустоте. Полная темнота фона, из которой оно возникало, как единственный источник света и смысла. Этот прием я подсмотрела в старых учебниках по кьяроскуро, но использовала его не для объема, а для концентрации внимания на сути. Вся история была в этом одном укушенном яблоке. Вся боль, вся дерзость, вся жизнь.

Когда Иннокентий хлопнул в ладоши, возвещая об окончании времени, я с замиранием сердца отступила на шаг. Рисунок был готов. Он был грязным, нервным, неидеальным. И абсолютно честным.

Один за другим мастер обходил мольберты студентов и забирал эскизы. Он бегло просматривал их, изредка бросая короткие, как удар хлыста, замечания: «Плоско», «Безжизненно», «Учите основы». До меня долетели всхлипывания той самой блондинки из первого ряда – ее акварельное, старательно выписанное яблочко он назвал «открыткой для туристов».

Подойдя к моему мольберту, он на секунду замер, глядя на мой рисунок. Его лицо ничего не выражало. Затем он молча снял лист с подставки и понес к своему столу. Я стояла, чувствуя, как подкашиваются ноги, и ждала приговора.

Он положил мой рисунок рядом с остальными и снова наклонился над ним, вглядываясь. Все замерли в тревожном ожидании.

– Все свободны, – не поднимая головы, произнес он, а затем окликнул меня: – Ана… Вы, останьтесь.

Сердце у меня упало куда-то в ботинки. Студенты, шушукаясь и бросая на меня любопытные взгляды, стали расходиться. Когда в мастерской остались только мы двое, он поднял на меня взгляд. Его глаза были теперь другими – не холодными и насмешливыми, какими я их видела до этого, а пристальными, изучающими.

– Почему уголь? – спросил он.

– Он… живой, – выдохнула я. – Он может быть и нежным, и грубым. Как этот укус.

– Почему такая композиция? Почему в пустоте? – снова спросил Иннокентий.

– Потому что ничего другого нет. Есть только этот момент. Все остальное – неважно.

Он медленно прошелся пальцем по краю рисунка, чуть не смазав штриховку.

– Вы рисовали не яблоко. Вы рисовали идею. Дерзко. Грязно. Непрофессионально… но интересно.

Он отложил лист в сторону и тяжело взглянул на меня.

– На вернисаже вы просили меня посмотреть ваши работы. Та самая папка. Вы принесли ее сегодня?

Я, не веря своим ушам, кивнула и, подскочив к своему мольберту, принесла картонную папку. Руки дрожали, когда я протягивала ее ему.

Он взял, развязал шнурки и начал неспешно листать. Он смотрел долго. На каждый рисунок. На мои наброски людей в метро, на зарисовки старого дома, на этюды с мертвыми птицами и живыми цветами. Он не говорил ни слова. А я стояла и молилась, чтобы он хоть что-то сказал. Хоть одно слово.

Наконец, он закрыл папку и поднял на меня взгляд.

– У вас есть недостатки. Много. Дрожащая линия там, где должна быть уверенность. Слабое чувство цвета в некоторых этюдах. Но… – он сделал паузу, и эта пауза показалась мне вечностью. – Но у вас есть то, чему нельзя научить. Вам есть что сказать. И вы ищете для этого свой язык, не боитесь пачкать руки. В буквальном смысле, – он кивнул на мои пальцы, испачканные углем.

Он встал и подошел ко мне совсем близко.

– С сегодняшнего дня забудьте все, чему вас учили до этого. Здесь вы начнете с чистого листа. Вы готовы к этому? К тому, что будет больно? К тому, что я буду ломать ваши привычки, заставлять вас ненавидеть свои старые работы?

Я снова кивнула. Сейчас я только это и могла делать, потому что мое тело словно парализовало.

– Хорошо, – он отошел назад. – Можете идти. И, Анастасия… Ана… – я замерла в дверях. – Завтра приходите в удобной одежде. И, ради всего святого, без этих дурацких колготок.

В его голосе не было насмешки. Была, скорее, усталая снисходительность. Я выскочила из мастерской, прижала папку к груди и, не помня себя, побежала по коридору. Внутри меня все пело и звенело. Он увидел! Он действительно увидел. Не мои слезы и не мои дурацкие колготки, а то, что было внутри. И в этот момент я готова была на все. На любую боль. Лишь бы он продолжал смотреть.