Развод. Прежними мы не станем

– Я ухожу от тебя.

Во взгляде Егора холодная решимость. Будто он срывает пластырь с раны или делает еще что-то неприятное, но необходимое. Никаких бегающих глаз и виноватого заискивания. Он в своем праве. Хозяин. Мужик.

С моего лица сползает радостная улыбка, которой я встречаю мужа из деловой поездки. 

Это не единственная приятность, что я ему приготовила. 

В большой комнате накрыт стол. Сегодня тридцать лет со дня первой встречи. А через неделю – серебряная свадьба. К дате заказан ресторан, лучший в городе. Приглашены… все.

А Егор говорит какую-то нелепость. Уходит он. 

–  Куда? Ты же только что приехал! Как раз к ужину. Ты… ты шутишь наверное?

Мотает головой. Только сейчас понимаю, что он даже без командировочного чемоданчика.

Стоит, величественно сложив на груди руки. Едва зайдя в квартиру, Егор поманил меня в свой кабинет. Я решила, он сейчас сделает мне сюрприз к нашей годовщине. Что ж. Сделал.

– Я так больше не могу, Ася. Обрыдло. 

– Да что ты говоришь такое? – срываюсь на крик. – У нас же сегодня… 

Замолкаю, потому что смысл сказанного только начинает доходить до сознания.

Обрыдло?

Что ему обрыдло?

Мои старания, желание сделать нашу жизнь лучше, наполнить смыслом каждый день, что мы вместе?

– У нас сегодня все закончится, – сообщает Егор.

– Да нет же! – горло перехватывает, но я продолжаю говорить. – У нас сегодня все началось! Тридцать лет назад.

– О чем ты? – он морщится. Так, будто ему со мной скучно. Я его утомляю.

– Не помнишь? Каток, мы врезались, и ты меня поднял. Мы ведь каждый год…

Он будто спохватывается. 

– Какое сегодня число?

Я отвечаю замерзающими губами, которые едва слушаются. Он не шутит. Он даже забыл, какой день у нас с ним. Ему все обрыдло…

– Символично, – говорит он, но не смягчается, – тем не менее, я сказал то, что хотел. Не могу и не хочу с тобой оставаться. И хорошо что это случится сейчас, чтобы не кормить тебя надеждами.

– Но почему? – хочется выть. Грохнуть об пол тарелку. Только сначала надо за ней сбегать. – У тебя… есть другая?

– Да, – кивает он, – но это к делу не относится, Ася.

– Как не относится? – мой голос похож на рев. Или мне это кажется. Только не потерять лицо, нельзя, я не должна. Иначе у него появится это его брезгливое выражение, с которым он смотрит на слизней. 

– Кто она, Егор, как давно это случилось?

– Я сказал, дело не в моей женщине, – рявкает муж, – не нужно устраивать истерик, Ася. Бить тревогу стоило раньше. Сейчас ничего не исправить.

– Бить тревогу? – ахаю я, уже не боясь выглядеть неуместной или отталкивающей. – То есть ты мне пытаешься сказать, что это я виновата? Не удержала мужика?

Шаблонная фраза вылетает сама собой.

“От хорошей жены муж не уйдет”.

“В разводе виноваты двое”.

“Не удержала”.

“Запустила себя”.

“Не соответствовала и стала неинтересна”...

Да в том и дело, что я не запустила! 

Изо всех сил соответствую, чтобы любимый муженек если и замечал мое неизбежное старение, то не находил его отвратительным.

А ему… обрыдло.

Это словечко въедается в мозг и бьет по нему молоточком. А эхо отдается в голове кувалдой.

Не может такого быть, не должно.

Я не представляю себе иной жизни. И все готова сделать, чтобы сохранить брак.

Только Егору это не нужно.

Идет в спальню, я за ним. Неотступно, как собачка. Если бы она у нас была, точно увязалась бы  как и я. И шла, поскуливая, с опущенным хвостом. Собаке так можно, а мне нет.

Боже, что за глупости в голову лезут!

Тебе пятьдесят, Анастасия. Полтос, как говорит наша дочь-студентка. А ты сравниваешь себя с собачкой. Очень по-взрослому.

Егор спокойно собирает в спортивную сумку нижнее белье, а я вспоминаю, что он без чемодана.

– Значит, ты был не в командировке? – спрашиваю все еще не веря в происходящее.

– Это важно? – он не оборачивается.

– Наверное, уже нет. В эту сумку много не влезет. За остальным приедешь позже?

Егор спокойно смотрит на меня.

– Нет, – говорит с легкой усмешкой, – на первое время мне хватит. А потом ты освободишь квартиру, и я сюда въеду.

– Со своей бабой? – выпаливаю неожиданно грубо. Ступор сменяется ненавистью. 

– С любимой женщиной, – он все еще невозмутим, – Ася, сейчас я списываю твое хамство на стресс, но впредь будь добра выбирать выражения, говоря о моих близких. Ты ведь взрослая, разумная женщина.

Задыхаюсь.

Кажется, теперь я не вхожу в число его близких?

– Квартиру делить не собираюсь, – продолжает, застегивая сумку, – она удобная, и купил ее еще до брака. Можешь пожить в нашем загородном доме, пока придумаем, куда тебе дальше. 

Похоже, я и правда как старая собака, которую жалко выбросить и некуда пристроить.

Берет сумку, выходит с ней из спальни, направляется в гостиную. На пороге застывает, глядя на стол, накрытый к празднику.

Бормочет:

– Еще и это.

Истерически начинаю смеяться, чувствуя, как льются по лицу слезы.

– Ася, не надо все портить, – он снова морщится. С досадой. Нетерпеливо. Ему уже хочется поскорее уйти к своей “любимой”. А я – белая ниточка на безупречно сшитом пиджаке. Смахнуть ее с плеча и забыть тут же.

– Ах, так это я все порчу? – мой голос повышается так, что уходит в ультразвук. – А вовсе не мужик, который на старости лет решил поиграть в мачо?

– Стариком я чувствую себя только с тобой! – злобно кричит он. – Мы разойдемся по-человечески, как бы ты ни пыталась свести все к дешевой мелодраме! Хватит истерик, я уже ими нажрался от пуза!

От такой наглости напополам с грубостью горло перехватывает.

Молча смотрю на него, моргая враз пересохшими веками.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно говорит он, забирая какие-то бумаги из шкафчика.

Проходя мимо стола, бросает на него беглый взгляд. Замедляет шаг, хватает с блюдца крошечный огурчик, кидает в рот. Зажмуривается.

У него все хорошо. Он испытывает удовольствие от любимой еды, а сейчас вернется в теплые объятия любимой женщины… с которой он не старик.

– Чтоб ты подавился! – в бессильной злобе хриплю я, чувствуя себя так, словно мне в горло всадили нож.

– И тебе хорошего вечера, – кивает он, – даю три дня на сбор вещей. Перевезти помогу, выделю человека. Не провожай, это лишнее.

Застыла истуканом, прислушиваясь к себе.

Разве можно пережить такую боль и остаться прежней?

Внутри словно что-то рвется.

Хлопает входная дверь.

Он ушел, правда ушел, оставив меня на осколках семейной жизни. 

И я ору. Истошно, как раненый зверь. Эти осколки вонзились в мое тело и безжалостно кромсают плоть.

Пытаюсь собрать себя воедино, но сознание словно раздробилось на мелкие шарики и катается по полу, как ртуть из градусника. 

Всегда думала, что в подобной ситуации начну все крушить и раскидывать.

Но на деле наоборот.

Поорала, поколотила стену так, что ладони и пальцы теперь болят. 

А потом аккуратно упаковала праздничные блюда в контейнеры, составила в холодильник.

Посуду помыла без посудомойки. И каждую тарелку держала аккуратно, словно она вот-вот рассыпется.Осторожно водила тряпкой, как будто рисовала водой по керамике.

Теперь сижу за столом с бокалом. Третьим.

Смотрю в его глубокую бархатную глубину, погружаясь в воспоминания.

Егор делает мне предложение, доставая кольцо из-за моего уха.

Фокусник.

Он всегда старался удивить.

 Сегодня ему это особенно удалось.

Со стола я убрала.

А что делать с праздником, на который мы созвали кучу народа?

Как он мог подвергнуть нас такому позору?

И что говорить детям, которые приедут через три дня ради памятной даты?

Тихону двадцать четыре. Полгода назад он женился и они с Агатой ждут первенца. Пока не говорят, кого. Возможно собираются сообщить это на празднике.

Ребята живут в соседнем городе, четыре часа на машине – и мы вместе. 

Дочь Полина учится там же, на третьем курсе экономического университета. Ей вот-вот стукнет двадцать. 

Как они примут новость? Нет, пока я им не буду звонить. Такие вещи не сообщают по телефону.

– Какой позор, какой позор! – начинаю стонать, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

Почему это происходит со мной?

Ведь я, казалось, все предусмотрела.

Всегда жила интересами семьи, но даже в заботах о детях не забывала о муже. Разве о таком мужчине можно забывать?

Егор много зарабатывает. Очень много.

Но и я при этом не была предметом мебели.

Восемь лет назад, когда дети подросли, открыла свое дело. Да, стартовый капитал дал Егор, но развивалась я сама. Теперь у меня известная в городе мини-типография, где заказывают и сувенирку, и подарки.  Это не просто игра в бизнес  скучающей жены богатея.

Отловив первые признаки старения, занялась собой.

Даже когда с год назад по нервам и организму ударил неизбежный климакс, была к нему готова. Пошла по врачам, сдавать анализы и безропотно выполнять назначения.

Я слежу за собой. 

Стараюсь идти в ногу со временем.

И при этом у меня нет бесконечных подтяжек и уколов. Да, я пользуюсь достижениями эстетической медицины, но без фанатизма. 

Чего ему не хватило?

Что там ему обрыдло?

И главное: когда? Когда этот жутко занятый учредитель строительной компании смог обзавестись “любимой женщиной”?

Тридцать лет назад я познакомилась с чудесным, веселым парнем. Он занимался ремонтными работами и только-только собирался открыть свою фирму.

Когда мы поженились, она уже успешно работала, у Егора были контракты с крупными застройщиками и пять бригад мастеров.

Фирма бралась только за большие проекты типа загородных домов и ремонтов для предприятий, а также готовила новостройки к заселению.

Спустя пять лет Егор стал партнером в одной из строительных компаний. А еще через десять создал свою.

И я с ним с начала его пути. Успешная карьера зарождалась, формировалась, росла и крепла на моих глазах.

Мы богаты, но не то чтобы купаемся в безудержной роскоши.

Пятикомнатная квартира, которую мне предстоит освободить, куплена Егором в тот период, когда мы уже встречались, за три года до нашего брака. Выбирали  ее вместе. С любовью.

Совместно нажитым можно считать большой загородный дом. 

У каждого из наших детей по квартире в том самом городе, где они сейчас и живут. Разумеется, куплены Егором. Любимым, непогрешимым папочкой. И оформлены на ребят. 

Нет, после развода я не останусь на улице и у меня будет на что жить.

Но… ради чего?

Как переступить через предательство Егора и пойти вперед? Забыть ту смесь усталости с гадливостью в его взгляде?

И насущная проблема: что делать с праздником, на который уже разосланы пригласительные?

А еще… еще я сегодня забронировала два часа на частном катке. С мужем, разумеется. Тем самым, что ушел к “своей любимой женщине”.

– Тамара, ты свободна вечером? – превозмогая желание позвонить сыну, набираю подругу.

Неунывающая Томка. С ней мы знакомы еще дольше, чем с Егором, вместе учились. 

– Насколько помню, это у тебя нынче должны быть планы, – откликается Тамара, – но судя по твоему деревянному голосу, они сорвались.

– У Егора другая женщина, – чеканю в трубку.

– Вот козел, – откликается Тамара. И дальше произносит непечатное.

– И что ты теперь делаешь? – осторожно уточняет она.

– На каток собираюсь. У меня бронь предоплаченная. Ты со мной?

– Спрашиваешь! – в голосе подруги ни следа жалости или драмы. Поэтому я звоню ей, а не кому-то еще.

Тамара – боец. Вот уже десять лет она борется с болезнью. Сейчас у нее ремиссия. Муж ушел почти сразу, как стал известен диагноз. Трое детей с ним не разговаривают. Младший, как только смог, даже сменил фамилию в знак осуждения, заявив, что отца у него больше нет.

Как поведут себя наши с Егором дети?

Или они теперь только мои? Нет, бывших детей не бывает, только жены…

Мысли мечутся, как мальки в водоеме.

Собираюсь. Водитель уже ждёт в машине у подъезда. Я заказала его ко времени. Если Артур и удивлен тем, что я еду без хозяина, то не показывает этого.

Тамара умудряется прибыть раньше, будто это она планировала встречу на катке и бронировала время.

Когда мы уже на льду и сделали несколько кругов для разогрева, сближаемся. И тут Тамара меня удивляет. Да еще как. Если бы лед под ногами лопнул, я бы меньше поразилась.

– Значит, сказал он тебе все-таки. – подруга усмехается. – Идиот старый.

– Ты что, знала? – задыхаюсь от неожиданности.

Тамара неотрывно смотрит мне в глаза. 

Низ живота вдруг крутит болью.

Неожиданный спазм, от которого не отмахнешься. Но я пока держусь на коньках.

– Я видела их вместе, – сообщает Тамара.

– Давно? – мой голос сиплый, свистящий. Как воздух из продырявленного шарика.

Томка кивает. Потом обеспокоенно спрашивает:

– Ты в порядке?

– Нет, блин! – хриплю я. – Меня муж предал. И подруга, видимо, тоже. 

Боль переламывает меня надвое.

Хватаюсь за живот и складываюсь пополам.

– Аська! – кричит Тамара. – Эй, помогите кто-нибудь!

Она катит меня к выходу с катка.

Как нелепо. Я должна сейчас пить шампанское с подругой, как сильная женщина, посмеяться над неверным мужем-кобелем, которому бес в ребро вступил.

Вместо этого корчусь, потому что сейчас выплюну собственные кишки.

К нам подбегают двое служащих катка, помогают Тамаре дотащить меня к обитой кожей лавке.

– Звоните в скорую, – командует подруга.

– Не надо, – сиплю я, – сейчас пройдет.

– Так и жизнь пройти может, – резко обрывает меня Тамара.

Мне суют стакан воды.

Я уже смогла распрямиться. 

– Кажется, отпускает, – сообщаю подруге. Подруге ли?

Она мне тоже ведь врала.

Знала, что Егор изменяет и молчала. 

– Почему? – пристально смотрю на нее.

– Ты намерена прямо сейчас, на месте все выяснить? – она не тушуется.

– Говори! – я повышаю голос.

– Кажется, и правда ожила, – кивает Тамара, – да, не сказала тебе. Потому что не видела смысла. Одной быть хреново, подруга. Зачем тебе это? Да и я раздор в семью не хотела вносить.

– Семью? – я почти кричу. – Какая тут может быть семья? И… ты знаешь, кто она?

Молчит. И взгляд становится странным. Что Тамара скрывает?

– Все равно ведь узнаю!

Подруга сдается. Вздыхает. А потом говорит совершенно невообразимое.

– Верчик.

– К-какая В-верчик? – заикаюсь, потому что это бред. Этого не может быть. Никак. 

– Моя Верчик, Ася, – Тамара на глазах становится на десять лет старше, – моя дочь Вероника. 

А вот и наши неидеальные и сложные герои, которые всю книгу будут совершать неидеальные поступки и разбираться, что они сотворили со своей жизнью.
Просто не будет.
Анастасия, 50 лет

Егор, 56 лет

Верчик?

– Но ей же… ей же всего…

– Двадцать семь, – напоминает Тамара.

Точно. Она не малышка. Но о дочке подруги всегда думаешь как о ребенке, я и не заметила, что она выросла.

А вот Егор – заметил, получается.

Интересно, как давно?

– Ася, – Тамара трогает мою руку, – тебе плохо?

С визгом отшатываюсь, сдерживая желание вцепиться в лицо подруги и разодрать его ногтями.

– Нет, мать твою, мне замечательно! Я только узнала, что мой муж годами ахал девочку, которую я с пеленок помню!

– Не преувеличивай, – Тамара старается сохранять спокойствие, – мы приехали в Озерчанк, когда Верчик пошла в четвертый класс. А родилась она под Мурманском. Толика уволили, и мы вернулись на родину.

– Да положить мне, когда вы вернулись! – только бы не наброситься на эту предательницу. – Лучше бы там и остались! И ты! Ты знала все! Обманывала меня. Говори, сколько уже это все продолжается?

Трясу кулаками у лица Томки, и вижу это как будто со стороны и в замедленной съемке.

– Сейчас не лучший момент для обсуждения, – голос звучит холодно и враждебно, будто это я кувыркалась с ее мужем.

Но Верчик! Вероника!

Ведь ее отец бросил мать, она знает, что такое боль предательства.

Или “вы не понимаете, это другое”?

Задыхаюсь, а потом ору все маты, какие приходят на язык. 

Кожу холодит и пощипывает. Кажется, слезы бегут ручьем.

Тамара уже вскочила с лавки и отступает, видя мой неадекват.

Я вскакиваю и надвигаюсь на нее, продолжая выкрикивать ругательства.

– Ася, постарайся успокоиться, – голос Тамары доносится издалека, сквозь пелену, – ты сейчас оскорбляешь мою дочь, и я не хочу это слышать.

– А стоило бы на тебя перекинуться! –  кричу я. – Раз ты не сумела ее воспитать как следует, и она перед женатым мужиком ноги раздвигает!

– Что за дерьмо тут творится? 

Происходящее кажется мне настолько абсурдным и нереальным, что появление Егора в него полностью вписывается.

Видя его, начинаю хохотать:

– Конечно! Прибежал заступаться за новую тещу!

Он решительно подходит ко мне, пока я продолжаю кричать, и резко бьет по щеке. С оттяжечкой, с громким шлепком, по-настоящему, до красноты, а может и до синяка.

Так, что голова откидывается и в шее явственно хрустит.

Стою, выпучив глаза и хватаю воздух ртом.

– Так лучше, – удовлетворенно кивает. 

– Ты… ударил меня! – выдыхаю с удивлением. За тридцать лет наших отношений он не поднимал руку ни разу. Даже на детей. Хватало одного взгляда, чтобы у них пропадало желание пакостить или дерзить.

– Привел в чувство, – на его лице ни злости, ни беспокойства.

– Что ты тут делаешь? – наконец доходит до меня. – Как нашел? Следишь за мной?

– С чего бы? – морщится. – Артур позвонил. Сказал, ты помираешь и тебе нужна скорая.

Ясно.

Сотрудники катка перекинули обязанность вызывать помощь на водителя. А он понял задачу по-своему. Как обычно. Все проблемы у нас решает Егор Сергеевич. Альфа-самец, яйца вкрутую. Волосы соль с перцем, отливают благородным серебром. Величавая поступь, прямые плечи. Как этот мерзавец красиво стареет. Хотя нет, он выглядит зрелым, а не старым. И эта его выправка, и мышцы, за которыми он исправно ходит в тренажерку. Теперь понятно, не ради меня и даже не только ради себя самого ходит.

– Я, пожалуй, пойду, – Тамара избегает смотреть на меня и на муженька моего тоже, – разговора с Асей сейчас явно не получится.

– У нас его теперь никогда не получится, – рычу я и делаю шаг в ее сторону.

– Стоять! 

Егор легко ставит преграду между нами. Останавливает меня, выставив ладонь. Я врезаюсь в нее.

– Надежды, что ты будешь вести себя достойно, не оправдались, – говорит он с некоторым сожалением и кажется, разочарованием. 

– Пока, Ася. – Тамара смотрит на меня с сочувствием. Вот змея подколодная. Как она могла? А я ночами рыдала, узнав о ее болезни. 

– Мне очень жаль, правда, – заканчивает она и быстро уходит.

– Артур увезет тебя домой, – жестко сообщает муж, из его глаз сочится холод, – сиди и не высовывайся, пока я не скажу. Не стоило ждать женской мудрости там, где ее никогда не было. 

Щелкает пальцами, Артур появляется как джинн. Хмурый джинн. 

– Не вздумай пугать наших детей, – Егор угрожающе скалится, – все новости только лично. И в моем присутствии. Никаких откровений и обличений. Поняла?

Крепкие пальцы смыкаются на моем плече. Егор встряхивает меня. Грубо, с раздражением. 

Я открываю рот, чтобы ответить, но он обрывает меня тут же:

– Разговор закончен. Пообщаемся, когда ты успокоишься.

Не знаю, что может быть хуже, чем презрительное равнодушие, с которым он цедит слова. Если бы он сейчас орал на меня, тряс кулаками, было бы не так страшно. 

Под испуганными и любопытными взглядами персонала Артур выводит меня на улицу. Помогает сесть в машину.

Я вижу любимый внедорожник Егора. 

Муж открывает дверь Тамаре, жестом показывает ей, чтобы она паковалась в машину.

Моя подруга теперь часть его семьи.

Я же – ненужная, отработанная жена, с которой он себя чувствует стариком. Что ж, я ему теперь в тещи гожусь.
---
Дорогие читатели!
Если хотите, чтобы эта книга была на Литгороде, пожалуйста, поставьте сердечко, добавьте в библиотеку. 

Открываю глаза в предрассветной мути и понимаю, что не помню, как оказалась в кровати.

В голове сумбур, обрывки воспоминаний.

Шарю рукой рядом с собой.

Постель холодная, пустая.

Егор не приехал из командировки?

Нет. Он туда не ездил. 

Он изменил мне с дочерью моей лучшей подруги. Обругал меня и ушел. А потом я опозорилась на катке.

Все правда. Правда.

Нет у меня теперь ни Егора, ни Тамары, которой в случае чего можно на него пожаловаться. Спросить совета. И просто посмотреть на нее и подумать, что любая проблема ерунда, покуда мы живы. Надо бороться и продолжать свой путь…

За что бороться?

Куда продолжать?

С трудом сажусь в кровати.

Своей, слава Всевышнему.

Во рту сухо, глаза еле разлепила, можно представить, какова красота.

Нашариваю кнопку выключателя.

Светодиоды уютно и плавно загораются, чтобы не слепить. Образуют рамочку над кроватью.

Удобная система освещения. Продуманная. Мы с Егором вместе ее обсуждали и утверждали.

Мы тогда все делали вместе. 

Когда это прекратилось?

Год назад? Два с половиной? Еще до моего климакса или с его началом?

Спускаю ноги с кровати, кожу холодит неприятная стеклянная выпуклость.

Морщусь, глядя, как перекатывается на полу потревоженная бутылка. Пустая, из-под дорогого вермута. А рядом с ней лужица. 

Ага, вот откуда вонь.

И головная боль оттуда же. И сушняк.

Но это не самое страшное.

Смутно вспоминаю, как ворвалась вчера в кабинет мужа и направилась прямиком к его коллекции элитного пойла. Оттуда и бутылку прихватила.

А вот все остальное…

Если память не изменяет, меня ждет знатная уборка.

Ругаю себя на все лады и поднимаюсь, пошатываясь.

Молодец, ничего не скажешь. После спазма, опалившего живот изнутри, я еще и напилась.

Как там Егор меня назвал?

Истеричка?

Ах, да, не стоит ждать женской мудрости там, где ее не было.

Вот же козел.

Интересно, а мужская мудрость бывает, или они и так красавчики, в любом случае?

Подхожу к зеркалу, включаю подсветку.

Отвратительное зрелище.

Меня будто пчелы покусали. Срочно надо искать охлаждающую маску. Разумеется, в хозяйстве и такие есть.

У меня вообще все есть, кроме крепкой семьи и верного мужа. 

– Дура ты, Ася, – сообщаю своему отражению, – еще и страшненькая. 

Беру волю в кулак, иду в кабинет Егора.

Резко распахиваю дверь.

Точно, я тут бушевала. Нет, я не колотила бутылки, каждая из которых стоит никак не дешевле пяти тысяч.

Брала  за горлышко, как биту и разносила кабинет Егора.

К счастью, качественное стекло оказалось крепким. И разбилось всего несколько моих бит. И то, подозреваю, я их швыряла как снаряды.

Одну в книжный шкаф, другую в сейф, третьей целилась в картину на стене, но промахнулась и пробила панель.

А вот над плазмой я хорошо поработала. Шикарный телевизор, который Егорушка очень любит, валяется на полу в пластиковом крошеве. Я его как-то с кронштейна содрала.

Подозреваю, что просто сбила.

И как мне теперь со всем этим быть?

Я мало что помню, в таком неадекватном состоянии находилась. Могла ли еще что натворить?

Меня пробивает холодный пот, кидаюсь искать свой смартфон.

Правило номер один – теряешь адекватность, прячь от себя телефон.

Но откуда мне было к этому правилу привыкнуть или частично внедрить, если я всегда очень слежу за своей адекватностью?

Выбегаю из варварски разрушенного кабинета мужа, несусь в спальню.

Переворачиваю подушки, заглядываю под кровать и приподнимаю тяжеленный матрас.

Сердце колотится в панике.

Телефона нигде нет.

В нашей квартире пять комнат, два санузла и кухня. Куда не столько пьяная, сколько разъяренная женщина могла сунуть свой мобильный?

Очень надеюсь, что и его разбила прежде, чем успела начать звонить бывшему. Или детям.

Или Тамаре.

Этот позор, в который я накануне погрузилась, должен остаться только моим.

Телефон нахожу в туалете. Он валяется под стульчаком.

Тут же перед глазами – размытая картинка.

Я на полу, привалившись спиной к холодной стене, смотрю на наше совместное фото с Егором, открытое на смартфоне. Селфи.

Муж обнимает меня, целует в щеку, при этом весело косится на камеру телефона. Он это и снимает.

Мы с ним стоим на вершине горы. На обалденном фоне.

Бужу телефон. Точно, этот снимок до сих пор открыт. Значит, я ревела, глядя на него, а потом пошла крушить кабинет мужа.

И телефон забыла, а потом искала его в другом санузле. Теперь припоминаю.

Надо бы проверить сообщения и звонки. Но кажется, помню, что не было ничего. Как раз хотела сказать мерзавцу все, что думаю о нем, а смартфона под рукой не нашлось.

Фу, как стыдно. Мерзко. Как можно было настолько потерять человеческий облик?

Бегло просматриваю историю звонков и сообщений.

В непрочитанных – послания от моей дочери Полины.

Пять штук. И четыре неотвеченных звонка.

“Мамуль, привет! С юбилеем знакомства! Ваша любовь - моя мечта! (Три строчки эмодзи с сердечками и поцелуями).

Я отпросилась в деканате пораньше. Не буду ждать Тиша с Агой, приеду сама”.

“Муль, как дела? Почему не читаешь? Все в порядке? Я позвоню.”

“Мулик, я волнуюсь, что у вас? Ты не берешь трубу! Звонила папе, он сказал что не дома, а ты приболела”.

“Мам, серьезно, что происходит? У тебя труба на беззвучном?”

И последнее:

“Мамочка, у меня дурное предчувствие. И на звонки ты не отвечаешь. Поменяла билеты, буду у вас утренним рейсом, в 7:15”.

Оторопело смотрю на часы в телефоне.

6:22

Вот-вот сюда придет моя дочь. А я в таком состоянии… а квартира и того хуже!

С каждой минутой я ненавижу мужа все сильнее.

Почему мне придется объясняться с нашей дочерью?

Да еще и на фоне разгромленного кабинета. Ладно, кабинет я сама раскурочила, но наш брак разбил в дребезги Егорушка.

Так. 

На лицо маску, а  истерику надо пригасить.

Я не буду матерью-истеричку, которая берет детей в заложники своего горя.

И Полину не собираюсь делать судьей в нашем поганом деле.

Линочка, моя девочка, моя радость. Папина принцесса.

Точно, она – его принцесса. Отец охотно исполняет ее капризы. Смотрит с умилением, даже когда деточка, по ее собственному выражению “косячит”.

Сможет ли доченька принять, что папочка в чем-то неправ?

Тружусь над превращением растекшейся из теста квашни в свое лицо. С усмешкой и горечью думаю о том, что еще не так давно и сама была той, чьи капризы исполнялись по одной просьбе.

Егор Корнев – хозяин жизни. 

Даже так – Егоррр Серрргеевич Корррнев. Мощный рычащий лев. Опасный лютый зверюга. Беспощадный и властолюбивый. И все это – для подчиненных и конкурентов. А со мной – мой любимый Егорушка, который спросит: “сколько перечислить?” И не поинтересуется: “зачем”. Если только мельком, чтобы убедиться, что жена, допустим, не киллеру заплатить решила.

Я любила его до дрожи в коленках. Так, что порой дух захватывало, когда я понимала, насколько он мне дорог. Это была любовь из тех, которой прочишь бессмертие, кажется, она должна пережить даже меня саму…

Нет, мягким мой муж никогда не был.

И с годами становился жестче. Я это понимала. Он бизнесмен, делец, ему нельзя проявлять слабину. Как-то я стала невольным свидетелем его разговора с провинившимся подчиненным. Пришла к нему в офис, по предварительной договоренности, разумеется. А там он устраивает разнос помощнику Сельцову, который нарушил сроки и чуть не профукал сделку.

 И это было страшно. Нет, он не ломал пальцы и не приказывал залить беднягу в бетон. Не было угроз. Егор даже голос не повысил.

Но каждое слово било сильнее удара, оно словно вколачивало Сельцова в пол.

Я еще подумала, как хорошо, что домой мой муж не берет этого Егора Сергеевича. 

А сейчас встретилась с ним лицом к лицу.

Жестоким тираном. 

Тем, кто решил, что ему нужно и просто прет напролом, не волнуясь о том, причинил ли кому-то боль.

Звоню Артуру, который берет трубку сразу же. Такова работа водителя в семье Корневых. Точнее – в семье Корнева. 

Любой, кто трудится на Егора Сергеевича, обязан быть в круглосуточном доступе.

– Что-то нужно, Анастасия Игнатьевна, – бесстрастно интересуется водитель после стандартной формулы приветствия. 

– Да, Полина приезжает в 7:15. 

– Понял, встречу.

Голос все такой же невозмутимый.

Понимаю, что Полина уже наверняка сообщила Егору о своем раннем приезде. А если нет, то теперь Артур это сделает.

– Если не успеваешь, я напишу Полине…

– Не нужно, – отвечает этот биоробот, – я свяжусь с Полиной Егоровной сам. Хорошего дня.

Повожу плечами, слушая тишину в трубке. 

Какой-то он неживой, этот Артур. Выдрессированный.

А судя по тому, как Егор вел себя вчера со мной, я теперь тоже на правах обслуги. В рядах статистов. И скоро в полной мере пойму, отчего все, кто работает на Корнева, такие послушные, вежливые и отстраненные.

Старательно привожу в порядок себя, чтобы не напугать Лину с порога. Что делать с кабинетом?

Подхожу к нему, смотрю уже другим взглядом, более уверенным, проснувшимся.

Что ж, я все равно скоро отсюда съеду. Пока постоит закрытым, а потом пусть Егор сам разбирается со своим разоренным гнездом. Даже клининг вызывать не стану.

Война?

Допустим. Что он еще мне сделает хуже того, что уже натворил? 

Убьет? А кто сказал, что это самый плохой исход? Мое сердце уже убито.

Грудную клетку перехватывает, судорожно вздыхаю и закрываю дверь.

Она ведь всегда на ключ закрыта. Я вчера в своем печальном состоянии догадалась, где его найти и ворвалась, одержимая жаждой мести.

Проверяю остальные комнаты и подсобные помещения.

Нигде больше нет явных следов моей ярости.

Слышу истошный сигнал телефона. Когда успела поставить его на такую громкость?

– Мамочка! Это ты? Мамулик!

– Привет, милая, – отвечаю, стараясь, чтобы мой голос не выдал то, как себя чувствую.

– Почему ты не брала трубку и не читала сообщения? – слышу отголоски паники в интонациях моей девочки.

– Я плохо себя чувствовала, малыш. Легла и уснула. А телефон был на зарядке и без звука.

Говорю заученно, ловя себя на том, что мне будто Егор текст диктует.

“Будь разумной женщиной, Ася, не пугай детей”.

– Так и подумала, – вздыхает с облегчением.

– И все равно помчалась меня спасать? – улыбаюсь в трубку, представляя свою Лину. Упрямую, готовую вспыхнуть от любого намека на несправедливость.

Каково ей будет на осколках нашей с отцом семейной жизни?

– Папа был какой-то странный, – осторожно делится дочь, – я ему позвонила, а он тоже трубку не брал. А когда взял, отвечал… не как папа. Раздраженно. Будто колол меня своими словами. Он…

Слышу какие-то громкие звуки, дочь прикрывает трубку рукой, что-то говорит, не разбираю.

Потом со вздохом возвращается.

– Мы подъезжаем. Потом договорим. 

– Конечно, милая. Артур тебя встретит.

– Он уже мне отправил сообщение. Ладно, я собираюсь. Пока, ма. Люблю, скоро увидимся!

После разговора с моей родной душой становится чуть легче.

Вспоминаю, что у меня в этой жизни есть кроме очага.

Мне хочется как можно скорее покинуть стены квартиры, в которой я провела двадцать шесть лет жизни. Мы съехались с Егором за год до нашей свадьбы.

Сюда съехались.

Загородный дом муж начал строить двадцать лет назад, когда я дохаживала последние дни беременности Линой. Егор так и говорил: “Это загородная резиденция для моих принцесс”. Какой он был тогда! Пылинки с меня сдувал. И Тишу, нашего старшего, учил беречь мать. Он тогда заявил, что пришло время “мужского воспитания”. Тихону было всего-то четыре года, а он его таскал с собой на все этапы строительства, начиная с разметки участка. 

Я приехала в наш дом уже когда Лине исполнился год. 

Он был громадный, как дворец. Егор настоял на том, что малышке будет полезно жить вдали от “смрадного и душного города”.

Я чувствовала себя хорошо в этом имении, иначе и не скажешь, только когда мы были все вместе. На время деловых поездок мужа старалась выезжать с детьми в нашу квартиру. Она – мой дом, где я с любовью занималась семейным очагом.

Сейчас я чувствую себя как на пепелище.

Но переехать за город, как предложил Егор?

Сомневаюсь, что мне там будет хорошо. Помещица из меня хреновенькая.

А где мне сейчас вообще может показаться не то чтобы хорошо, а хотя бы сносно?

Снова звонит смартфон. Улыбаюсь, ожидая увидеть на экране фото доченьки. Не может утерпеть до дома.

Но моя улыбка стекает с лица, словно акварель под дождем.

Говорить со мной желает абонент “Мой Егор”.

Надо бы переназвать этот контакт в телефонной книге как можно скорее.  

Мой голос не должен дрожать. Я не покажу свою слабость. Сглатываю и принимаю звонок.

– Ты заставила меня ждать, Ася, – холодный голос проникает через динамик в мой мозг напрямую. 

– Время раннее, Егор, – отвечаю глуховато, но спокойно.

– Не говори, что еще спала, – он недоволен, – не похоже на тебя.

– Отмечала свою женскую свободу, дорогой, – усмехаюсь, – мне ведь больше не нужно соответствовать высоким стандартам замужней женщины. Для этого у тебя есть Верчик.

– Не суйся не в свое дело, милая, – цедит он, – пока что ты моя законная супруга. 

– Что ты хотел, милый?

Великосветское шипение двух змей.

– О, к тебе возвращается адекватность? – деловым тоном, без радости осведомляется он.

– По твоему мнению, у меня ее не было, так что возвращаться нечему, – говорю это сладко-сладко.

Кажется, разгром мужниного кабинета действует терапевтически. Тут же посещает шальная мысль: а успею ли я до того, как Артур привезет Лину, еще немного выпустить пар?

– Не закапай ядом трубку, Ася, – слышу усмешку, – хорошо, что ты в сознании. Теперь к делу. Сейчас приедет Лина. Кстати, почему ты ей не отвечала?

– Не могла, – отрезаю я.

– Плохо, Ася, очень плохо, – от его интонации перед глазами плывут черные пятна, – разочаровываешь. Ты ведь образцовая мать.

Вот же козел.

Как он смеет сейчас издеваться надо мной? 

Ведь это он предатель, а я жертва! Пострадавшая. Та, что отдала ему свою любовь и молодость безвозвратно.

А он ее сжевал, перемолол челюстями и выплюнул. И пошел к следующей за молодостью.

Вампир. Безжалостный ублюдок. Верчик не понимает, с каким чудовищем связалась.

Но не мне ее предупреждать.

– Не вздумай настраивать Лину против меня, – чеканит голос мужа в трубке, – ты поняла?

– А может, это делаешь ты, своим гадким поступком?

Не сдержавшись, произношу это, взвизгнув.

– Без истерик, Ася, – рявкает он, – это просто жизненная ситуация. Не рядовая, стрессовая для всех нас. Но ее нужно решать цивилизованным путем.

– Так почему же ты не решил? – ору я. – Почему просто вывалил на меня эту мерзость? Вместо того, чтобы поговорить, объясниться? Обсудить проблемы в наших отношениях? Так поступают цивилизованные люди! А не спят с девицами, которые им в дочери годятся. 

– Потому что я знал – с тобой не получится нормального разговора, – рычит Егор, – ты сразу вынесешь мне мозг и проще поставить тебя перед фактом. А что касается проблем в отношениях…

Представляю, как он щурится, так ясно, будто Егор стоит передо мной и бросает все эти ужасные вещи прямо в лицо.

– Проблемы возникли не вчера. Но ты их видеть не хотела! И меня не слышала!

– Так это я виновата в твоей измене? – горло резко пересыхает. Мне настоятельно необходимо вернуться в кабинет супруга.

– Своей вины не отрицаю, – он невозмутим, – но не это тема моего звонка. Еще раз: не смей истерить при Полине. Я поговорю с ней сам. Если хочешь, можешь присутствовать. Но она должна знать разумную версию.

– Удобную тебе версию, – выдыхаю замучено, с ненавистью.

– Ася, – обрывает он меня устало, – я предупредил тебя. Можешь сказать, что мы разъехались. Но свою трагическую историю придержи при себе. Иначе пожалеешь. Возможно мы даже все об этом пожалеем. Я все сказал. Свяжусь с вами позже.

Отбивает звонок.

Он держится со мной, будто я его подчинный. Нерадивый. 

Выдыхаю.

Смотрю в потолок.

Ору.

У нас прекрасная шумоизоляция. 

Элитный дом.

Шикарный ремонт.

Согласованная на всех инстанциях перепланировка.

Чудесное семейное гнездышко. Было.

Смотрю на часы. У меня еще минут десять для моих коварных делишек.

Сдуваю упавшую на лицо прядь, решительно захожу в злополучный кабинет.

Присматриваюсь к уцелевшим от моей ярости бутылкам, беру самую большую, прикидываю ее вес.

Чудесно.

Познакомлю ее с коллекцией раритетного японского фарфора, до которой вчера не добралась. Вон она, под стеклянным кубом. Трогательные невесомые статуэтки смотрят на меня с испугом.

Свирепо подхожу к новой жертве, заношу бутылку…

Ба-бах!

Бронебойная защита выдерживает, а мой снаряд разлетается.

– Мама? – слышу испуганный голос за спиной.

– Что ты тут такое творишь?

Дочечка примчалась раньше, чем я рассчитывала. 

– Вы что, поругались? – смотрит на меня, своими большими голубыми глазищами.

Отцовыми. Хлопает ресницами так что впору ветру подняться.

Лина у нас красавица. 

У нас.

Где те “мы”?

Вертит головой. Присвистывает.

– Это все ты ведь, да? Одна?

– Нет, дочур, вечеринку устроила, – саркастично улыбаюсь, – в честь тридцатилетия знакомства.

Ее присутствие действует отрезвляюще.

Я чувствую, как груда разломанных кирпичей, которой я была несколько минут назад, собирается в круглую устойчивую башню.

Я – мать.

Егор несколько раз меня упрекнул в истеричности. Можно подумать, что это мой обычный способ реагировать на проблемы. Но нет. Я не устраивала ему скандалов с порога, как можно подумать, опираясь на его слова мне.

С таким мужем устраивать безобразные сцены и не бояться отката может только безумная. 

Это сейчас мне нечего терять.

– Иди сюда, девочка.

Обнимаю Полину.

Она испуганно жмется, шмыгая носом.

– У вас нездоровая фигня, ма! – сообщает Лина. – Думала, увижу тебя, успокоюсь… но… тут вообще лютый кринж!

Кринж.

Слегка морщусь. Ох уж этот уродливый молодежный сленг. Но в нынешней ситуации он не хуже всего остального. 

– Мам, не молчи. Говори. Что случилось?

Отстраняется, трясет за плечи, с тревогой вглядываясь в лицо.

“Свою трагическую историю придержи при себе. Иначе пожалеешь. Возможно мы даже все об этом пожалеем”. 

Я словно наяву слышу холодный, жестокий голос. 

Егор сошел с ума. Это не может быть нашей с ним правдой. 

Он ведь любил меня. Любил.

Я засыпала у него на руках, утомленная ласками. 

Просыпалась под его нежным взглядом.

Почему? Как? Тот мужчина не мог ударить меня по лицу. Изменить. Обозвать. Угрожать чем-то страшным и пока неизвестным.

– Мама! – Лина уже кричит.

– Папа ведь живой, правда? С ним ничего не случилось?

Выдыхаю, понимая, что по щеке прокатилась слезинка. 

Так, возьми себя в руки, Анастасия.

“Можешь сказать, что мы разъехались”, – подсказывает голос мужа в моей голове.

– Мы с папой расходимся, – стараюсь говорить спокойно, но бардак вокруг кричит за меня.

– Праздника не будет, доча. До серебряной свадьбы мы не дотянули.

– Что? – Лина округляет глаза. – Но… вчера он сказал, все в силе. 

– Как? О чем он так сказал? 

– О банкете, — недоуменно отвечает Лина, – может, ты его не так поняла? 

– О каком банкете? – запускаю руки в волосы, чувствуя, что не вывожу уже накала этого всего абсурда.

– Ты покрасилась к празднику, – оживляется дочь, отпуская мои плечи, – платиновая блондинка теперь! Тебе очень идет, ма! И вовсе не как седина.

Точно, я была не уверена, что стоит рисковать и вместо того, чтобы маскировать седые волосы просто взять и решить проблему кардинально. Побелеть полностью. 

– Так что с банкетом? – в горле пересыхает.

– Ну, когда я созвонилась с па, сказала, что за тебя волнуюсь. И что пораньше приеду до праздника…

Она останавливается, вспоминая разговор с Егором.

– И? Что? – теперь уже я дергаю дочь за руку.

– Он сказал еще так будто припоминал: а-а-а, праздника… да, точно. Я еще пошутила, типа: а ты забыл, или все отменили. И он мне ответил, что мол глупости, все в силе. 

Вот это да!

– Видишь, мам, – убежденно заявляет Лина, – это ты папу не так поняла. У вас и праздник будет. 

– Не будет! – резко бросаю ей в лицо. — Ничего не будет, Полина, папа ушел от меня. И я должна в течение трех дней отсюда съехать.

– А с кабинетом что? – решается спросить Лина. – Мне показалось, или ты разбила бутылку. Кстати, воняет ужасно. 

– Не показалось, – вздыхаю. Выполнить приказ строгого монстра Егорушки уже не получится. Да и не хотелось особо. Мне решать, как доносить информацию ребенку, в воспитании которого я обошлась без нянь и гувернанток. Сама, все сама, образцовая мать. 

– Он пришел, сказал, что я ему надоела и он уходит к другой. 

Лина прикрывает открытый в ужасе рот ладонью.

– Наверное, я должна была донести эту информацию до тебя как-то более… бережно. 

– Ты кабинет папе разнесла, – бормочет Лина, – так что со мной ты и правда более бережно обошлась.

– А это, – я кивнула на поверженную плазму, – я сделала уже когда вернулась домой с катка. Где узнала от тети Тамары, с кем теперь будет твой папа. 

– От тети Тамары? Неееет! – Лина отшатывается. – Верчик? У нее все-таки получилось? 

Осознание приходит сразу. Мои чувства обострены до предела, и я уже готова поверить в любой абсурд.

– Ты что, тоже в курсе? – уточняю на всякий случай. 

Но ответ можно прочесть на лице моей девочки. Я знаю своего ребенка и умею распознавать, что она чувствует.

– Мам, – вздыхает, – Верчик влюблена в папу. Очень давно. Очень-очень. Помнишь, когда дядя Толя их бросил?

Киваю.

Я тогда бросилась поддерживать подругу с удвоенной силой.

Возможно, есть вина Анатолия в том, что Тамара приобрела свой страшный диагноз. Толик ей изменял. Неоднократно. Тот еще ходок. 

Томка узнала о том, что ее муженек коллекционирует постельные победы, за два года до болезни. И даже мне не сказала. Он скрывала этот дурно пахнущий пакет с мусором, не желая выносить из избы. 

Вся эта отвратительная правда выяснилась, уже когда Тамаре диагностировали онкологию и Толик сбежал.

Тогда Томка мне обо всем и рассказала. Оптом. Одна новость другой хуже.

Это было десять лет назад. Тише четырнадцать, Лине нет и десяти. 

Услышав о кобелиных наклонностях Толика, я испытала облегчение за свой брак. Поблагодарила небеса, что замужем за верным, надежным человеком.

Да, порой он сухарь, который прячет свои мысли под замок. Скуп на ласку даже детям. Но так бывает не всегда. 

Только я знаю, какой Егор нежный на самом деле и какой он страстный, когда мы наедине.

Ох.

Вот и переоценила незыблемость своего семейного гнездышка.

Егор, узнав, в какую ситуацию попала Тамара, предложил помощь. В частности, поинтересовался, требуется ли мужской разговор с Анатолием. В образовательных и воспитательных целях последнего.

Томка сказала, что вряд ли Егор согласится сделать ее бывшему пересадку головного мозга.

Верчик, старшая из детей, тяжелее всего переживала развал семьи.

И она с маминым мнением оставить как есть была не согласна.

Настолько, что выяснила новый адрес папы и помчалась к нему. В пригород, где он жил у своей актуальной пассии.

Тамара, когда это произошло, была у нас. И Егор как раз находился дома. Дочь отправила сообщение: мол, не волнуйся, мама, но я должна все ему сказать. 

На Томку тогда смотреть страшно было. Ее и так серо-зеленое лицо посинело, она пыталась дозвониться до Верчика, уговорить, чтобы та не маялась дурью и вернулась домой.

Но девчонка не брала трубку.

И Егор, узнав, в чем дело, велел ей собираться.

Они поехали искать Верчика.

Я же осталась дома. У Тихона как раз был возраст подросткового безумия, и у нас намечался очередной конфликт. Боялась, что он просто убежит куда-нибудь, если оба родителя уедут.

Егор пробурчал что-то вроде  “мать-наседка, сопли вытираем”. Но не настаивал на моем присутствии.

Зато Лина напросилась с ними.

– Мам! – дочкин голос доносится издалека, возвращая из прошлого.

– Да, Лина, помню, как ты уговорила папу взять тебя с собой. И вы поехали искать Верчика.

Говорю и снова переношусь десять лет назад.

Егор и Лина вернулись незадолго до полуночи, дочку я отправила в кровать, а на мужа напала с расспросами.

Отвечал он неохотно.

Тамара мне потом куда подробнее и в красках рассказала, что мой супруг – рыцарь в блестящих доспехах.

Они догнали Верчика, когда она уже успела навестить родителя и рыдала, сидя в сугробе во дворе дома его любовницы.А та стояла на крыльце и поливала девчонку матами, требуя уйти и не беспокоить их с Анатолием. 

Прибывшим Егору и Тамаре она объявила, что девка не умеет общаться и нагрубила своему отцу, дескать, видно некачественное мамкино воспитание. И неудивительно, что такую гнилую женщину боженька наказал по делу.

Егор молча отодвинул хабалку, зашел в дом и по его собственному выражению “провел воспитательную беседу”.

Анатолий после этого разговора в семью не вернулся, да его там и не ждал никто. Но его злорадная пассия с той поры перестала названивать Тамаре. А на счет ежемесячно начали поступать алименты. И не со смешной “белой” зарплаты, которую Толик подсуетился и организовал ради развода. А сумма, претендующая на определение “содержание”.

– Папа не только разобрался с Толиком-ноликом, – тихо говорит Лина, – он и с Верчиком поговорил о том, что если ее отец ган… нехороший человек, то это не значит, будто дети в чем-то виноваты.

– Ему бы сейчас это и вам с Тишей сказать, – замечаю растерянно, – так что, у них это давно что ли? Веронике же было тогда семнадцать.

– И она в него влюбилась по уши, – режет правду-матку Лина.

– А папа об этом знал? 

Кивает, и я с ужасом понимаю, что многого не знаю о собственном семействе! 

– У них как-то даже скандал был с тетей Томой.

– Вот скажи, почему ты об этом в курсе, а я – нет? 

Лина морщит носик.

– Воняет тут у тебя, мамуль, пойдем в другое место, а? Или ты всю квартиру разбарабанила? 

– Только эту часть, – нетерпеливо машу на нее, – не переводи тему! Почему ты знала об этой любовной драме? Когда у них был скандал? 

– Пять лет назад, – Лина пятится, вытаскивая меня из кабинета, – мамуль, реально я сейчас словлю похмелье с этого спиртового амбре.

Мы проходим в гостиную, Лина плюхается на диван.

– Мам, ну ты не знала, и ладно. Это сейчас ничего не значит. Верчик ему призналась в любви. И попыталась… ну… ты понимаешь. И тете Томе наврала, будто у них что-то было. А я… я подслушала. Тетя Тома сюда приехала, ты была в своей типографии как раз. Но тогда у них ничего не было.

Я стону, потом рычу.

Надо же быть такой слепой дурой.

– Мамуль, – выдает дочь, – тебе нельзя опускать руки. В тот раз у нее ничего не вышло, и сейчас не получится. Ты должна бороться за своего мужа! Уверена, он просто ее пожалел!

Тридцать лет назад

– Ого как ты катаешься! Тренировалась раньше? 

У меня первое свидание с пареньком Толей. Мы учимся на одном курсе, но в разных группах.

Нам по двадцать. Между нами ничего не было, даже за руки не держались. Хотя он явно был не против.  Я присматривалась.

Томка меня от этого свидания отговаривала, говоря, что морда лица у этого Толи какая-то… не внушающая доверия. Такой попользуется и выбросит.

И ведь права в итоге оказалась. Но видимо, чтобы удостовериться в своей проницательности, сама начала с ним встречаться и выскочила замуж еще на последнем курсе института.

А тогда… тогда он еще ничейный. 

Улыбаюсь ему кокетливо:

– Ага, в детстве мама на коньки ставила, я даже занималась почти пять лет.

– Зря бросила, – вздыхает Толик, даже не разобравшись, что там на самом деле было.

– Почему думаешь, что бросила? – интересуюсь для порядка.

– Ну ты же сейчас не на Олимпиаде, – резонно замечает парень, – значит бросила. 

Вот так. Его интересует лишь конечный результат. Интересно, мужчины все такие?

У меня еще ни одного не было. Я старательная девочка с комплексом отличницы. 

Чтобы мама похвалила, а папа меня заметил и гордился, что у него дочь, а не горячо ожидаемый вместо меня сын, готова быть, а не казаться.

И по-настоящему предана учебе и тому, чтобы “стать человеком”.

Хоть папа и бросил презрительно, когда я закончила школу с медалью и легко поступила на бюджет:

– Толку-то. Выскочишь замуж, может даже не доучишься. У вас только мальчики на уме. Хотя… какой там ум.

Мой папа – шовинист.

– А ты часто стоишь на льду? – спрашиваю у Толи, чтобы не думать о папе и обидном.

Парень неплохо держится и даже сумел отъехать от бортика.

– Да так, в школе играл в хоккей, научился, – пожимает плечами.

– Жаль, что бросил, – притворно вздыхаю, – сейчас бы петлял вокруг с золотой шайбой в зубах.

Почему он так раздражает?

Меня целый мальчик на свидание пригласил. Не то, чтобы до него никто не звал, просто я отказывалась. Ведь мне надо доказать папе, что я не просто девочка, готовая забеременеть чуть ли не за партой. Он ведь как-то так представляет себе студенческие годы.

Надо сказать, у него есть кое-какие основания.

Я родилась, когда маме было девятнадцать, и она как раз институт и не закончила.

Сначала взяла академический отпуск, потом перевелась на заочное.

Да так все и зависло, потому что родился мой брат.

Вот он-то был тем, кого папа очень ждал.

Во время одной из родительских ссор я узнала, что папа не ушел из семьи и не развелся с мамой только потому, что у него тут теперь есть сын. Мужик. Наследник.

И нет, я не из дворянской семьи, и моя девичья фамилия не Шереметева. И даже не Трубецкая. По отцу я Анастасия Игнатьевна Игнатова. 

Но слово “наследник” для мужчин любого социального положения и уровня достатка – очень важный триггер.

Про меня же после рождения брата говорили так: “Сначала нянька, потом лялька”.

Толик кажется мне такой же лялькой. 

– У тебя есть старшая сестра? – интересуюсь, чтобы подтвердить догадку.

– Да, – удивленно кивает, – ты это к чему? Уже к семье моей подбираешься?

– Нет, сверяюсь, – мне становится рядом с ним душно, хоть мы и на  уличном городском катке.

Народу тут немного, будни, середина дня.

Сначала я считала, нам повезло.

Но Толик действует на нервы, даже ничего не говоря.

Перед тем как, мы зашли на каток, он купил нам по пирожку и дрянной растворимый кофе со вкусом бумаги, в картонном стаканчике. 

Теперь остатки своего пирожка он выгоняет языком из-под губы.

И это меня тоже раздражает.

Оглядываюсь.

Мимо чинненько проезжает парочка, держась за руки. 

Следом еще одна. Рука парня чуть ниже талии партнерши, а она обхватывает его плечи.

– Я тоже не прочь так помацаться, – многозначительно смотрит на меня Толик.

Эти слова запускают меня как стрелу из тетивы, на середину катка.

Как хорошо, что мы на льду, и можно сбежать, не потеряв при этом лицо.

Я не просто качусь. Лечу, наслаждаясь движением, свободой и своим устойчивым положением на коньках.

Но недолго.

Что-то большое и стремительное врезается и сбивает с ног.

Ахнув, падаю на лед, а это большое – сверху.

– Девушка! – слышу приятный баритон. – Я вас не раздавил?

Меня поднимают и начинают отряхивать от ледяной крошки.

Недоуменно хлопаю глазами.

– Эй, снегурочка моя, ты там живая?

Проморгавшись, вижу улыбающееся симпатичное лицо.

Это не парень – молодой мужчина. Явно старше меня и Толика. 

Модная трехдневная щетина, темные взъерошенные волосы. 

В нос ударяет запах его парфюма и кофе.

– Как зовут тебя, Снегурочка? – спрашивает сбивший меня незнакомец.

– Ася… Анастасия, – мой голос больше похож на писк.

– А меня – Егор, – представляется он, не сводя с меня взгляда, в котором я тону,  – и мне кажется, наша встреча – это судьба.

– Злодейка? – вырывается у меня. 

– Судьба-то? Не уверен!

Он придерживает за плечи, хотя я никуда не падаю.

– Я бы сказал, наоборот, добрая и внимательная к моим потребностям судьба, – продолжает Егор, – бросила мне под ноги прекрасную Снегурочку.

– Так уж и под ноги, – фыркаю, изображая недовольство, но сама едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

– Пардон, – соглашается мой внезапный знакомый, – столкнула нас вместе. Так лучше? 

Киваю, с любопытством рассматривая его. Взрослый, интересный мужчина. Сколько ему? На вид лет двадцать пять. Уже самостоятельный и наверняка работает.

– Действительно, от удара я стал косноязычным, – говорит он, – это я у твоих ног, волшебная Анастасия. 

– Эй, молодые люди, вы двигаться собираетесь? – слышится недовольный голос. – Мы на катке, а не в кафе!

Вздрагиваю, понимая, что мы мешаем кататься остальным. А еще… я ведь не одна сюда пришла!

– Логично, – его улыбка только становится шире, – но кафе я за такое эпичное падение не отделаюсь. С меня ужин в ресторане.

Берет меня за руку и легко тянет за собой. Мы вместе скользим по льду.

– Эй, руки от моей бабы убрал! – к нам ковыляет Толик. И падает.

Видимо, хоккейная юность подзабылась. Или я была его клюшкой, без которой он не способен сохранять устойчивое положение.

– Хм, приятель, не поверишь, но я не вижу на этом катке ни одной бабы, – Егор улыбается, но в его голосе я слышу холодные нотки. 

Толик поднимается, глядя на моего спутника исподлобья.

Его взгляд становится оценивающим, скользит по четкой линии скул,острой, как опасная бритва, каменному подбородку, широким плечам. 

Зрачки Толика расширяются, он видит перед собой хищника, которого не скрыть за обаятельной улыбкой.

– Ты как? – уточняет у меня. – Не в претензии?

– Нет, Толя, – киваю ему смущенно, – ты извини…

– Мы с Асенькой давно не виделись и вот сейчас встретились, – говорит деловито Егор.

– Я понял, – Толик сглатывает, – да у меня самого дела наметились, пока, Ася.

Чувствую себя неловко. 

Вот так, прийти на каток с одним, а уйти с первым встречным.

– Что тебя беспокоит? – он наклоняется ко мне. – Я рушу твои планы?

– Нет, – мотаю головой и честно признаюсь, – думаю о том, может ли хорошая девочка соглашаться на… такую авантюру.

– Снимаю с тебя всю ответственность, – заявляет Егор, – просто доверься. Я же тебя не в свое логово тащу, а в хороший ресторан. 

Понимаю, что это нерационально.

И я так раньше никогда не делала. 

Даже мысли подобной не допускала. Я ведь не легкомысленная? Нет, это не про меня.

Но мне ужасно хочется послушать его и снять с себя ответственность за этот вечер.

А еще… еще при мысли, что я поблагодарю его за приглашение и откажусь, он просто уйдет и я никогда его не увижу… И в тот момент мне это кажется катастрофой.

– Мам, ты что, чемодан собираешь? – Лина подходит ко мне, решительно хватает стопку белья, которую я примеряла к чемоданному нутру.

– Раз ты все знаешь, смысла нет притворяться, – пожимаю плечами, – папа дал мне три дня, так что послезавтра я съезжаю. Надо собрать вещи и вызвать клининг.

– Клининг? – округляет глазенки.

– Конечно. В кабинете прибрать. Хотя… пусть это будет проблемой Вероники.

– Мама, нельзя сдаваться! – заводит прежнюю песнь Лина. – Папа ясно сказал, что праздник не отменяется. А значит это шанс спасти нашу семью! Он оставляет тебе запасной путь! Открытую дверь!

– Нет нашей семьи, доча, – грустно улыбаюсь и чмокаю глупышку в макушку, с этой странной информацией по поводу нашего юбилея разберусь потом, сейчас нет сил, – ты ж представь, что я за дура слепошарая, если за столько лет проглядела целую трагедию. Верчик десять лет как вешается на моего мужа, а в курсе все, кроме меня. Скажи, ведь и Тихон знал?

– Это тебе лучше у него спросить, – тихо говорит Полина, – не хочу плести интриги.

– Значит, и он, – вздыхаю, – так что, не останавливай меня. Я получаю что заслужила. За свою доверчивость и ограниченность.

– Отвлекись от страданий, мам! – теперь дочка почти кричит. – На работу вот сходи. Встряхнись. А потом вернись и разбери вещи. Ты никуда не должна уходить. Это твой дом! Мы тут выросли с Тишем. Праздники отмечали, и это было лучше всяких рестиков.

– Мне сегодня не надо на работу, – продолжаю кидать вещи в чемодан, – у меня же вчера была важная дата. Предупредила всех, что отдыхаю. С любимым мужем.

Как гадко. 

Вчера у меня выбили почву из-под ног. И я пока не придумала, на что встать и опереться.

– Хочу уйти отсюда поскорее, не дожидаясь трех дней, – говорю это вслух, не глядя на дочь.

– Ты эгоистка! – в глазах Лины блестят злые слезы. – Ах, тебе плохо, он тебя предал, изменил, обманул. Только свои страдания и видишь! И так всегда! Всегда!

Смотрит на меня с обидой.

Я задыхаюсь от ее несправедливых слов.

– Полина! Это я эгоистка? Твой отец пришел в наш юбилей, когда я приготовила праздничный стол и сказал, что ему все обрыдло. А потом собрался и ушел! Велев мне убираться из дома.

– Он так и сказал: “Убирайся?” 

Лина надвигается. Я на всякий случай придвигаю к себе чемодан, чтобы не отобрала. 

– Формулировка была другая,  – признаю, желая ее успокоить. Странное дело, когда Лина истерит, я сама становлюсь спокойнее. У меня будто нет права раскисать, я должна тут же бросаться на спасение своего цыпленочка.

– Он ведь, наверное, сказал что ты можешь съехать в наш дом? – Лина требует ответа и я киваю.

– Папа ведь главное тебе донес: ему обрыдло! Значит, все заколебало! Это был крик о помощи, мам! Наш папа не какой-то козел! Я сегодня весь день об этом думала, пока мы по комнатам своим сидели. Ты тут себя жалела, а я в интернете читала про ваш развод…

– Что читала? – не понимаю я. – Про наш развод уже где-то написали?

– Нет, – раздраженно мотает головой, – просто про развод в старом… зрелом возрасте. Почему все происходит. Мужчинам сложно говорить, мам. Вот ты часто с ним говорила? 

– Пыталась, – устало вздыхаю и принимаюсь за другой чемодан, – и совместные активности организовывать пыталась, и ужины. И разговоры. Чтобы легче было свыкнуться со своей… зрелостью.  Я ведь боялась, Лин, что мы уже не такие как раньше. Что у папы от этого может начаться депрессия, и что во мне он женщину видеть перестанет. Ту женщину, с которой тридцать лет назад на катке познакомился. Знаешь, присказка такая есть: не так страшно быть дедушкой, как спать с бабушкой.

Лина кривится.

Терпи, дочечка, сама меня на откровенность вытащила.

– Но как видишь, это не сработало.

– И все же, ты спросила, что ему обрыдло? – не отстает упрямая девчонка.

– Я! Я ему надоела до чертиков, потому что он с утра видел мое стареющее лицо и вспоминал, что сам не молодеет!

– Да что себя все сводишь, – говорит Лина с таким выражением, словно у нее зубы болят, и в этот момент она становится ужасно похожей на своего отца, – придется все взять  в свои руки.

– Не запачкайся только, – ворчу я, продолжая собирать вещи.

Лина выходит из комнаты, оставляя меня в покое. 

Я же все время натыкаюсь на воспоминания.

Здесь все дышит нашими совместными днями и ночами.

Не замечаю, как начинаю всхлипывать, а потом и подвывать. Нахожу себя через некоторое время, уткнувшейся носом в старую домашнюю рубашку Егора. Она свалилась на меня с верхней полки, когда я доставала коробку с обувью.

Не в силах бороться с собой, сворачиваюсь клубком на кровати с этой рубашкой, к чемодану спиной. Реву, а после и засыпаю. Ночь-то выдалась странная и нельзя сказать, что я отдохнула.

Будит меня трель телефонного звонка.

Подскакиваю, пытаясь понять, где я и что происходит. В комнате темно.

С работы звонят?

Хватаю трубку, заполошенно кричу:

– Алло!

– Что я тебе говорил, Ася? – зловеще спрашивает Егор. Егор. Почему бы ему не оставить меня в покое? Сутки, как бросил, а все названивает.

– Когда? – не соображаю спросонок.

– Не юродствуй. Я сказал тебе – не настраивать детей против меня, так?

Молчу. Полина не зря сказала, что надо брать дело в свои руки. Значит, не сидела на месте. Позвонила ему, или…

– Ты пожалеешь об этом, Ася, – голос у Егора ледяной, – не знаю, что ты наплела Полине, но она пошла по твоим стопам и устроила Веронике истерику.

– Ох, – шепчу я, а потом понимаю, что и это не дает ему права на меня изливать свою желчь.

– Егор, – стараюсь говорить спокойно и уверенно, – наши дети уже не маленькие и в состоянии сами составить мнение о ситуации. Почему меня должна беспокоить участь твоей Вероники?

– Прибереги свой королевский тон для другого случая, – рычит Егор, – Вероника в больнице, ей нельзя нервничать в ее состоянии. 

– В ее состоянии? – глупо переспрашиваю его. 

Только начинаешь считать, что у жизни кончились гадкие сюрпризы, как она доказывает, что у нее их еще полно.

– Все настолько… банально? – потрясенно шепчу в трубку. – Вот прям так? Старая жена и беременная молодая любовница?

Полина, дочь Анастасии и Егора

Полина возвращается за полночь. На лице – маска скорби, глаза раскидывают молнии.

Сейчас она мне кажется подростком. Я ее такой видела в пятнадцать, когда Егор не пустил дочь на свидание с мальчиком, которого он счел неблагонадежным.

“Не наш кандидат, нечего на него тратить время”.

– Ничего не говори! – предупреждает Лина. А теперь она похожа на папеньку. Он тут, передо мной, угадывается в линии сжатого подбородка, прищуренных глазах, манере разрубать воздух ладонью.

– Вы оба облажались. Оба! 

Полина скрывается в своей комнате.

Несусь за ней, но дверь закрывается перед моим носом.

– А ты не облажалась, дорогая? – беспомощно кричу, дергая ручку. – Я просила тебя не говорить с отцом. Предупреждала, что ему это не понравится. 

– Я и не с ним говорила, – фыркает Лина, – а с Верчиком. Она сегодня была на работе.

– На работе? Какая ж умница! – не могу сдержать сарказма. – У нее мужик богатый, ребенок на подходе, а она работает!

– Тебе сейчас о себе надо думать, мама, а не о других! – голос звучит сердито. 

– Лина, ты ведь знаешь, что я могу открыть эту дверь, правда? – спрашиваю устало.

Понимаю, что она чувствует. Пусть ей  двадцать, и она вполне серьезная. разумная девушка, студентка-отличница. Но сейчас Лина – ребенок, у которого разводятся родители. Ей надо пройти все стадии принятия потери. 

Сейчас, правда, у нашей малышки слились воедино отрицание, гнев и торг. Да и бывает ли вообще у живых людей правильное проживание горя по классике?

Так чтобы можно было шкалу проследить: вот пять минут назад закончилось отрицание и мы приступили к чистому гневу, через десять часов у нас ожидается торг.

Не бывает же так?

Прислоняюсь к двери спиной и вздыхаю.

Понимая всю катастрофичность ситуации, ничего не могу сделать со своим любопытством.

Бабским, а не материнским любопытством.

Что сказала Лина любовнице Егора? Какое лицо было у Верчика-перчика, когда она поняла – легко и просто не получится и за моего мужа спрятаться не выйдет? 

И что не у всех отцов детность – временное состояние.

Егор, каким бы он ни был – отец. И сейчас его гнев против Лины отцовский.

Чувствую легкое злорадство. 

А потом оно сменяется новой волной боли.

В том-то и дело, что Егор отец, и отец хороший. А теперь у него появится новая лялька. У Верчика не выкидыш, а просто небольшой стресс. И то хорошо. Как бы мне ни было паршиво, я не хочу, чтобы моя дочь была виновата в потере ребенка… ребенка Егора. Он ей этого не простит, да и Лина, когда в себя придет, тоже слишком такое будет переживать. 

Сползаю по двери спиной, потерянно хватаясь за голову.

Щелчок замка.

Дверь открывается и я чуть не падаю внутрь комнаты.

– Снова себя жалеешь? – спрашивает дочь, которая мне еще с утра вроде как сочувствовала. – Иди спать, мама. 

– Лина, – отвечаю лишенным жизни голосом, – я только вчера узнала, что мой муж мне систематически изменял с дочерью лучшей подруги. А  с каждым часом выясняются все новые, интересные и пикантные подробности. Как например ее многолетняя любовь и свежая беременность. Дай мне хоть немного погоревать, прежде чем похоронить…

– Свою семью? – жестко спрашивает Полина, возвышаясь надо мной.

– Нет, – мотаю головой, – моя семья это не только ваш папа. Семья теперь – это я и вы, мои дети. А скоро еще и внук родится.

– Только вот папа всегда останется частью семьи, мам, – тихо произносит дочь, - он не из тех, кто теряет контроль над ситуацией, даже если завел новые отношения. И то что он ушел сам, не значит, что отпустит тебя. И ты это понимаешь.

– Зачем ты ездила к Веронике? – спрашиваю, чтобы не подхватывать спорную тему.

– Убедиться, что все не так серьезно и можно еще все отыграть назад, – она усаживается рядом.

– И как, убедилась?

Она хмыкает.

– А знаешь, Верчик изменилась. Стала более уверенной что ли. Я думала, она растеряется… ну не знаю… извинится передо мной. А она…

– Ни о чем не жалеет? – догадалась я.

– Да, – кивает дочь, – это меня выбесило. И я толкнула эту наглую тварь. Так, что она спиной на стенку налетела. 

Внутри меня все холодеет. Это не просто вербальная агрессия.

– Что ж ты наделала! – шепчу я. – Тебя же могут привлечь за это. Обвинение выдвинуть.

– Пусть попробует! – фыркает дочь. – Это ты сдалась. А я нет. Папочке стоит подумать, стоит ли оно того.

– Ты видела его? – осторожно интересуюсь.

Кивает.

– Примчался сразу, быстрее “Скорой”. Злющий. Отправил домой, сказал что мы завтра поговорим, а пока чтоб не дергалась. 

– И где ж ты все это время была?

– Гуляла. Просто гуляла. Пешком дошла до парка, где мы всей семьей раньше…

Голос дочери прерывается. Она плачет.

Что же ты наделал, Егор?

Обнимаемся и рыдаем вместе. Успеваю поругать себя за незрелое поведение. 

– Это фиаско, братан, – бормочет Лина мемную фразочку из интернета. Не спорю, фиаско.

Расходимся спать. Перед этим беру с дочечки клятвенное обещание, что она больше на кинется спасать наш брак. По крайней мере до утра.

Ворочаюсь, но засыпаю. Утро начинаю с кофе и завтрака. 

Надо делать что-то обычное. 

Что-то нормальное.

И тогда жизнь продолжится. И все равно, что в прихожей два моих чемодана.

Это не должен быть третий день кошмара. Я приду в себя и смогу наладить жизнь без Егора. И в дом не поеду, новая жизнь – значит на моей территории. 

Сниму квартиру а потом… потом может получится купить. Много ли мне надо одной? Да и я не бедная, есть кое-что на счету, и бизнес свой, опять же.

Немного приободряюсь, зову дочку завтракать.

Она сонная, глаза чуть припухли. 

– О, ты круассанов напекла? – удивляется так, будто я через огненный обруч прыгнула, а не сообразила легкую выпечку из замороженного теста.

– Что будет дальше, мам? – спрашивает испуганно, когда мы пьем кофе.

Пожимаю плечами.

– Мне надо выяснить у твоего папы, что он имел в виду под тем, что банкет состоится. Или не надо… заказ мы через его фирму размещали. Ему и отменять. Или может он другой повод для праздника придумает.

Лина подливает молоко в кофе, я пью черный. Горький, как моя печаль.

– Ну и мне надо придумать, куда съехать, сегодня поищу квартиру.

– А я? Что со мной? – в голосе напряжение. 

– У тебя тут своя комната, – улыбаюсь ободряюще, но боюсь, выходит жалко, – это мы Тишину в гостевую спальню переделали, как он стал совсем взрослым. 

У нас пять комнат: гостиная, пострадавший от моей ненависти кабинет, супружеская спальня, теперь нагоняющая ужас, комната Лины и гостевая спальня. Где, впрочем, только Тихон с Агатой и останавливаются. Когда гостей ожидается побольше, их размещают в доме.

– Все теперь не так, – шепчет Лина, – мамочка, папа вчера был очень зол на меня. Он… я думала, что ударит.

– Но не ударил же? – встревоженно подхватываюсь.

– Нет. Но так он на меня никогда не смотрел, мам. Верчик его околдовала.

– Лина! – возмущенно машу на нее руками. – Ты взрослая, разумная девушка. Если Вероника и околдовала твоего отца, так только своей молодостью и влюбленным наивным взглядом.

– Ты ее не видела. Там теперь нет никакого наивного взгляда.

Лина вздыхает.

– Но да, ты права. Папа наверняка нашел в ней то, что потерял в тебе.

– Что? – во мне нарастает возмущение. Его прерывает трель звонка. 

– Кого еще принесло? – вырывается у меня. Я не хочу никого видеть. Не жду никаких хороших или хотя бы нейтральных гостей. 

Особенно меня страшит возможная встреча с Егором. Я к ней пока не готова.

На негнущихся ногах подхожу к двери, заглядываю в глазок.

Там – букет алых роз.

Меня начинает трясти. Так обычно Егор приходил в гости… давно. В позапрошлой жизни.

Это галлюцинация?

Почти не соображая, открываю.