Развод с драконом, или Замок для попаданки

— Рита, Риточка, что же ты со мной творишь, — Данил провёл рукой вдоль моей талии, не касаясь алого платья, его пальцы чуть дрожали, а в глазах горело желание.

Желание сорвать это облегающее, непозволительно короткое платье. Платье, которое он сам выбрал и которое сейчас, видимо, ненавидел за то, что на меня будут смотреть другие мужчины. Сегодня была очень важная встреча деловых партнёров, на которой я должна присутствовать красивой куклой.

Муж неожиданно сжал пальцами мой подбородок, сминая губами мои губы. Поцелуй был резкий, в нём было наказание за платье, за взгляды, которые я ещё даже не успела поймать.

— Данил... — вырвалось у меня в короткой передышке.

Он оторвался, дыхание горячее и неровное. В его глазах плескалось тёмное удовольствие от моего смятения. Оттого, что он может так владеть мной.

— Прости, дорогая, — прошептал Данил, но в этом шёпоте не было ни капли раскаяния. Только владение. — Не могу сдержаться, когда ты в таком платье. Хочу-у… — сорвалось с его губ.

Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. За тонкой стенкой гардеробной гудели голоса важных партнеров, звенели бокалы.

— Идем, — сказал он ровным, бесстрастным деловым тоном, который заставлял сжиматься сердце. — Улыбайся, солнышко. Ты же моя счастливая жена.

Лица сменялись одно за другим. Данил перебрасывался вежливыми фразами с меценатами, будущими партнёрами, а я стояла рядом и улыбалась.

— Станислав Викторович, мы договорились? — Данил повысил голос, сильнее сжав мою талию, заметив, что старик напротив не отводит взгляда от моего декольте.

— Извините меня, выйду на балкон, подышу, — убирая с талии тяжёлую руку мужа, вежливо улыбнулась мужчинам. — Душно.

Данил кивнул, но его глаза – темные, как глубокий колодец – на миг впились в меня.

 — Пять минут, Риточка. Не заставляй меня волноваться.

— Пять минут, – автоматически повторила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Мне хотелось развернуться и бежать, бежать не в сторону балкона, а прочь из здания, из этого города, из жизни Данила. Когда он изменился? Когда мой Даня, смешной и неловкий, с вечно растрёпанными волосами, превратился в этого холодного, отточенного Данила, для которого я стала лишь частью имиджа? Деньги, большие деньги, лишили его сна, его заливистого смеха, а скоро, я чувствовала, лишат и жены. Я больше не могла дышать в этой вакуумной упаковке. Я хотела только одного — развода.

Балкон старинного особняка оказался каменным карманом, затянутым прохладной дымкой.

Я прислонилась к холодным перилам и закрыла глаза, позволяя вечернему воздуху наполнить легкие. Это был первый свободный вдох за весь вечер.

И в этот миг за спиной раздались шаги... Я узнала эту походку еще до того, как обернулась.

— Руслан, — прошептала я и поморщилась.

Вот кого я не хотела сейчас видеть больше мужа, так нашего делового партнёра, соучредителя, что давно не даёт мне спокойной жизни, всячески оказывая знаки внимания.

Он стоял в дверном проеме, загораживая свет из зала. Его взгляд, который я старательно избегала, пылал той же нездоровой, удушающей страстью.

— Рита. Наконец-то ты одна, – его голос звучал хрипло.

Сердце, только что начавшее биться ровно, снова рухнуло куда-то в область острых каблуков.

— Руслан, пожалуйста, — я сделала шаг вдоль перил, пытаясь увеличить дистанцию. — Я просто вышла подышать. Вернись внутрь.

Но он уже делал свой шаг навстречу, и тесное пространство балкона съёжилось до размеров клетки.

— Я не могу! — вырвалось у него, и в этих словах слышалось настоящее отчаяние. — Каждый день видеть, как Данил тебя держит, как бесценную вещь и... недоступную. Он недостоин тебя, Рита! Я сойду с ума!

— А кто достоин? Ты? — холодно бросила я, пытаясь проскользнуть к спасительному прямоугольнику двери. — Очнись, Руслан. Я никогда тебя не полюблю.

Его рука, быстрая и неожиданно сильная, схватила мое запястье. Пальцы впились в кожу болезненно, по-звериному.

— Отпусти!

— Только один вечер... Один шанс... — Руслан тянулся ко мне, дыхание, обжигало щеку. Я отшатнулась, и спина больно ударилась о каменный выступ перил. Он прижался ко мне всем телом — тяжелым, чужим, пугающим. Я уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть.

И в этот миг густой, тёплый свет из зала вздрогнул и разорвался, очертив в дверном проёме высокий, знакомый силуэт.

 Руслан отпрянул, как будто его ударили током.

— Данил, это не то, что ты думаешь, она...

Движение Данила было отточенным и безжалостным, как удар кобры. Я даже не успела моргнуть. Глухой звук и белая вспышка боли. Щека вспыхнула огнём. Пощечина.

— Подонок! – заревел Руслан, и в его крике было столько накопленной злобы и бессилия. Он бросился на Данила, забыв обо всем на свете.

Они сцепились в мерзкий клубок из черного и серого, в рычании и сдавленных стонах. Оглушенная, прижатая к перилам, я пыталась просочиться вдоль стены, к свету, к спасению, к простой человеческой нормальности. И в этот миг чья-то спина — чья? Данила? Руслана? — с силой, вырвавшейся из борьбы, ударила меня в грудь.

Неожиданная пустота под ногами. Жестокий толчок в спину. Каменный край перил, скользящий по бедрам. Я не падала. Я переваливалась через него, как мешок, в тишину и темноту.

«Нет, – успела подумать я. — Только не это».

Я взмахнула рукой, инстинктивно, отчаянно. И увидела перекошенное лицо Данила. Он наклонился, его рука протянулась ко мне. Наши пальцы встретились на микроскопическое мгновение. Я почувствовала тепло его кожи.

А потом — лишь шелк. Мягкий, коварный, безжалостный шелк.

Данил не схватил мою руку. Его пальцы сомкнулись на красном шарфе, повязанном на моей шее. Резкая, душащая боль, и потом – свобода падения. Шарф остался у него. Длинная красная нить, связавшая меня с Данилом на долю секунды, а потом порвавшаяся.

Я не помнила удара. Не было ни страха, ни боли.

Был только резкий переход из падающей темноты в ярко освещённую комнату. Я парила под потолком.

Над бездыханным телом, распластавшимся на холодном каменном полу, возвышались три фигуры. Странные тени от плавающих в воздухе светящихся сфер прыгали по стенам. Двое мужчин, крепких и угрюмых, в потёртой одежде, послушно ждали команды от третьей — стройной, яркой, как тропическая птица, брюнетки в алом платье. Её лицо, искусно подкрашенное косметикой, было напряжено, а в глазах плясали отблески магического света.

— Поднимайте! И будьте аккуратнее, не оставьте синяков, — её голос, отточенный и властный, разрезал тяжёлую тишину комнаты.

Один из мужчин, помоложе, с испуганным лицом, опустился на колено и неуверенно приложил два пальца к бледной шее девушки. Возле её головы валялся опрокинутый глиняный кувшин, из которого медленно сочилась вода, окрашивая камень в тёмный цвет, и серебряный бокал, укатившийся в сторону.

— Госпожа Катрин, она... она не дышит, — прошептал мужчина, отдернув руку, будто обжёгшись.

— Как не дышит? — голос Катрин на миг потерял всю свою уверенность и осел, став почти обыденным. Она резко обернулась ко второму, более старшему мужчине. — Ты сколько снотворного влил в кувшин? Я говорила: несколько капель! Не может такого быть...

Не дожидаясь ответа, она сама опустилась рядом с телом, отбросив в сторону складки своего дорогого платья. Её рука, украшенная массивным перстнем, размахнулась и с резким, сухим звуком опустилась на бледную щеку несчастной.

Ау-у…

Жгучая, яркая вспышка боли пронзила пустоту, в которой я витала. Мне инстинктивно захотелось прижать ладонь к щеке, но не было ни ладони, ни щеки. Был лишь призрачный след ощущения. Где я? Что это? Кошмарный сон на грани комы после падения?

— Не угадала, — раздался рядом тихий, спокойный голос. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании, будто рождался из самой пустоты. — Ты же с балкона упала, разве не помнишь?

— Помню, — мысленно ответила я, и моё эфемерное существование, похожее на лёгкое облачко, колыхнулось от волнения.

— Погибла, — констатировал тот же голос без тени сожаления, будто сообщал о погоде. — Твой муж бледный, как полотно, убивался над тобой... да что толку. Несчастный случай.

Он говорил так буднично, а у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненный клубок. Слушая его, я не знала, что делать — плакать от ужаса осознания собственной смерти или от новой, призрачной боли, которую посылали непрекращающиеся удары той безумной женщины внизу. Она хлестала безответное тело снова и снова, а потом неожиданно всхлипнула — и рассмеялась. Это был леденящий душу, истеричный звук.

— Как же это не вовремя! Кузен будет вне себя. Он же имел виды на эту простушку, а вместо развода она получит место в родовом склепе.

— Госпожа, как же быть? Может, оставить как есть? — старший из мужчин поднял на неё испуганный, полный сомнения взгляд.

— Ну уж нет! — Катрин резко встала, отряхивая руки. — Пусть и мёртвая, но она доиграет свою роль. Далеко не понесём — в ближайшую свободную спальню. А позже... одного из гостей к ней подложим. Пусть лорд Вальдемар лучше злится на неверную супругу, чем страдает по отравленной жене.

Мужчины, обменявшись быстрыми взглядами, кивнули. Один из них, тот, что покрепче, поднял хрупкое тело на руки. Второй выглянул в тёмный коридор, осмотрелся и коротким кивком дал сигнал.

И я, будто привязанная невидимой нитью, невольно потянулась за этой мрачной процессией, плывя сквозь каменные стены как дым.

— Что тут вообще происходит? Куда я попала? — мысленно закидывала вопросами пустоту. — Я что, стала замковым привидением?

— Нет, не привидением, — ответил голос, в нём прозвучала усталость. — Ты вылетела из этого тела и ушла за грань, а я... я тебя привёл обратно. Теперь как-то нужно вернуть тебя внутрь, пока сердце ещё бьётся. Эти остолопы даже не заметили, что щёки девушки после пощёчин уже порозовели.

— Что ты за бред несёшь? — в удивлении я на мгновение замерла в воздухе, но невидимая сила мягко, но настойчиво потащила меня дальше, вслед за людьми. — Я Рита. Маргарита Калинина. Я жила на Земле, была замужем за Данилом, мне тридцать лет!

— Сложно спорить, ты права, — вздохнул голос. — Но и я прав. Слушай, сейчас я использую последние магические силы, чтобы впихнуть тебя в это тело, а потом... потом мне придётся уснуть.

— Нет, постой! Не «впихивай» и не «засыпай»! Поясни толком, что происходит?! — мысленно вскричала я, пытаясь вновь сопротивляться движению. Внизу Катрин с подручными уже входили в одну из дверей, за которой оказалась тёмная, просторная спальня.

— Бросайте сюда. Да обувь-то снимите, осторожнее! — приказывала госпожа Катрин, оглядываясь на дверь.

— А платье снимать? — поинтересовался мужчина, уже стаскивавший с девушки изящные шелковые туфельки.

— Не нужно, — брезгливо поморщилась она. — Стоит лишь расстегнуть пару верхних пуговиц. Достаточно.

Пока они возились с мелкими жемчужными пуговицами на лифе, голос рядом произнёс торопливо, будто силы его и вправду были на исходе:

— Ты и есть Маргарита из этого мира. Покинув своё тело когда-то, ты успела переродиться и пожить в другом мире — в теле Риты Калининой. А как только погибла там, я выхватил тебя с самой грани, до нового перерождения, и вернул обратно, сюда...

— Зачем? — вырвалось у меня, и в этом вопросе было больше изумления, чем страха.

— Если бы я этого не сделал, древний и благородный род драконов пресёкся бы... и я погиб бы вместе с ним. Это был единственный шанс всё исправить. И я справился, — в его тихом голосе скользнула слабая, но гордая нотка.

— А ты... кто?

— Хранитель твоего рода. Его дух, его последняя искра.

— Если ты не врёшь и всё так и есть... то я, получается, дракон? — меня охватило дикое любопытство.

— Да. Ты драконица. Слабенькая, правда. Даже не знаю, умеешь ли ты призывать свою вторую сущность... Магии в тебе — с кулачок. Но теперь... теперь пора использовать второй шанс. Ты главное — ничего не бойся. Как только наберусь сил, я найду тебя сам. Держись, Маргарита...

Его голос стал слабеть, растворяться. И прежде чем я успела что-то возразить или спросить, сильный, но не грубый толчок отправил меня в стремительный полёт — вниз, к тому бледному, неподвижному телу на кровати.

Я влетела в него, как влетают в ледяную воду. И тьма поглотила меня без остатка.

В сознание я возвращалась медленно, через толщу липкого, неприятного сна. Со стоном пыталась отгородиться от кошмарных образов — падения, алого шарфа, искажённого лица Данила. Инстинктивно я потянулась к теплу рядом, прижалась к знакомому, твёрдому боку, провела ладонью по груди... Пижама? Но Данил спит без пижамы...

Мысль ещё не успела оформиться, как в комнате вспыхнул резкий, режущий глаза свет. Послышался тяжёлый, гулкий топот нескольких пар сапог.

— Маргарита!

Грубый, низкий, грудной голос, незнакомый и полный такой ярости, что воздух зарядился ею, в одно мгновение разогнал остатки сна. Сердце в груди, чужой груди, бешено и глухо заколотилось, пытаясь вырваться наружу. Я не успела даже сесть, как грубые руки вцепились в мои плечи и с силой стащили с кровати на холодный каменный пол.

Не успев проснуться, оказалась на полу.

Я сделала вдох. В нос ударила волна чужеродных запахов: тяжёлые, пряные ночные духи смешались с кисловатым запахом пота и тонкой пылью с ковров.

— Вы что творите?! — возмутилась на такое хамство, всё ещё не придя в себя. Хриплый крик вырвался сам собой, когда я попыталась приподняться. Мир плыл и двоился.

— Это ты что творишь, Марго? — прошипел знакомый до боли голос прямо надо мной.

Я подняла голову. Сердце на мгновение остановилось, затерявшись между мирами.

— Данил… — имя сорвалось с губ само, как крик во сне.

Передо мной стоял он. Тот самый взгляд, та же ярость в скулах. Я машинально потянулась рукой, чтобы стереть морок, но мою кисть с силой сжали его пальцы.

— Даня…

— Даня?! Маргарита, приди в себя! — он дёрнул меня за руку, и этот резкий, грубый жест стал ключом. Пелена спала. Это был не Данил. Мужчина, сжимавший моё запястье, был выше, шире в плечах. Его черты, хотя и отмеченные гневом, были благороднее и старше. Лорд Вальдемар. Муж в этом кошмаре. Но в его глазах горела та же собственническая ярость, что сводила меня с ума в прошлой жизни.

Оторвав взгляд от его лица, огляделась.

Я находилась в чужой, огромной спальне, которую видела лишь мельком ночью — в таинственном, неровном свете парящих магических сфер. Теперь же её заливал холодный, равнодушный свет раннего утра, просачивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна. И эта комната была битком набита народом: замершая челядь с широкими от ужаса глазами; гости, выбежавшие на скандал прямо с постелей — в ночных рубашках и чепцах, наскоро накинувшие на плечи стёганые шлафроки* и расстёгнутые камзолы.

И среди них, отстранившись от толпы с видом непричастной зрительницы, стояла Катрин. Её осанка была прямой, подбородок чуть приподнят, а на губах играла тонкая, ядовитая улыбка человека, наблюдающего, как его идеальный план срабатывается. Её взгляд, встретившийся с моим, был сладким, медленным ядом чистого торжества.

В душу хлынул ледяной поток правды: сон был явью. Я здесь. В чужом теле, в чужой драме.

— Ошиблась… — прошептала я, глядя на пальцы, впившиеся в мою кожу.

— Ошиблась?! — "Данил" с силой оттолкнул меня назад, на смятые простыни. — Ты ошиблась, когда решила опозорить мой дом!

Внезапно из-за моей спины, прямо у изголовья, прозвучал мужской голос. Ленивый, насыщенный, полный незримой силы, он разрезал напряжённую тишину, как тёплый нож масло.

Все головы, включая мою, повернулись к источнику звука. Он неспешно приподнялся на локте, и комната, казалось, на миг задержала дыхание.

Это был вид, от которого можно было онеметь. Мужчина сошёл словно с обложки глянцевого журнала. Чёрные, как смоль, волосы отливали на свету глубокой синевой. Они были слегка растрёпаны сном, что лишь добавляло дикой, опасной притягательности. Чёткие скулы, сильный подбородок с лёгкой щетиной — лицо, высеченное для того, чтобы повелевать. И глаза… Боги, глаза. Сапфировые. Бездонные. Они лениво скользнули по собравшейся толпе, по багровеющему от гнева лицу лорда Вальдемара, по бледному, торжествующему лицу Катрин и, наконец, остановились на мне. В них не было ни страха, ни смущения — лишь спокойная, хищная заинтересованность.

Лорд Вальдемар, мой муж, побледнел так, будто увидел призрак. Его ярость сменилась на миг леденящим душу ужасом узнавания.

— Генерал Сингрейв… — выдохнул он, и в этом имени прозвучало всё: немыслимое могущество, абсолютный авторитет и его собственная, неминуемая гибель.

Генерал Сингрейв позволил себе ленивую, едва уловимую улыбку, не сводя с меня сапфировых глаз.

— Но как? — слова Вальдемара повисли в воздухе, прозвучав не вопросом, а стоном.

Мой взгляд сам потянулся к Катрин. И я увидела, как с её лица в одно мгновение сошла вся змеиная сладость, уступив место бледной, неподдельной растерянности. Она была напугана ничуть не меньше лорда. Значит, не знала, мелькнула в голове холодная догадка. Не знала, к кому именно в постель подкладывала «бездыханное» тело.

— Маргарита! — рывком повернулся ко мне Вальдемар, и в его голосе уже не было растерянности, только нарастающая, слепая ярость. — Ты окончательно рассудок потеряла? Решила погубить весь наш дом, устроив этот похабный спектакль?!

Мне захотелось закрыть уши. Похоже, до лорда, наконец, начало доходить, что это подстава. Но вывод, к которому он пришёл, был прямо противоположным ожидаемому. Не «меня подставили», а «я решила кого-то подставить».

— Как? — улыбка вышла кривой, потому что пальцы, дрожащие и неловкие, никак не могли попасть в предательски мелкие петельки на моём платье. — А ты спроси милую Катрин, — слава всем богам этого мира за простое имя, которое я успела запомнить даже в призрачном состоянии, — которая опоила меня снотворным и тащила по коридорам, пока, видимо, не устала и не бросила там, где поудобнее…

— Маргарита! — зарычал Вальдемар, и в этом рыке было что-то от того самого, земного Данила, выходящего из себя. — Доколе?! Сколько можно цепляться к невинной девушке?! А-а, я понял! — он хлопнул себя ладонью по лбу с таким наигранным жестом, что меня передёрнуло от отвращения. — Это всё твоя больная ревность! Ты меня к ней ревнуешь! Устраиваешь истерики, льёшь слёзы, клевещешь на сестру моего названого брата… И вот до чего договорилась! Забралась в постель к прославленному генералу, чтобы утром, прикинувшись жертвой, оболгать честную девушку?!

Я застыла, слушая эту нагромождённую чушь.

— Ты… сам-то себя слышишь? — сорвалась я, вскочив с кровати. — В этот бред не поверит и младенец! Кто, по-твоему, составляет такие нелепые планы?! Мне что, пять лет? Если бы я хотела избавиться от соперницы, я бы придумала что-то поумнее этой дешёвой оперетки!

— А я удивляюсь, что твоего скудного ума на такой «гениальный» план хватило! — с презрением бросил лорд, а затем, резко обернувшись к дверям, скомандовал: — Увести леди! Запереть в её покоях и не выпускать!

Из толпы слуг выступили две женщины — рослые и крепкие, с пустыми, невыразительными лицами. Без единого слова они схватили меня с двух сторон за талию — их пальцы впились мне в бока — и легко оторвали от пола, словно я была не человеком, а нелепой и хрупкой вазой, которую требуется срочно унести прочь.

Последним, что долетело до меня, были слова Вальдемара — уже не крик, а низкий, властный голос, в котором сквозь вежливость пробивалась сталь:

— Генерал, прошу вас, примите мои глубочайшие извинения за это… это нелепое недоразумение. Я всё выясню…

Дальше был лишь калейдоскоп коридоров, лестниц и испуганных взглядов. Двери в мои — нет, её — покои захлопнулись с тяжёлым стуком. Щёлкнул ключ в замке. Дважды.

Ноги подкосились, я медленно осела на пол, прижавшись спиной к двери. Опустила голову на колени и спрятала лицо в ладонях. Слёз не было. Внутри — только ледяная пустота и один навязчивый стук в висках: Что теперь?

*Шлафро́к (нем. Schlafrock, также шла́фор, шлафо́рк) — разновидность халата, просторная домашняя одежда XVIII-XIX вв., носившаяся и мужчинами, и женщинами. Представлял собой подбитый ватой или мехом просторный халат длиной до лодыжек из атласа, тармаламы или кашемира с простёганными обшлагами и воротником (шалевым) другого цвета, без пуговиц, с широким запахом, карманами и поясом в виде витого шнура с кистями.

Я собрала волю в кулак и поднялась с пола. Каждое движение давалось с трудом, будто тело ещё не до конца поверило, что оно — моё. Первым делом я заметила пушистые тапочки, аккуратно поставленные у резной ножки кровати. И тогда меня осенило: служанки вовсе не хамили. Они увидели леди босой, в растерзанном платье, дрожащую и невменяемую от потрясения. Каменные полы замка были ледяными даже через ковры. Взять под руки — значило тащить меня, спотыкающуюся и слабую. А так — они просто подхватили и понесли. Быстро, практично, без лишних слов. Как несут спящего ребёнка или, вернее, как бережно транспортируют хрупкую ценность, которую нельзя уронить.

Я надела тапочки — нелепо-розовые, невероятно мягкие, — и их тепло окутало замёрзшие ступни.

Кроме входной двери в комнате была ещё одна, как я обрадовалась, что она вела в ванную комнату. Это был зал для омовений. Огромный, пустынный, звенящий холодом камня и тишиной. Посередине стояла чугунная ванна на массивных львиных лапах. У стены: одинокий унитаз, раковина, шкаф и огромное зеркало в тяжёлой раме. Ни шторки, ни коврика, ни намёка на уют. Душа не было.

Я с опаской шагнула к зеркалу. И замерла.

На меня смотрело одновременно моё отражение и не моё. Глаза цвета чистого неба после дождя были чуть больше. Волосы спадали до пояса водопадом белоснежных, почти серебряных прядей. Кожа — алебастровая, полупрозрачная, будто никогда не знавшая солнца. Но главное… Я медленно, неуверенно тронула уголки губ. Отражение ответило мне той же осторожной улыбкой. В этом мире мне было на десять лет меньше. По крайней мере, на вид.

— Сколько же тебе лет, бедняжка? — прошептала я, касаясь холодного стекла. Пусть невидимый Хранитель и твердил, что это тело когда-то было моим, но моя душа не узнавала его. Не всплыло ни одной тени памяти. Чужое тело. Чужая судьба. Чужой крест.

В голове заплясали последние кадры моей жизни, сердце сдавило тисками, я всхлипнула.

— Дурак, идиот! Всю жизнь порушил своей ревностью, — ругала Данила, глядя в зеркало, крупные слёзы катились по щекам. — И сейчас никак домой не попасть. Куда? В чьё тело возвращаться? Не знаю почему, но я верила тому, что сказал некий Хранитель, не вернуться. – Как ты мог?

Странное женское сердце жалело запутавшегося дурака. Я же его раньше любила, столько лет мы с ним рука об руку, и только последние годы он изменился, потихоньку отдаляясь, не слушая меня, делая больно. Дошло до того, что я хотела лишь одного: тишины, покоя и развода.

— Ваша светлость, вам помочь?

Я вздрогнула, отпрянув от зеркала, будто застигнутая на месте преступления. Оказывается, в дверь стучали. На пороге ванной стояла одна из служанок — высокая, с каменным лицом и сильными руками, что несла меня, как вазу.

— С чем? — голос мой прозвучал хрипло от слёз.

— Переодеться и приготовиться, ваша светлость. Сегодня третий день осенней охоты. Лорд Вальдемар приказал вам присутствовать на дневной трапезе и затем сопровождать его в лес.

— Кто? Я? — удивление было неподдельным. — Но я… я лошадей боюсь. И не умею ездить верхом.

На лице служанки мелькнуло что-то, очень похожее на мгновенное недоумение, тут же погашенное привычной покорностью.

— Ваша светлость, шутите? Лорд и так не в духе после утренних событий. Вы же обожаете прогулки в дамском седле.

— Дамском? — во мне всё похолодело. — Ой, знаешь, я… я сегодня себя очень плохо чувствую. Сообщи лорду Вальдемару, что охоту я вынуждена пропустить. Кстати, а сколько дней она ещё продлится?

— Осенняя охота длится неделю, светлейшая. Осталось три дня. — В её голосе появилась тихая, но чёткая стальная нотка. — И… не стоит капризничать. Иначе лорд Вальдемар сочтёт нужным лично посетить ваши покои. Не испытывайте его терпение.

Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. Я ещё раз окинула взглядом это бездушное каменное помещение.

— Как страшно, — наигранно пробормотала я себе под нос, а вслух сказала уже ровно, с внезапно найденной где-то в глубине покорностью: — Хорошо. Раз приказано — буду исполнять. Наполни, пожалуйста, ванну. Я хочу отдохнуть. И… принеси мне книгу.

— Книгу, ваша светлость? — на этот раз удивление служанки было уже явным.

— Да. Разве в замке нет библиотеки? — спросила я, пока она ловко, привычными движениями помогала справиться с коварными мелкими пуговицами на платье.

— Библиотека есть… но вы никогда не читали в ванне.

— Значит, сегодня начну, — отрезала я, чувствуя, как во мне просыпается упрямство Риты Калининой. — Пока вода набирается, принеси что-нибудь… познавательное. Справочник о наших землях. О мире.

— Слушаюсь, ваша светлость, — служанка опустилась в бесшумном реверансе, повернула массивные краны, из которых с рокотом хлынула вода, и выскользнула из комнаты.

Я не стала дожидаться её возвращения. Нашла на полке шкафа благоухающие соли, жидкое мыло с запахом лаванды и мёда. Вылила немного в воду, создав облако пара и аромата. Подложила под голову свёрнутое мягкое полотенце и погрузилась в тёплую, почти горячую воду. Мгновение — и мышцы, сведённые страхом и напряжением, начали нехотя расслабляться. Я закрыла глаза, позволив теплу и запахам, окутать себя, отгородиться, хотя бы на миг, от кошмара реальности.

Усталость взяла своё. Я не заметила, как провалилась в тревожную, обрывистую дрему.

И проснулась от громкого, радостного голоса, гулко прозвучавшего, казалось, прямо над ухом:

— Дорогая моя жена, я вернулся!

Реальность щёлкнула, как кадр в кинопроекторе. Больше не было каменных стен ванной, запаха лаванды и ощущения тепла. Теперь я стояла в солнечной гостиной, где слуги в ливреях торопливо накрывали стол к обеду. В дверях, залитый полуденным светом, стоял лорд Вальдемар. Его лицо сияло беззаботной, широкой улыбкой. А за его мощной спиной, замерли двое: молодой брюнет в военной форме с жёстким, оценивающим взглядом и хрупкая девушка, чьи пальцы доверчиво и крепко сжимали форменный рукав.

Сердце забилось сладким, знакомым восторгом, а губы сами растянулись в ослепительной, счастливой улыбке.

— Вальдемар! Дорогой! Неужели? — мой собственный голос прозвучал звонко, молодо, с легкой, счастливой дрожью. И прежде чем успела опомниться, я уже бежала через комнату, бросаясь в распахнутые объятия.

Сильные руки подхватили меня, легко приподняли и закружили в вихре, от которого захватило дух, и закачались тяжёлые стулья у стола. Я заливалась смехом — чистым, бездумным, таким, каким когда-то смеялась и Рита Калинина.

— Я так скучала! — произнесла, прижавшись щекой к его колючей щеке.

— И я скучал, моя радость, — его губы коснулись моих волос. И в этом объятии, в этой вспышке чужого, ослепительного счастья, не было ни капли моего. Это была память. Яркая, живая, невыносимо реальная память той, чьё тело я теперь занимала.

— Марго, — познакомься, Регул ван дер Хельдер, по прозвищу Непокорённый лев и его сестра Катрин.

— Очень приятно, — кивнула Марго, с улыбкой приветствуя гостей.

— Я их пригласил к нам временно пожить, пока не будет восстановлен их разрушенный дом. Пусть Регул и не из благородных драконов, — Вальдемар, приобнял Регула и с силой хлопнул того по плечу. — Но очень храбрый, сражался со мной на равных и однажды спас мою жизнь! Так что, Марго, с того дня он стал мне братом, на мне долг жизни. Принимай Регула и Катрин как родных. Вы же одного возраста, — он перевёл взгляд с Маргариты на смущённую Катрин и обратно, так что быстрой подружитесь. Покажите нашим гостям их комнаты! Самые лучшие, — приказ был отдан слугам.

Меня резко выдернуло из счастливого момента, я моргнула и оказалась в другом месте…

…Последние всполохи магии портала угасли, оставив в воздухе запах грозы и лёгкое головокружение. Они стояли в сердце столичной роскоши — ателье «Серебряный челнок». Здесь пахло не просто дорогими тканями, а самой властью, сшитой из бархата и вытканной золотой нитью.

Вальдемар, сияющий от сознания собственной щедрости, был похож на молодого дракона, разложившего перед самкой сверкающие сокровища. Его жест был широк и великодушен.

— Для моей супруги — всё лучшее, что есть в ваших коллекциях, — провозгласил он, и его взгляд, тёплый и гордый, упал на Марго. — Парчу цвета лунной дорожки. И этот бархат — да, оттенка императорского пурпура. Жемчуг только натуральный, не стеклярус.

Вальдемар лично выбирал для жены, прикладывая ткани к изящной руке, а та стояла, улыбалась, и не сводила счастливого взгляда с мужа

Для Катрин он был щедр, но... с расчётом.

— Зелёный атлас будет к лицу, Катрин. И серебристый газ для вечерних приёмов. Выбирайте, что по душе, — сказал он, но его взгляд уже блуждал по новым образцам тканей для Марго.

Он дарил возможность, но не уделял личного внимания. И когда счета легли рядом, разница оказалась не просто заметной — она была оскорбительной. Платья Катрин стоили, как хороший скакун. Платья Марго, как небольшое поместье.

Разница была тонка, как паутина, и смертельно остра, как лезвие, вонзённое прямо в самолюбие.

И вот день примерки. В парчовом платье Марго светилась от счастья. Глядя в зеркало на отражение Вальдемара позади себя, она чувствовала, как сердце тает. Он был её любимым драконом. И это было всё, что нужно.

Катрин подошла бесшумно. На её лице расцвела восхищённая, чуть застенчивая улыбка. Глаза широко распахнулись.

— О, Марго… — её голосок, сладкий и звонкий, замер в почтительном восторге. — Позволь.

Она протянула руку. Её пальцы, тонкие и белые, приблизились к роскошному рукаву. Казалось, она боится прикоснуться.

— Какая ткань… — прошептала Катрин, и кончики её пальцев легли на тяжёлую парчу. — Ты в нём просто божественна.

И тут случилось то, что заметила только Марго. Пока палец Катрин скользил по ткани в почтительном жесте, её идеально заострённый ноготь — маленькое, отполированное оружие — сделал лёгкий, точечный нажим. Не чтобы порвать. А чтобы оставить след.

На совершенной поверхности парчи, прямо над запястьем, возникла едва видимая царапина. Неуловимая взгляду со стороны, но не для того, кто носил платье. Вечный, крошечный изъян.

И в этот миг, прежде чем Катрин подняла на Марго свои сияющие якобы от умиления глаза, Марго поймала её взгляд. И там, в глубине, копошилось нечто тёмное и липкое. Зависть. Ещё не ненависть, но уже яд, который только начинал отравлять душу. Она смотрела на их мир как на чужой пир.

И тут же, в мгновение ока, маска вернулась на место. Глаза Катрин наполнились влажным, трогательным блеском. Она отдёрнула руку, прижала ладони к розовеющим щекам.

— Лорд Вальдемар, ваш вкус безупречен! Я так счастлива видеть Марго в таком великолепии! — воскликнула она, и в голосе её задрожали искренние, казалось бы, слёзы восторга.

Вальдемар улыбнулся, тронутый этой «искренней» радостью за его жену. Он видел лишь красивую картину: скромную, восхищённую девушку и его сияющую супругу. Идиллия.

Регул, стоявший чуть поодаль, в тени колонны, не проронил ни слова. Но его острый, циничный взгляд, привыкший подмечать слабости на поле боя, не пропустил ни царапины, ни того, как на миг исказились черты сестры. Уголок его рта дрогнул в призрачной усмешке. Он всё понял. И его собственный взгляд, медленный и тяжёлый, пополз от испорченного рукава к лицу Марго, к линии её шеи. В нём вспыхнул не просто интерес. Разгорелся аппетит. Если его сестра метит на место хозяйки, то он возьмёт себе саму хозяйку. Не из любви. Из желания обладать самым дорогим трофеем в этом доме.

Сцена вновь сменилась…

… Солнечная терраса, стол, накрытый к завтраку, Вальдемар и Регул, углубившиеся в обсуждение новостей из столицы.

Марго, исполненная тихого желания порадовать мужа, лично несла поднос. На нём — фарфоровый чайник с его любимым крепким чаем и две фарфоровые чашки, подрагивавшие от её осторожных шагов.

Катрин заметила её движение и мгновенно встала. Её лицо озарилось милой, услужливой улыбкой.

— Позвольте, ваша светлость, я помогу!

Она сделала лёгкий шаг навстречу. Их траектории сошлись в неотвратимой точке. Толчок и поднос выскользнул из рук Марго. Мир замедлился. Серебряный чайник грохнулся о плиты, обдав подол платья Катрин кипятком и тёмными каплями заварки. Её новое платье — то самое, столичное, из нежно-зелёного атласа — моментально покрылось безобразными бурыми пятнами.

Катрин не закричала. Она застыла, глядя на испорченный подол, а по её щекам медленно, словно по отработанному сценарию, покатились две идеальные слезинки.

— Ой... простите... — прошептала она, и голос её дрожал мелкой, искусной дрожью. — Это я такая неловкая... вам помешала...

Вальдемар был рядом мгновенно, его лицо выражало настоящую тревогу.

— Успокойся, это пустяки! — сказал он твёрдо, но его взгляд, полный немого укора, метнулся к Марго. — Марго! Будь же осторожнее! — Затем, не повышая голоса, отдал распоряжение замершим у дверей слугам: — Отведите Катрин в её покои и закажите новое платье — на вкус гостьи, чтобы было готово к ужину.

— Но она... она сама дёрнула рукой... — начала Марго, но слова застряли комом в горле.

Объяснять было бесполезно. Картин была слишком красноречивой: хрупкая, испачканная гостья и неловкая, безразличная хозяйка.

Катрин лишь поникла головой, изредка вздрагивая от беззвучных рыданий. Её маленькая победа была безоговорочной. Первая трещина в доверии Вальдемара была нанесена. И все, включая саму Марго, видели, как это было «нечаянно».

Я же, наблюдая за сценой изнутри чужой памяти, с горечью подумала: «И сколько тебе тут лет, малышка, что ты ещё не отрастила когти и клыки? Восемнадцать? Девятнадцать? Беспомощный котёнок в клетке со змеёй».

Меня вновь дёрнуло в темноту…

… Магические светильники под потолком горели приглушённым, ночным светом, отбрасывая мягкие тени. Марго возвращалась в свои покои, когда из ниши вышла Катрин.

— Ваша светлость, — улыбнулась она, подходя так близко, что Марго почувствовала запах её тяжёлых, цветочных духов.

Катрин наклоняется. Губы у самого уха. Шёпот низкий, пропитанный ядом:

— Он уже смотрит на меня иначе. Скоро его постель будет пахнуть мной. И ты будешь знать.

Марго остолбенела от леденящего ужаса. Но Катрин уже отстранилась, её лицо вновь сияло невинной улыбкой.

— Спокойной ночи, — мелодично сказала она и скрылась за своей дверью.

Марго осталась одна в пустом, освещённом магией коридоре, сжимая в оцепеневших пальцах складки платья. 

И в следующее мгновение память перебросила меня в светлый кабинет Вальдемара, где Марго ждало первое горькое «успокойся, тебе показалось».

Марго, все ещё дрожа от леденящего шёпота, не думала, не стучала — она влетела и бросилась к мужу, ища спасения в знакомых объятиях.

— Вальдемар! — её голос сорвался на полуслезный шёпот, она вжалась в мужа, цепляясь за камзол, как утопающий за соломинку. — Она… в коридоре… Катрин сказала… что ты будешь её… что твоя постель…

Слова вырывались путано, обрывочно, перемешанные с рыданиями. Марго выложила всё: тот ужасный шёпот, ледяной и уверенный, обещание занять её место.

Сначала Вальдемар обнял жену, его руки привычно сомкнулись на её спине. Но по мере слезливого рассказа его объятие ослабело. Лорд мягко, но неумолимо отстранил Марго, чтобы посмотреть в лицо. На его лице не было ужаса или гнева, там читалась усталость и неприкрытое раздражение.

— Марго, — он произнёс любимое имя с тяжёлым вздохом, проводя рукой по лицу. — О чём ты? Катрин? Эта милая, несчастная сирота, которая ни разу даже взглядом не дала понять, что заинтересована во мне? Как ты можешь такое выдумывать? Наговаривать на беззащитную девушку?

Его голос был ровным, но каждый звук бил по любимой жене, как молоток, забивая гвозди в крышку её доверия.

— Но я слышала! — выдохнула Маргарита, уже почти не веря, что её услышат.

— Тебе показалось, любимая, — отрезал лорд, и в его тоне не осталось места для обсуждения. — Ты измучила себя этой ревностью. Она тебе и во сне мерещится. Иди к себе и выпей успокаивающий отвар. Мне нужно работать.

… Время в памяти не было линейным; оно сжималось в болезненные узлы. Одна унизительная сцена сменяла другую, будто кто-то демонстративно перелистывал книгу поражений Марго.

Обед. Духота, звон серебра. Вальдемар увлечён спором с Катрин о породистых лошадях. Регул, сидящий рядом с Марго, «роняет» нож.

Он наклоняется. И в полумраке под столом его рука не ищет упавшую вещь. Она находит её лодыжку. Обхватывает. Пальцы впиваются в кожу выше тонкого башмачка. Прикосновение не случайное, оно изучающее, властное, длящееся ровно столько, чтобы нельзя было назвать ошибкой.

Марго замирает, сердце колотится о рёбра. Регул выпрямляется. В его глазах — не извинение, а тяжёлый, обещающий взгляд.

— Как неловко получилось, — бросает он, и слова звучат как насмешка.

Вечером, когда они одни, Марго, не глядя на мужа, говорит в темноту:

— Регул сегодня намеренно коснулся меня. Держал за ногу. Мне было отвратительно.

Вальдемар поворачивается на подушке. В его вздохе неподдельная усталость и раздражение.

— Опять эти фантазии? Он воин, у него грубые манеры. Он не галантный кавалер из твоих книг. Хватит искать подвох в каждом жесте.

Муж отворачивается, заканчивая разговор. Её словам больше не верят, между супругами день ото дня растёт огромная стена, возводимая чужими руками.

… Память перенесла меня в кабинет Вальдемара, солнечный луч на полу и на нём — клочок пергамента, лежащий слишком аккуратно.

Марго подняла его. Чужие строки жгли пальцы: «Мой повелитель… твои прикосновения… твой шёпот…». Письмо Вальдемару, пропитанное выдуманной страстью.

Дверь приоткрылась, вошла Катрин. Её взгляд упал на письмо в руке Марго. На милом лице не было страха, лишь мимолётная усмешка. И тогда, прежде чем Марго успела открыть рот, Катрин резко, с размаху ударила себя по щеке. Звук был оглушительным в тишине кабинета. На её безупречной коже вспыхнуло алое пятно.

— Прости! — вопль прозвучал уже с этой новой, жгучей меткой на лице. Катрин не пыталась вырвать письмо, она рухнула на колени, схватившись за подол платья Марго. — Прости, я умоляю! Я не смогла сдержать чувств! Он такой добрый… такой блистательный! Но он верен тебе, клянусь! Он никогда не отвечал! Выгони меня! Я недостойна!

Она выла так, что эхо понеслось по коридорам, призывая свидетелей. И они уже слышались — торопливые шаги, встревоженные голоса.

В этот миг в кабинет ворвался Вальдемар. Его взгляд выхватил картину: Марго с письмом в руке. И Катрин — на полу, с алой щекой, цепляющуюся за его жену, шепчущую сквозь рыдания уже другие слова:

— Не писала… Не я… Клянусь, не я это писала…

В одно мгновение она превратилась из кающейся грешницы в избитую, оклеветанную жертву, которую пытаются заставить взять на себя чужую вину.

Вальдемар замер. Его лицо, сначала ошеломлённое, исказилось. Но ярость в его глазах обратилась не на ту, что рыдала на полу.

— Ты? — голос лорда был тише крика, но от этого в тысячу раз страшнее. Он сделал шаг к Марго. — Ты не только сочинила этот пасквиль… ещё и руку на Катрин подняла? Чтобы она «призналась»? Маргарита, до чего ты себя довела! То, на Регула клевещешь, то Катрин очерняешь! Твоя ревность не знает границ! Марго, я тебя не узнаю, я разочарован.

Марго стояла, парализованная, видя, как Катрин, всхлипывая, прикрыла лицо ладонями. Но она чувствовала взгляд соперницы. Сухой. Ледяной. Без единой слезинки.

— Развод! Я требую развод! — впервые сорвалось с девичьих губ.

Вальдемар замер, его лицо побледнело, а потом исказилось яростью.

— Маргарита, опомнись! Чтобы больше я такого не слышал! Приди в себя! Увести леди в комнату, — слуги засуетились. 

Впервые лорд был растерян, он никогда не допускал мысли, что Марго может потребовать развод.

Катрин всхлипнула:

— Ваша светлость, нам с братом лучше покинуть ваш гостеприимный дом, я не хочу мешать вашему счастью.

Вальдемар посмотрел на Катрин, словно не понимая, почему она ещё тут.

— Марго успокоится, я с ней поговорю. Иди в свои покои. Вызовите Катрин доктора, пусть осмотрит лицо...

… — Леди! Леди, проснитесь, — меня трясли за плечо. — Сколько раз вам повторять, что в ванной опасно засыпать.

— Ты кто? — не совсем придя в себя, уставилась на служанку.

— Грета, ваша светлость, — удивлённо ответила та.

— Вальдемар дер Айзен, Хранитель Ледяной Вершины, из рода Полярис, — пока Грета помогала мне переодеваться, я заметила в шкафу документы, это была дарственная и не одна. Оказывается, лорд очень любил жену и баловал что есть мочи. Подарены были не только драгоценности, но лошади, кареты и даже земли с замком. — Вот это размах, — вырвалось у меня шёпотом, больше для себя. — Щедрость до… саморазрушения.

— Его светлость всегда осыпает вас подарками, — почтительно произнесла Грета, приняв реплику за начало беседы. Она поправила складки на моём плече. — Он вас очень любит.

— Подскажи, а из чьей спальни вы меня сегодня забирали, не припомню, чтобы раньше видела этого господина, — изобразила невинность на лице, в надежде, что проскочит…

— Ваша светлость… как можно забыть? — её шёпот стал ещё тише, почти шуршащим. — Это же генерал Сингрейв ван дер Грахт. Огненный Архитектор. Второй лорд королевства, из дома Центавра. Сильнейший из драконов.

— Огненный… Архитектор? — я повторила, и моё удивление теперь было неподдельным. Не только из-за грозного титула, а из-за самого звучания — тяжёлого, обжигающего, как расплавленный металл.

— Прозвище с поля брани, госпожа. Говорят, его дракон может выжечь огненным дыханием целые ущелья и сровнять с землёй холмы, меняя саму карту мира. Отсюда и Архитектор.

Она смотрела на меня так, словно я внезапно заговорила на незнакомом языке. Но долг сковывал её язык крепче любых цепей. Вопросов она не задала.

— Ничего себе сила, — я уже подняла палец в воздух и открыла рот, чтобы спросить Грету о Вальдемаре, но тут же закрыла, представив, как отреагирует служанка, если я поинтересуюсь, какую Ледяную Вершину охраняет мой «муж». Но Грета неожиданно произнесла:

— Его светлость, четвёртый лорд Вальдемар, конечно, не уступит в могуществе. Если дракон Полярис способен сковать льдом целые горные пики, то сила его сравнима с силой второго лорда. Только… иная.

— Да, ты права, — ответила я, и в этот раз улыбка, спрятанная в уголках губ, была искренне благодарной. Лёд и пламя. Какая ироничная пара. — Веди меня. Нельзя заставлять гостей ждать.

Зал для завтрака оказался не просто большим — он был огромным, шумным и ослепительным. Солнечные лучи, разбиваясь о витражные окна, раскидывали по каменному полу и скатертям цветные блики. Воздух гудел от смешения голосов, звенел хрусталем и серебром, пах свежим хлебом, копчёным мясом и дорогими духами. Гостей было, пожалуй, под сотню — яркое, переливающееся полотно из бархата, шёлка, парчи и сверкающих украшений.

Когда я переступила порог, волна тишины покатилась по залу, сминая разговоры на своём пути. Десятки пар глаз уставились на меня — любопытных, оценивающих, осуждающих. К моей левой руке тут же подошел лакей в ливрее с гербом Полярис — юноша с бледным, сосредоточенным лицом. Он склонился в бесшумном поклоне, предлагая сопроводить меня.

— Ваша светлость, он вас проводит, — прошептала Грета у меня за спиной и растворилась среди слуг у стены.

Подняв подбородок, я двинулась за лакеем. Внезапно наступившая тишина в зале обрушилась тяжестью на плечи, и лишь шуршание моего шёлка нарушало её, словно такт чужого сердца. Пространство до стола сокращалось с каждым шагом. Тишина длилась лишь мгновение, а затем её сменил негромкий, но отчётливый ропот. Я чувствовала на себе десятки взглядов — колючих, оценивающих, откровенно враждебных. Где-то кто-то брезгливо морщился, пряча усмешку за веером.

Я медленно обводила взглядом зал, находя самые дерзкие, самые недоброжелательные лица.

— Ах, сударыня! — мой голос прозвучал с искренней, почти материнской заботой, обращаясь к молодой особе в бирюзовом, чей взгляд только что пробежал по мне с откровенным пренебрежением. — Простите мою бестактность, но вы выглядите… необычайно бледной. Уж не с вами ли приключился тот злополучный инцидент вчера? Говорили, какая-то дама чуть не вылетела из седла, взяв поворот слишком лихо. Надеюсь, это были не вы? Ваше самочувствие внушает опасения.

Краска мгновенно сошла с лица красавицы, сменившись мертвенной бледностью.

— Ваша светлость… это… это была не я, — выдавила она, делая неглубокий, дрожащий реверанс. Её пальцы судорожно сжали складки платья.

— О, слава всем ветрам! — воскликнула я, прикладывая руку к груди с наигранным облегчением. — Я так беспокоилась. Тогда, видимо, это просто наш северный воздух на вас так повлиял. Он, знаете ли, обладает пронзительной свежестью. Не каждому дано его оценить.

Не дав ей опомниться, я уже перевела взгляд на её кавалера — дородного мужчину с самодовольным лицом, который явно переоценил свои охотничьи навыки.

— Ах и вы здесь, сударь! — воскликнула я, будто только сейчас его заметив. — Как же я рада вас видеть. Знаете, я всё пытаюсь припомнить, каким именно трофеем вы отличились в первые дни. Но память, видно, изменяет. Ах, не стоит смущаться! — добавила я сладким тоном, видя, как его лицо начало багроветь. — Охота ещё не закончена, голубчик. У вас впереди целых три дня, чтобы… исправить это досадное упущение.

Мужчина надулся, как индюк, губы его плотно сжались, он не нашёл что ответить, лишь пробурчал что-то невнятное под нос и отвернулся, избегая моего взгляда. Попадание было точным.

Так, методично и с холодной вежливостью, я проходила сквозь строй. Каждый мой «заботливый» вопрос был отточенным лезвием, каждый совет — публичным щелчком по носу. Шёпот вокруг меня теперь носил иной оттенок — не осуждения, а почтительного страха. Гости кланялись ниже, улыбались напряжённее, торопливо отвечали: «Всё прекрасно, благодарю вас, ваша светлость». Я не знала их имён, но отлично помнила их выражения лиц. И этого было достаточно. Это была моя маленькая, тихая битва — напомнить им, что даже павшую хозяйку не стоит торопиться списывать со счетов.

Во главе длинного стола два места — для хозяина и хозяйки — пустовали. Вальдемар, Катрин и Регул ещё не соизволили появиться. Лакей ловко отодвинул тяжёлый стул с резной спинкой, и я опустилась на него, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч.

Пока зал постепенно возвращался к жизни, наполняясь гулким перешептыванием и звоном посуды, я погрузилась в роль безмолвного наблюдателя. Седовласый вельможа с сияющим орденом яростно жестикулировал, доказывая что-то своему соседу. Чуть далее, за ажурными ширмами расписных вееров, две молодые особы о чём-то тихо щебетали. 

Напротив, через два места, сидел генерал Сингрейв. Он не смотрел на меня — он изучал узор на золотом ободке своего бокала. Но в тот миг, когда моё внимание коснулось его, сапфировые глаза поднялись и встретили мой взгляд без всякого смущения, без тени отвращения или злорадства. Он поднял бокал, наполненный чистой водой, и едва заметно, не для окружающих, а только для меня, склонил голову в приветствии. Тихом, приватном, полным невысказанного понимания всей абсурдности ситуации.

«Одно ложе на двоих. Чего уж тут стесняться», — ядовито подумала я, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий жар. Но тут же в голове щёлкнул холодный, здравый расчёт.

Мне это было на руку. Раз Маргарита, в чьё тело я попала была оклеветана и хотела развода, то кто я такая, чтобы противиться, нужно сделать всё, чтобы Володенька побыстрее меня отпустил. Да и мне тяжело видеть лицо того, кто пусть и косвенно, но виновен в моём падении с балкона.

В этот момент в зал вошёл Вальдемар, за ним Катрин в платье нежного, утреннего цвета незабудки, которое подчёркивало её большие, невинные глаза. На шаг позади, как тень, следовал Регул, его взгляд уже скользнул по залу, на мгновение задержавшись на мне.

И тогда случилось маленькое «чудо». В трёх шагах от стола, на идеально гладком каменном полу, Катрин вдруг споткнулась. Неловко, с тихим испуганным вскриком, она отчаянно взмахнула рукой, и её пальцы вцепились в рукав Вальдемара. Тот, не задумываясь, подхватил её, и с рыцарской заботливостью усадил на приготовленный стул, поправил сбившуюся складку платья и лишь затем обошёл стол, чтобы занять место рядом со мной. Запах его одеколона — холодный, хвойный — накрыл меня волной.

Регул, скользнув к нам, как змея, опустился на свободный стул слева от меня. Теперь я оказалась в клещах между мужем и его «названым братом».

— Не вздумай позорить мой дом ещё больше, — низкий, грудной голос Вальдемара коснулся моего уха, горячий и резкий. — Свидетелей вчерашнего фарса я заставлю молчать. А с тобой мы разберёмся, как только гости покинут стены замка. 

Я так и не поняла, это была угроза или просьба.

Вальдемар встал, и зал мгновенно затих. Звон ножа о бокал — чистый, звенящий звук — привлёк всеобщее внимание.

— Господа! — его голос зазвучал уверенно и гостеприимно, без тени недавней ярости. — Благодарю, что вы разделили с нами утро после столь… насыщенного вечера. Сегодня — день отдыха и подготовки. Но завтра! Завтра начнётся настоящая охота. Выезжаем на рассвете. И тому, кто принесёт самый выдающийся трофей, я дарю не просто награду — я дарю артефакт из сокровищницы Полярис! Нет, три артефакта, -- расщедрился лорд.

Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в сознание каждого, а затем медленно, с подчёркнутой нежностью, повернулся ко мне. Вся его поза, каждый мускул лица излучали обожание, будто между нами не было ни ссоры, ни подозрений.

— Марго, моя радость, — его голос стал ниже, интимнее, обращаясь прямо ко мне, но так, чтобы слышал весь зал. — Клянусь, самый свирепый зверь наших лесов к закату ляжет у твоих ног. Ты получишь трофей, достойный королевы.

В его глазах, устремлённых на меня, плескалась тьма глубокого колодца — холодная, чистая и абсолютно непроницаемая. Это был спектакль, но поставленный мастерски.

Едва он замолчал, как зал взорвался.

— И мой трофей будет лежать рядом! — крикнул молодой барон, вскакивая со стула.

— Нет, мой, моя леди! — перебил его седовласый воин, стукнув кулаком по столу так, что зазвенела посуда.

— Пусть леди Маргарита сама выберет лучший дар из всех! — раздался ещё один голос. — Но пусть выбор будет честным, не зная, чья рука его добыла!

Предложения посыпались, как град, подхваченные азартом и желанием выслужиться. Я украдкой взглянула на Катрин. Она сидела, опустив глаза, и методично разламывала на своей тарелке кусочек хлеба на всё более мелкие крошки. Её пальцы были белы от напряжения.

Вальдемар засмеялся, широко и открыто, будто искренне восхищён этой всеобщей погоней за благосклонностью его жены. Он поднял руку, утихомиривая зал.

— Вы слышите, дорогая? Весь замок рвётся вам угодить. Что ж… — Он вновь обвёл взглядом гостей, а потом снова посмотрел на меня, и в его улыбке появилась тень игривого вызова. — Принимаю ваше условие. Леди Маргарита выберет самый достойный, на её взгляд, трофей завтрашнего дня, не зная, кому он принадлежит. Пусть побеждает не титул, а чистое мастерство. А я… — он слегка наклонился ко мне, — я всё равно добью самого опасного зверя. Для тебя.

Вальдемар сел, и прежде чем я успела что-то сказать, его пальцы обхватили мою правую руку, лежавшую на колене. Губы, тёплые и чуть шершавые, прикоснулись к суставам моих пальцев. Поцелуй был театральным, на показ, но его глаза, поднятые на меня в этот миг, были не для зала. В них не было ни любви, ни обещания. Там в этих тёмных, знакомых до слёз глубинах, плескалась собственническая ярость. Ярость Данила, который цеплялся за свою вещь, даже если уже ненавидел её.