Развод с драконом. Истинность — не повод

— Развалюху свою убери! — рявкает какой-то мужчина, с неестественно яркими красными ушами. — Встала тут, не пройти ни проехать!

Я вздрагиваю и провожаю его взглядом, сжимая поводья немного крепче.

— Чего вылупилась? — он останавливается и упирает руки в бока. — Глухая что ли? Я говорю, колымагу убирай!

— Иначе что?

— Иначе… — он задумывается, будто так далеко он свою жизнь не продумывал. — Я её сожгу! Вместе с тобой и клячей! У меня атрибут огненного типа!

Я хмыкаю. Пусть попробует, потому что его атрибут…

Нет, нельзя. Мне нельзя применять силу. И злиться тоже. Всё это плохо кончится.

— Эрни, ты чего там разорался? — кричит кто-то с другой стороны улицы. — Уже все ящики перенёс? Не закончишь к обеду, останешься без платы!

Эрни смачно плюёт, пачкая бедро нашей кобылки, и переходит на другую сторону улицы. Та остаётся безучастной к этому действию и просто дремлет, пользуясь короткой передышкой.

Да уж, ну и воспитание. Видимо, не так уж хорош его атрибут, если имея его он всего лишь грузчик. Потому и такой злой.

Я медленно выдыхаю и оглядываюсь. Хорошо, что дети этого не видели. Я отпустила их к фонтану на площади, перед которой мы остановились. Не хочу, чтобы они нахватались таких примеров.

Где же Кайра?

Она ушла в ратушу довольно давно, чтобы получить деньги. Пособие. Слово такое смешное, жалкое, как сухая корочка от вчерашнего хлеба. Никогда не хватает. Но без этого нам не выжить.

Вот только она что-то задерживается. Предчувствие у меня нехорошее.

Веки наливаются свинцом. Солнце, пыль, бесконечное ожидание. Я борюсь со сном, как с врагом, но он подкрадывается с тыла, наваливается всей своей тёплой, тяжёлой массой.

***

Холод. Он всегда начинается с холода внутри, будто кто-то выпил всю кровь и залил взамен жидкий лёд.

И дверь. Большая, дубовая, с медным молотком в виде драконьей головы. Она не скрипит. Она распахивается бесшумно, с ледяным вздохом.

В проёме — силуэт.

Светлые волосы золотистые, всегда лежащие в лёгком беспорядке, но даже эта небрежность не могла скрыть излучаемое им благородство. Широкие плечи, высокий рост, до боли знакомая осанка, и ладная фигура, которую лишь подчёркивает тонкая рубашка.

Аррон.

Он будто родился, чтобы стать хозяином всего, чего касается его мир. Всего, кроме меня.

Ужас заливает всё сразу. Горло, лёгкие, мозг. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться.

Но под этим ужасом — другая волна. Тягучая, предательская, тёплая. Тоска. По тому теплу, что исходило от этих рук. По голосу, который говорил «истинная». По чувству дома, которое жило где-то там, за этой спиной.

Останься. Уйди. Найди меня. Не смей подходить.

Он делает шаг вперёд. Свет от факелов падает на его лицо. Совсем не изменился, будто и не было тех лет, что я пряталась от него под чужим именем, под масками. Оно… усталое. Искажённое какой-то своей болью. Он смотрит прямо на меня. Его губы шевелятся.

— Сефина.

— Нет, — хрипло выдыхаю я, отступая. 

Лёд рвётся из-под кожи, узорчатый иней ползёт по стенам от моих ступней. Не здесь. Не сейчас. Я не она. Я не она!

Я готова на всё. Сбежать. Спрятаться. Умереть. Только бы он не увидел. Только бы не произносил это имя вслух!

***

— Теалин! Эй, Теалин, проснись!

Толчок в плечо. Реальный, грубый. Я вздрагиваю, и мир с треском обрушивается на голову: солнце, пыль, скрипучая телега. Сердце бьётся так, будто хочет проломить грудную клетку и улететь прочь.

Кайра стоит рядом, лицо её раскраснелось не от жары, а от гнева и тревоги. В руках она сжимает тощий кожаный мешочек — наше «пособие». Но сейчас её мысли явно не о нём.

— Что с тобой? На тебе лица нет! Кошмары тебя и в полуденной дрёме достают? — её голос резкий, но в глазах — знающая тревога. Она видела, как я просыпаюсь в холодном поту слишком часто.

Я пытаюсь отдышаться, провожу ладонью по лицу, смахивая несуществующий иней.

— Ничего, — выдавливаю я. — Просто… разморило, видимо. Получила?

Но Кайра уже не смотрит на меня. Её взгляд прикован к рыночной площади позади меня. Всё её тело напряглось, как у сторожевого пса.

— Проклятье, — шипит она.

Я оборачиваюсь.

Там у лотка со скудными овощами, стоит высокий, краснорожий мужчина. В одной его руке, зажатый, как котёнок, болтается Дэнни. Наш Дэнни. Тринадцать лет, глаза больше, чем лицо. Сейчас в этих глазах — животный, немой страх.

Мужчина трясет его так, что зубы у мальчишки стучат.

— Воришка! Гадёныш! — его рёв покрывает гул площади. — Всем смотреть! Из приюта, видите ли! Руку в мой лоток сунул! Значит я тебя без этой руки и оставлю! Как положено наказывать всех воришек!

Дэнни не плачет. Он просто смотрит на нас, на Кайру и меня, взглядом, полным немой мольбы и стыда. Стыда, который ему не положено чувствовать.

Вся площадь смотрит. Смотрит на него. На нас. На нашу жалкую телегу и наши лица цвета дорожной пыли. Несложно догадаться, что приют едва сводит концы с концами. А значит, и воспитанники, в старых заштопанных и застиранных костюмах способны стянуть с прилавка что-то съестное.

Ледяная волна гнева накатывает на меня как цунами, но никто, кажется, не замечает, что этот знойный день стал чуточку прохладнее.

Кайра уже делает шаг вперёд, её кулаки сжаты, в глазах — буря. Я тоже соскальзываю на землю.

Ноги ватные, в висках стучит отголосок кошмара. Но сейчас это не важно, ведь это наш Дэнни.

И мне нужно забрать своего мальчика.

Сердце бьётся о рёбра ледяным молотом. Я иду через площадь, и с каждым шагом холод под кожей крепчает. Он пульсирует в кончиках пальцев, зовёт наружу. Одно движение. Мгновение слабости — и лёд схватит его руку, сведёт мускулы судорогой, заставит отпустить Дэнни. Это было бы так просто.

Но просто — не значит безопасно.

В голове — не крик, а расчёт: если я сделаю это здесь, на людях, слух о маге с ледяным атрибутом в захолустном приюте поползёт, как зараза. 

Дойдёт до столицы. До его ушей.

Аррон уже понял, что не найдёт женщину. Он ищет силу. Имя может быть любым, но атрибут — уникален.

Приют станет маяком. И тогда… конец не только мне.

Конец тишине. Конец нашему хрупкому убежищу.

Эти дети, Кайра — все они станут свидетелями. Или разменной монетой.

Нельзя, — шепчет во мне голос разума.

Но разве могу я позволить калечить нашего ребёнка?

Я в двух шагах от них. Краснорожий мужчина заносит свободную руку для затрещины. Дэнни зажмуривается.

— Довольно!

Голос Кайры режет воздух, как лезвие меча.

Она не кричит. Она заявляет. Встаёт между мной и мужчиной, подбоченясь, и её взгляд — не ледяной, как мой, а стальной, выкованный в тысячах таких же мелких стычек.

— Отпустите мальчика, — говорит она, и в её тоне нет мольбы. Это приказ, обёрнутый в грубую вежливость. — Сейчас же.

— А ты кто такая? — рычит мужчина, но Дэнни опускает на землю. Тот шмыгает за мою спину, цепляется за простое серое платье дрожащими пальцами.

— Человек, который сейчас заплатит вам за овощи, которые вы так яростно охраняете, — парирует Кайра. Её глаза скользят по лотку — по вялой капусте, по сморщенной моркови. — Весь этот неликвид, что у вас с неделю никто не берёт. Мы заберём. По справедливой цене.

Он смотрит на неё, потом на меня, на наши залатанные платья, на тощую телегу. Усмешка растягивает его лицо.

— «Справедливая»? Для воришек? Цена будет двойная. За моральный ущерб.

Кайра не моргает. Я вижу, как напрягается её челюсть. Она достаёт наш тощий мешочек, пересчитывает монеты. Отдаёт ему почти всё. Взамен мы получаем полмешка вялых, подозрительных корнеплодов.

Надеюсь, успеем довести их до гавани прежде, чем они сгниют.

Я молчу. Я просто стою, гладя Дэнни по вьющимся волосам, а внутри меня кипит злость.

Мы покупаем гниль. По цене мяса.

Мы кормим детей отбросами, потому что у этого скота — сила, а у нас понимание того, что ребёнок важнее, чем деньги.

— Всё? — Кайра хлопает почти пустым мешочком по ладони. Её взгляд говорит мужчине всё, что я думаю, но не могу высказать.

Тот бурчит что-то невнятное, плюёт под ноги и отворачивается. Победа? Похоже на поражение, которое мы едва смогли себе позволить.

Грузим овощи сперва в мешок, затем в телегу. Дэнни, тихий и притихший, помогает. Тут же появляются Ян, чуть помладше, и Дайра, ровесница Дэнни, которые поехали с нами и стали невольными свидетелями этого кошмара. Все пришибленные, будто молот несправедливого наказания был занесён над всеми ними.

Когда с погрузкой покончено, Дэнни подходит ко мне, уткнувшись лбом мне в бок.

— Я не крал, тётя Теа, — едва не плачет. — Честно. Он уронил, а я поднял… хотел отдать…

— Знаю, — говорю я, и голос звучит хрипло. Обнимаю его. Кости, кожа. Как и все они. — Я верю тебе. Ты не виноват.

Он смотрит на меня большими глазами, в которых плещется непонятная ему жестокость мира.

— Почему он тогда… зачем так? — так же тихо спрашивает Дайра.

Как объяснить? Как рассказать о том, что некоторые люди — как пустые сосуды, и чтобы почувствовать себя полными, им нужно вылить в кого-то свою злобу? Что слабый и беззащитный — самый удобный сосуд.

— Иногда люди выбирают неправильную мишень для своего гнева, — говорю я, подбирая слова. — Потому что это проще, чем признать собственные ошибки и неправильные решения. Этот мужчина неправ. Его сила не правота. И драконьи боги видят это. Возможно, его дела идут так скверно именно потому, что он вкладывает в мир больше злобы, чем добра.

Это не совсем правда. Мир редко наказывает жестоких. Куда реже тех, кому нечем ответить на её удары.

Но детям нужны хоть какие-то ориентиры. Вера, что где-то есть справедливость, даже если они её никогда не увидят.

Дэнни немного успокаивается. Мы покидаем площадь, чтобы закончить покупки — крошечный кусок мыла, пару иголок. Всё. Мешочек пуст.

Молча забираемся на телегу. Кайра берёт вожжи. Я прижимаю к себе Дэнни и Яна, раздаю всем детям по маленькому яблоку, вместо обеда. Телега скрипит, вздымая облако пыли, и город, наконец, остаётся позади.

Ненавижу сюда ездить. Но, увы, приходится.

Дорога трясёт нас, как горошины в погремушке. Я смотрю на унылый пейзаж и веду внутренний счёт. Эти овощи… они пролежали на солнце не день и не два. Часть придётся выбросить сразу. Часть сгниёт через неделю. Мы сварим из них похлёбку, но питательного в ней будет чуть больше, чем просто в горячей воде.

— Через пару недель придётся ехать в этот проклятый город снова, — говорю я вслух, больше себе. — Или искать в лесу хоть что-то съедобное.

Кайра не поворачивается. Её спина прямая, как палка.

— Мы не поедем в город, Теа. До следующего месяца. Денег нет.

Её слова висят в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор.

До следующего месяца?

— Но почему?! Эти бюрократы снова режут нам пособия? У нас почти два десятка голодных детей!

— Дело в другом, — задумчиво отвечает Кайра, оглядываясь на детей, которые отсели в дальнюю часть телеги и о чём-то шепчутся. — Мне сказали, что у нашего приюта появился попечитель. Какой-то аристократ. Теперь всеми финансами, закупками, ремонтом и всем прочим будет заниматься он.

Мне за шиворот будто миску снега высыпают.

Какой ещё аристократ?!

Слово «аристократ» падает между нами, как камень в замёрзший пруд.

Всё внутри меня обрывается. Мир сужается до стука собственного сердца, который внезапно становится оглушительным.

Это Аррон.

Это не мысль, а удар под дых.

Воздух вырывается из лёгких коротким, беззвучным выдохом. В глазах темнеет, и я хватаюсь за край телеги, чтобы не упасть. Пальцы впиваются в грубое дерево, но я не чувствую его. Я чувствую только ледяной ужас, который накатывает волной, смывая всё остальное.

Он нашёл меня.

Шесть лет бегства, шесть лет жизни в тени — и всё напрасно. Он протянул руку через пол-империи и накрыл ею нашу жалкую крышу. «Серую Гавань».

Мою гавань.

— Кто? — вырывается у меня хрипло. Голос чужой, разбитый. — Имя? Когда?

Кайра, наконец, поворачивается. Она видит моё лицо и её собственное напрягается от тревоги.

— Имени не знают. Или не говорят. Чиновник только плечами пожал: «Сверху распоряжение». Когда приедет — тоже неизвестно. Может завтра. Может через неделю. Сказала бы никогда, но тогда нам конец.

Потрясающе.

Неизвестность — это пытка. Она острее, чем прямое знание. Она даёт пространство для тьмы воображения.

Я столько раз видела его в кошмарах, что сейчас как наяву вижу его, выходящим из кареты. Как он обводит двор тем самым взглядом — холодным, оценивающим.

Как находит меня. Как произносит моё имя. 

Сефина.

Мне нужно бежать.

Сейчас же.

Подняться, спрыгнуть с этой телеги и просто бежать, не оглядываясь. В сторону от дороги, в чащу, в поля.

Сменить имя снова. Уйти ещё дальше. Стать никем.

Но я не двигаюсь.

За мной в телеге, прижавшись друг к другу, дремлют Дэнни и маленький Дайра и Ян.

В приюте ждут ещё два десятка таких же. Лили с её кашлем. Тихая Анита, которая рисует птиц на всём, что найдёт. Шумный Бен, мечтающий стать солдатом. Кайра.

Они стали якорем. Тяжёлым, ржавым якорем, который вцепился в самое дно моей души и не пускает её в океан безумия.

Только они держат меня в рамках нормальности.

Боги не наградили меня детьми от него, — проносится острая и горькая мысль.

Когда-то это было незаживающей раной.

Я думала, это проклятье, насмешка судьбы. Теперь я понимаю — это была милость.

Бежать одной было тяжело. Бежать с его ребёнком на руках… было бы невозможно. Или ещё страшнее — оставить его ему.

От такого мужчины, как Аррон, нельзя было рожать детей. Его наследство не титул и могущество, а боль, предательство и лёд, который он посеял в моей душе.

Зато теперь у меня есть они. Неродные. Голодные. Чужие для всего мира. Мои.

И я должна просто взять и бросить их? Из-за одного мерзавца? Из-за своего страха? Позволить «Серой Гавани» остаться на милость аристократа, который, скорее всего, смотрит на неё только как на досадную строчку в отчёте?

Нет.

Внутри поднимается другая волна. Не страха, а злости. Холодной, расчётливой.

А может… просто заморозить его, когда приедет?

Мысль возникает сама собой, чёрная и соблазнительная. Один точный всплеск. Остановить его сердце. Превратить угрозу в безмолвную ледяную статую. Я могу. Потом… разберёмся.

Мы буквально на краю мира. Сюда приезжают, чтобы исчезнуть. Даже если ты из благородных.

Я сама тому пример.

Но я тут же гоню эту мысль прочь. Это — верный способ привлечь к приюту внимание уже не аристократа, а всей Империи. Нас раздавят, как клопов.

Три дня.

Долгих, мучительных дня неопределённости. Я как ходячий призрак. Автоматом кормлю детей, укладываю спать, стираю. То собираю, то разбираю сумку со своими пожитками.

Внутри — война. Инстинкт самосохранения кричит «беги!». Привязанность шепчет «останься». А холодная, прагматичная часть ума пытается придумать третий путь, которого нет.

На четвёртый день, утром, я пытаюсь отвлечься.

Собираю в летней кухне тех малышей, у кого проявились слабые атрибуты — разжечь искру, поднять пылинку, найти потерянную вещь. Учу их не бояться, чувствовать течение силы внутри.

Это успокаивает. Их сосредоточенные мордашки, маленькие успехи — это капля тепла в ледяном океане моего страха.

Я показываю Аните, как сконцентрировать волю, чтобы её птичка отделилась от дощечки, на которой нарисована угольком, и полетела. Пока её рисунки живут не дольше мыльных пузырей, но я верю, что однажды этот красивый атрибут поможет ей в жизни. Она старательно морщит лоб. В комнате тихо, слышно только наше дыхание.

И тут доносится другой звук.

Сначала далёкий, затем всё ближе. Чёткий, ритмичный. Не скрип телеги. Это стук копыт нескольких лошадей по утрамбованной дороге. Мерный, тяжёлый.

Всё внутри меня замирает. Даже воздух в лёгких превращается в лёд.

Дети тоже слышат и замолкают, настораживаются. Бен подбегает к крошечному окошку, залезает на ящик.

— Смотрите! Телега! — радостно объявляет он. — Большая и красивая!

Потом его голос теряет восторг, становится неуверенным.

Кайра появляется в дверях. Наше взгляды встречаются. В её глазах — та же тревога, что клокочет во мне. Она молча кивает в сторону двора.

Он здесь.

Что бы это ни было — судьба, расплата или новая беда — оно подъехало к нашим воротам.

Я медленно поднимаюсь, отряхивая платье. Руки не дрожат. Они просто холодные, как мёртвые. Я делаю шаг к выходу, к свету, к тому, от чего бежала шесть лет.

На следующей странице визуализации героев ;)

Дорогие читатели!

Рада приветствовать вас в новой истории!

Это книга об Арроне из «Развода с драконом. Ты же стареешь», но вы можете читать её как самостоятельную историю.

Проверьте, пожалуйста что добавили книгу в библиотеку, иначе она потеряется, а у нас впереди много волнительного и интересного

Теалин (она же Сефина, которая скрывается от своего прошлого под чужим именем)

Её подруга Кайра, мастерица сложных переговоров

Ну икуда без прошлого, которое опасно маячит на горизонте

Аррон

Ворота скрипят, и в проёме появляется он.

Не Аррон.

Слава всем драконьим богам, это не Аррон!

Облегчение, острое и опьяняющее, заливает меня так внезапно, что я на миг теряю дыханье. Мои колени подкашиваются не от страха, а от сброшенного груза.

Это не Аррон. Этот мужчина… совершенно другой.

И я, одурманенная дикой радостью, что моя тайна ещё в безопасности, делаю самую глупую ошибку в своей жизни — улыбаюсь.

Это просто выдох, счастливый и невесомый. Но он падает на благодатную почву.

Мужчина выкатывается из кареты — тяжело, как бочка. Камзол цвета запёкшейся крови ему явно мал, пуговицы напряжены. Лицо — лунообразное, мясистое, с крошечными, бегающими свиными глазками, которые мгновенно всё сканируют: покосившийся забор, прохудившуюся крышу, нас, стоящих кучкой. Шрам, грубой ниткой рассекающий его верхнюю губу, придаёт улыбке какой-то неестественный, волчий оскал.

Но я не вижу этого оскала. Я вижу спасение.

Аристократ! Не тот, которого боишься, а другой.

Значит, есть шанс. Империя вспомнила о нас, прислала человека со связями, с деньгами. А главное знающего, как всем этим пользоваться!

В своей прошлой жизни я чётко уяснила. Такие люди обладают навыком выбираться из западни. Они знают, как управлять деньгами.

Значит, теперь всё будет иначе. Лучше. Да?

Выхожу вперёд, опережая нахмурившуюся Кайру.

— Добро пожаловать в «Серую Гавань», ваша милость. Я — Теалин, а это Кайра. Мы так рады, что вы прибыли.

Мой голос звучит неестественно звонко, даже для меня. Я веду себя как глупая девочка, как та, которой я перестала быть шесть лет назад. Но сейчас мне хочется верить в то, что он умный, начитанный, образованный. Что аристократ приехал решать проблемы, а не создавать их. Так было в моей прошлой жизни. Так должно быть.

— Мда, — хмыкает аристократ.

По его лицу видно, что он разочарован. Наверняка ожидал увидит что-то не настолько удручающее. Уж я-то знаю, как ловко умеют нахваливать столичные торговцы. Ему могли пообещать замок не хуже королевского, и содрать соответствующую цену, а получает он хлипкое поместье, у котором в скором времени провалится крыша, если не заняться ей в этом, максимум в следующем году.

Чтобы как-то сгладить паузу, я предлагаю:

— Разрешите провести для вас экскурсию?

Он важно кивает.

— Простите, не услышала вашего имени, — стараюсь выудить из него хоть пару слов я.

— Вальтер Гой. Новый… попечитель.

— Приятно познакомиться, лорд Гой, — кланяюсь я. 

Я провожу для него экскурсию. Показываю спальную комнату детей, кухню с потрескавшимся котлом, огород с чахлой зеленью. Говорю о протекающей крыше, о том, что дров на зиму не хватит, что лекарств нет, а пайки урезают.

— Мы очень надеемся на вашу помощь, — говорю я, и в голосе прорывается та самая наивная вера, которую я и сама в себе ненавижу. — Здесь такие хорошие дети. Они просто нуждаются в шансе.

Вальтер идёт за мной, его маленькие глазки скользят не по стенам, а всё чаще задерживаются на моей фигуре. Он тяжело дышит.

— Да-да, — говорит он рассеянно. — Всё поправимо. Главное — правильный подход. И правильные… сотрудники.

Он останавливает взгляд на мне. Длинный, липкий, оценивающий.

— Вы, я смотрю, девушка расторопная. И… приятная глазу. В такой глуши — настоящий цветок.

Я замираю. Комплимент? Краснею от смущения и неловкости, машу рукой.

— Ой, полно вам, ваша милость. Я просто делаю свою работу.

Я не вижу, как его глаза сужаются. Не слышу, как он тихо хмыкает про себя.

Экскурсия заканчивается. Вальтер удаляется в свою карету, говоря, что ему нужно «осмотреться и всё обдумать», а я его провожаю.

Он отмечает, что для него в поместье комнаты нет, так что правильно сделал, что оставил вещи в гостинице в городе. Как я понимаю, первое время Вальтер собирается жить там, а после переселится в приют, когда он станет для него подходящим.

Я понимающе киваю. Спрашиваю, приедет ли он завтра и прошу взять с собой еды для детей. Я специально показывала ему, что наши запасы практически на нуле.

Вальтер обещает посмотреть, что можно сделать.

Возвращаюсь в поместье, окрылённая. Кайра ловит меня в коридоре, хватает за локоть и втаскивает в нашу каморку. Сегодня здесь непривычно тихо. Интересно, как Кайра смогла убедить малышню не баловаться и не пугать Вальтера раньше времени?

— Ты совсем с ума сошла? — шипит она, притворяя дверь. Её лицо искажено гневом и тревогой. — Что это было? Ты с ним заигрывала?

Я отшатываюсь, будто она ударила меня.

— Что? Нет! Я просто… я рада, что он приехал! Это же наш шанс! Он поможет нам!

— Поможет? — Кайра смеётся коротким, сухим, безрадостным смехом. — Ты видела, как он смотрит? Он тебя раздевал взглядом, пока ты ему про крышу рассказывала! Думаешь, он приехал мешки с мукой разгружать?

Мне становится не по себе, но я не подаю вида. Хочу верить в лучшее.

— Ты всё преувеличиваешь. Он аристократ. У него просто… ты же сама понимаешь, что он видит. Наверняка думает, что там в столице его нагло обманули, продавая этот приют. Я пытаюсь быть дружелюбной!

— О, он отметил, — Кайра скрещивает руки на груди. Её взгляд становится холодным и острым. — Поверь мне, я таких «благодетелей» видала. Сначала — снисходительность. Потом — намёки. А через пару дней, когда ты их не поймёшь, начнётся давление. «Милая, поговорим наедине о твоей работе?» «Детям нужна еда, а ты могла бы её обеспечить, если бы проявила гибкость».

У меня перехватывает дыхание.

— Ты… думаешь, он…

— Он увидел молодую, неопытную девушку, которая рада ему и готова вилять хвостом. И он решил, что она падкая на ласку и готова на всё, чтобы угодить новому хозяину. Этот жирдяй неправильно прочитал твою дружелюбность, Теа. Он увидел в ней слабость. И желание подлизаться.

Холод, настоящий, знакомый холод, начинает подбираться к сердцу. Я вспоминаю его взгляд. Липкий. Медленный. Боги, а ведь она права. Почему я сама не заметила?

— Но… здесь же дети… он не посмеет…

— Посмеет, — Кайра говорит безжалостно. — У него есть эти двое верзил-охранников, которые смотрят на всех, как на грязь под ногтями. Он здесь хозяин. Если ты откажешься «согреть его постель», он найдёт способ тебя сломать. Урежет пайки ещё сильнее. Начнёт мучить детей. Сделает твою жизнь и жизнь всех нас невыносимой, пока ты не сдашься. Или не найдёшь способ ему отказать так, чтобы он испугался.

Я отступаю к койке и сажусь, потому что ноги больше не держат. Всё, что было сегодня — облегчение, надежда, радость — уходит, оставляя после себя тяжёлую, удушливую горечь. И страх. Новый, другой. Не панический, как от мысли об Арроне, а ползучий, мерзкий, как прикосновение слизняка.

Я ошиблась. Ужасно, непростительно ошиблась.

И теперь за эту ошибку, возможно, придётся платить самой дорогой валютой, какая только есть у женщины.