Развод с драконом. Приют изгнанных жён

— Леди Камелия, что же вы? Вставайте! — рядом слышу незнакомый взволнованный голос молодой девушки.

Наверное, скорая? Точно! Ведь я с лестницы упала, стукнулась головой. Но почему леди Камелия?

От её звонкого голоса голову простреливает яростной болью, но я с трудом заставляю себя открыть глаза.

— Может господин ещё передумает и не будет с вами разводиться, — щебечет девушка совсем непонятные вещи, но мне не до них вовсе.

Я лежу на лестнице, явно ударившись головой и блуждающим взглядом пытаюсь оценить обстановку.

Этого точно не может быть. Я недавно переехала в новый дом, конечно, но не помню, чтобы он был королевских масштабов.

— Что? — лишь переспрашиваю у незнакомки в чёрном платье и белом чепце.

— Ваш муж, герцог Артур Грэйхем, может ещё передумает разводиться. И вам не придётся ехать в этот приют.

— Решение уже принято, — низкий бархатный голос раскатывается по всему пространству вокруг меня, властно занимая его и заставляя всё внутри инстинктивно сжаться.

Какая мощь, даже дыхание перехватывает от одной лишь этой фразы. Я вижу, как девушка передо мной тут же белеет, меняется в лице и опустив взгляд в пол приседает в подобии глубокого реверанса.

— Господин, я, простите… После новости о разводе леди Камелия потеряла сознание и стукнулась головой. Я хотела её утешить.

— Если леди Грэйхем нуждается в лекаре, от чего ты его до сих пор не позвала? Или тебе уже не нужна эта работа? Она всё ещё моя жена, пусть формально ей осталось таковой быть всего два часа. 

Я ничего не понимаю, но чувствую, что-то нужно делать.

Игнорируя боль и лёгкое головокружение я всё-таки поднимаюсь и развернувшись, встречаюсь взглядом с мужчиной, который судя по всему является пока ещё моим мужем.

Замираю под тяжестью его сурового взгляда, но не собираюсь перед ним кланяться. 

— Со мной всё хорошо, пока ещё муж. Не нужно обо мне беспокоиться. Какие вещи я могу взять в приют?

На несколько мгновений в воздухе повисает гнетущая тишина, хотя я не имею ни малейшего представления, что это за место такое, но, похоже, та в чьём теле я оказалась, была из приюта и теперь после развода её туда возвращают. Но об этом я буду думать после.

— Все украшения принадлежат моему роду, но платья моей невесте ни к чему, а потому можешь забрать любые, которые понравятся. Если они уберутся в один сундук. Во второй сундук можешь взять свои нити и ткани для вышивки. Чем-то же тебе там нужно будет заниматься.

Его снисходительный тон вызывает у меня скрежет зубов и отвращение, но я пресекаю в себе этот порыв и лишь мягко улыбаюсь.

— Спасибо, вы так щедры, пока ещё муж. Не могла бы ты проводить меня в комнату собрать вещи? Голова немного кружится, я не хочу заблудиться, — обращаюсь, по всей видимости, к служанке, тщательно игнорируя этого странного и явно опасного мужчину.

Интересно, и чем его это Камелия не устроила, раз он развестись решил?

— Конечно, леди, — несколько раз кивает девушка, но боязливо смотрит в сторону герцога, словно опасаясь выполнять мою просьбу. А я просто следую вперёд.

Судя по положению прежняя хозяйка тела явно спускалась по лестнице во время происшествия, а так как коридор тут прямой, то и заблудиться будет сложно.

Стараюсь держать спину ровно, удаляясь, и вскоре молоденькая служанка действительно догоняет меня и идёт чуть впереди, показывая дорогу.

Хорошо, ведь за дверью сразу ждёт развилка, а за ней – другая. Лабиринт, а не дом. Я едва сдерживаю любопытство, заставляя себя не вертеть головой по сторонам, ведь это выглядело бы странно.

Наконец мы доходим до тяжелой двустворчатой двери, и она осторожно открывает одну из них, пропуская меня в светлую комнату принцессы. 

Здесь такие же высокие, как и по коридору, окна, выход на небольшой балкон, огромная кровать с нежным кремовым балдахином и кучей подушек, но сейчас нет времени всё это разглядывать.

— Помоги мне собрать практичные вещи. Нательное бельё, лёгкие и тёплые платья. Только никаких тяжёлых вещей. Нужно уместить как можно больше в сундук.

— А как же шляпки? — растерянно хлопает глазами девушка. — Вы ведь их так любите.

— Сомневаюсь, что в приюте мне понадобятся шляпки, — холодно отзываюсь я. — Давай приступим. У нас всего два часа на сборы.

— Да, госпожа, — кивает она и открывает двери гардеробной.

— Обувь тоже нужно хотя бы по одной паре на сезон, — добавляю уже вслед служанке. Неловко так к ней обращаться, но я даже имени девушки не знаю.

Вскоре в комнату приносят два сундука и на сердце становится чуть легче. Они достаточно объёмные, чтобы вместить себя много вещей.

— Подскажи пожалуйста, ты не знаешь, где у меня хранятся все остальные нити, кроме тех, которыми я пользуюсь обычно? В голове такой туман, — делаю вид, что мне снова становится слегка дурно.

— Конечно, леди! — восклицает она. — Вы пока присядьте, я сейчас для вас всё подготовлю. 

Кончено, немного неловко её обманывать, ведь бедная девушка искренне старается помочь своей госпоже, но сейчас она единственная, кто может мне помочь.

Присев на небольшой диванчик, я ожидаю совсем недолго. Проворная служанка приносит несколько корзин нитей и рулон прозрачной ткани, которую, судя по всему, бывшая хозяйка тела использовала в качестве фона для своих работ.

Сердце наполняется щемящим теплом от увиденного. Мой внутренний ремесленный хомяк переполняется восторгом от количества и качества нитей.

Также она приносит шкатулку с набором игл и изящными ножницами внутри и квадратные деревянные рамы, видимо, используемые в качестве пялец нескольких размеров.

К сожалению взять я смогу не всё, а потому приходится тщательно подбирать оттенки, мысленно прощаясь со схожими мотками.

За этим занятием я даже не замечаю, как проходит время.

Дверь раскрывается с такой стремительностью, что я даже не успеваю среагировать.

— Кира, оставь нас, — обращается пока ещё муж к служанке и она, бросив все приготовления, поспешно покидает комнату.

Артур за пару шагов преодолевает расстояние между нами, да я понять не могу, что с ним не так. От прежней собранности, что я видела на лестнице, не остаётся и следа. Мужчина нависает надо мной, пристально вглядываясь в мои глаза.

Мне даже приходится откинуться на спинку, чтобы не разрывать контакта. Это длится несколько мгновений, но моё сердце ускоряется, словно пытаясь обогнать само себя. 

Странная давящая аура исходит от этого мужчины, но я не собираюсь ей поддаваться.

И тут…

Оперевшись рукой о спинку дивана возле моего плеча он впивается в мои губы. Требовательно. Жёстко. Так яростно, что всё тело словно пронзает разрядом электричества.
********

Не пропустите следующие книги литмоба 18+

Я не успеваю ни подумать, ни среагировать, ни вообще как-то отстраниться. Лишь удивлённо распахиваю глаза, чувствуя, как румянец разливается по моим щекам.

Артур отстраняется раньше, чем я успеваю упереться ладонями в мощную грудь мужчины, чтобы его оттолкнуть. 

— Какая же ты, оказывается, хорошая актриса, Камелия, — почти выплёвывает герцог, яростно глядя в мои глаза. 

Распрямляется во весь свой огромный рост и оглядывает окружающие меня нити.

— Всегда любила свои вышивки больше меня. И теперь, вижу, невероятно счастлива от того, что позволяю тебе забрать всё это с собой. Какая же ты, оказывается, расчётливая, корыстная женщина.

Каждое слово остриём впивается в моё сердце. Я не понимаю за что он так ведёт себя со мной. Не понимаю к чему эти оскорбления. Но от чего-то я начинаю чувствовать свою вину.

— Мы ещё женаты, а у вас, мой пока ещё муж, уже имеется невеста. Вероятно, вы дождаться не можете, пока я уеду в приют, — мне страшно смотреть ему в глаза, внутри всё сжимается от какой-то иррациональной паники перед этим мужчиной.

Возможно прежняя хозяйка тела действительно его боялась, словно ядовитого дыхания. Но я не она. Я – Анна. И пресмыкаться перед этим мужчиной, который вдруг почему-то решил выгнать свою жену в приют, я точно не собираюсь.

— Всё сказала? — цедит он сквозь зубы, сверлит взглядом, но я не покажу ему, что всё это на меня действует.

— Вы слишком близко для без пяти минут чужого мужчины, — заставляю свой голос звучать уверенно.

— Чужой, — повторяет он с беззвучной яростью во взгляде. — Значит всё это время ты делила постель с чужим мужчиной?

От его тона по спине пробегает липкий холодок, заставляющий всё сжаться, сердце окутывает паутина страха.

— Зато вы явно нашли ту, кто в вашей постели станет своей.

Тишина после моих слов становится настолько густой, что, кажется, вот-вот и её можно будет потрогать руками. Герцог смотрит на меня пристально, неморгающим взглядом, а затем молча разворачивается и покидает мою комнату.

Служанка, явно слышавшая весь разговор, вихрем врывается обратно. Бледная, как полотно ткани для вышивания.

— Госпожа, как же так, — Кира падает на колени передо мной и громко всхлипывает. Её глаза наполняются искренней влагой, от чего на сердце появляется щемящее чувство.

Сразу видно, кто из этих двоих действительно хорошо относится к леди Камелии.

— Как? — спокойно спрашиваю у неё и беру руки девушки в свои, отмечая, какие же у Камелии по сравнению со служанками изящные нежные кисти и пальцы. — Вставай, не нужно стоять передо мной на коленях.

— Вы ведь могли попросить герцога оставить вас в поместье, сказать, что беременны. Если бы вы заплакали или молили его оставить вас, господин точно согласился бы. Он ведь когда-то взял вас в жёны.

— Зачем? — коротко прерываю её бурный поток слов, который девушка сейчас явно не контролирует.

— Так ведь говорят в приюте изгнанных жён хуже, чем в тюрьме, — её глаза округляются от ужаса. — Девушки там чахнут за год или два. Слабеют, умирают… Леди, вам туда никак нельзя! — наконец восклицает она.

Дорогие читательницы! Мы приветствуем вас в нашей новой истории. Принесли вам показать визуалы, которые нас вдохновляют на эту историю. 

Как вам наши герои?

И если вам нравится история, то очень надеемся на лайки и комментарии. Они заставляют наших музов творить!

— Не переживай, — мягко улыбнувшись, заглядываю в глаза служанке и понимаю, что дрожь и испуг от поцелуя наконец проходят при виде этой несчастной девушки. — Не будем сдаваться раньше времени. К тому же мой пока ещё муж позволил мне взять с собой всё для рукоделия, даже выбрать разрешил.

— Зря вы так, леди Камелия, — несколько обиженно произносит она, опустив взгляд. — Зачем вы так называете господина? Это ведь для него оскорбительно. Если бы вы были чуть мягче и вели себя с ним как любящая жена он, возможно, передумал бы.

— А он ведёт себя как любящий муж? — в ответ интересуюсь я прямо, глядя в глаза Киры. 

Даже по молчанию, что повисает в комнате, становится понятен ответ на мой вопрос. 

— Но, госпожа, — едва заставляет возразить себя служанка. — Его светлость не обязан вас любить.

Не удержавшись, слегка приподнимаю бровь в изумлении. Интересные у них здесь порядки. Я едва заставляю себя во всём этом разобраться, а не судорожно искать выход из этого мира, ведь раз уж оказалась в теле другой, значит, вряд ли вернуться к себе домой получиться.

А потому выбираю тактику осторожного наблюдения, хотя внутри бушует целая буря разных эмоций.

— Если муж не любит меня, а я его, то, возможно, развод это единственный разумный выход в сложившейся ситуации, — пожимаю я плечами, словно совсем не переживаю.

Я, конечно, переживаю. Правда, совсем по другому поводу. Что это будет за приют изгнанных жён? Почему его так назвали уже становится понятно, но почему бы не вернуть жену её родителям? Или у бедняжки их нет? А если спрошу, то буду выглядеть совсем странно, такое на лёгкий удар головой списать точно не получится.

— Нам нужно скорее собираться, — напоминаю служанке и решаю, что переодеться в дорогу тоже не помешает. — И подготовь для меня дорожное платье.

Девушка лишь обречённо кивает, словно это её отправляют в этот приют, а не меня.

Закончив сборы, Кира выкатывает ростовое зеркало в позолоченной резной раме и я замираю, впервые увидев ту, в чьём теле я, похоже оказалась.

Камелия довольно высокая, со светлыми волосами, спадающими мягкими волнами и открытым, но весьма отстранённым взглядом.

Что скрывает печальное и усталое лицо незнакомки, которая смотрит на меня? Что она пережила в  этих стенах? За что мужчина, которому она доверила жизнь, теперь разводится с ней?

Пока слишком много не понятно. Кира помогает мне переодеться и как только она затягивает переднюю шнуровку на платье, что, кстати, весьма практично ведь такую смогу развязать и я, дверь отворяется.

Четверо мужчин под командованием моего мужа забирают набитые вещами и нитями сундуки, а он лишь пристально смотрит на меня всё это время, не сводя тяжёлого взгляда.

Сердце вновь начинает биться сильнее, а на щеках проступает предательский румянец, но я слегка обмахиваюсь рукой.

— Жарко, — тихо произношу я. — Кира, проводишь меня к карете? — смотрю на девушку, но сознание тут же пронзает громогласный уверенный возглас:

— Я сам.

Сердце падает куда-то вниз живота, я делаю над собой усилия, чтобы улыбнуться не слишком жалобно.

— Что вы, — выдыхаю я. — Наверняка у вас найдутся дела поинтереснее. Ваша невеста, вероятно, прибудет сюда уже сегодня?

Его глаза сужаются до узких щёлочек, будто я попадаю точно в цель.

— Пока ты на территории моего дома, ты моя жена. Как только покинешь стены поместья, перестанешь таковой быть, — зачем-то рассказывает он.

Неужели и правда думает, что я передумаю? Вот уж! Не хватало мне только добровольно в замужестве с чужим мужчиной оставаться. А ведь ещё и невеста уже имеется.

— Карета уже готова? — с вызовом интересуюсь я, вспоминая, как Кира рассуждала о том, какую карету для этой поездки подберёт для меня его светлость.

— Да, — тяжело произносит он и предлагает мне локоть.

Я немного медлю, но всё-таки принимаю этот странный жест для того, кто провожает бывшую жену в приют.

— Камелия, ты понимаешь, что мне нужен наследник, — почти в самом конце нашего безмолвного пути с тяжестью выдыхает мужчина. — Ты за десять лет брака так и не смогла его подарить.

Поджимаю губы, ощутив глубокую жалость к настоящей Камелии.

— Следующую жену попробуйте любить, вдруг получится, — не могу сдержать язвительного комментария по этому поводу, даже не глядя в его сторону.

После открывшихся событий понимаю наконец, что происходит, пусть и не в полной мере. Но мне становится гадко от его присутствия рядом.

Впрочем, даже в нашем мире множество разводов случается потому, что семья не могла завести детей. А по раздельности как-то получается.

Может и сейчас именно такой случай?

Десять лет… Даже если предположить, что Камелия вышла замуж в восемнадцать, значит мне примерно двадцать восемь. Что ж, судьба или кто такое вообще мог со мной сотворить, явно подарила мне второй шанс.

Ведь я в свои сорок уже отчаялась обрести семейное счастье, а мой развод был в двадцать восемь ровно по той же причине, по которой Камелия сейчас отправляется в приют. Правда мой благоверный прежде чем развестись обеспечил себе железобетонный аргумент. К моменту нашего развода его пассия уже ходила с приличным таким животом.

Отгоняю нахлынувшие воспоминания и с лёгким сердцем встречаюсь взглядом с Кирой. После этого разговора боль прошлой жизни накладывается на потаённые переживания и обиду Камелии и я с предельной ясностью осознаю, что мне нечего делать в этом доме.

Так, Анна Барцева, переехав в новый дом, чтобы начать жизнь, становится Камелией Грэйхем. Только убиваться я не буду на этот раз. Мужчина чужой, мир другой. 

Поехали смотреть, что за приют меня ждёт, и как оттуда выбраться. Не могу же я упустить такую великолепную возможность – начать с нуля в новом мире?

Да ещё и тело куда моложе.

— Господин выбрал для вас лучший экипаж, — словно уговаривая меня остаться шепчет Кира, помогая мне взобраться по качающейся подвесной ступеньке.

— Береги себя, — улыбаюсь я в ответ, решив оставить её слова без ответа.

Так называемый лучший экипаж ни в какое сравнение не идёт с машинами. Как только он трогается, я понимаю всё неудобство этой конструкции. Трясёт так, что и правда, только корсет может удержать внутренности на своих местах.

Но покидаю я это место с ясным разумом и уверенностью в том, что плыть по течению на этот раз я не собираюсь. Нужно брать всё в свои руки и лишь тогда можешь обрести счастье.

Дорога длится так долго, что я успеваю передумать обо всём. Пейзажи за окном не слишком интересные. Обычные поля, обычные леса и дорога. Смотреть особо не на что. Почти сразу я замечаю, что мне в дорогу была собрана корзинка с выпечкой и глиняным сосудом с каким-то компотом, но понимаю, что мой желудок после такой встряски просто не способен принять в себя хоть что-то.

А потому весь путь остаюсь голодной. К месту назначения карета прибывает, когда вокруг уже сгущаются ночные сумерки.

Чуть поежившись от прохладного воздуха, окутавшего меня, как только я ступаю на влажную землю, осматриваюсь по сторонам.

А это точно приют? Больше похоже на старую лечебницу для умственно несчастных, да ещё и на болотах. 

Но стоит мне зайти внутрь, как я сразу же ощущаю, воздух внутри здания еще тяжелее, чем снаружи. Кажется, им можно дышать, но только один раз, второй уже не получается. Здесь пахнет сыростью и плесенью, от чего мне сразу же становится дурно.

Меня встречает, по всей видимости, хозяйка приюта. Ею оказывается дородная женщина в сером платье, с туго стянутыми в пучок волосами и лицом, на котором вместо улыбки нарисована её карикатура. 

— Леди Камелия Грэйхем? — спрашивает она деловито, без всяких приветствий.

— Добрый вечер, да, это я, — произношу в ответ, но не успеваю больше ничего сказать.

— Добро пожаловать в наш приют, милочка, — она снова улыбается, но в глазах нет ни грамма тепла. — Здесь вы наконец сможете отдохнуть от всех житейских тревог.

“Да уж, так себе отдых от тревог!” – думаю я, глядя на стены коридора, по которым тонкими зелёными прожилками и размытыми грязно-серыми пятнами тянется плесень. 

Отсюда сбежать хочется как можно быстрей и как можно дальше. Но я молчу. По крайней мере, пока.

— Следуйте за мной, — явно упиваясь своим положением произносит женщина и ведет меня по длинному и, кажется, бесконечному коридору. 

Под ногами в тусклом освещении я едва могу различить каменные плиты, а на стенах, судя по пятнам, когда-то висели гобелены, но теперь они сползают, как старые мокрые тряпки, и источают запах затхлости.

Сырость будто обволакивает кожу, проникая под платье.

— Здесь у нас всегда свежий воздух, — сладко замечает женщина, заметив, как я поёжилась от пробирающего до костей противного холода.

 — О да, чувствую! — Киваю я, едва пытаясь сдержать ядовитое замечание, всё-таки это место должно стать мне домом, но оно всё равно вырывается. — Прямо бриз с кладбища.

К счастью, женщина, даже не представившаяся мне до сих пор, оставляет это без ответа.

Комнату мне выделяют небольшую, с низком потолком и маленьким окошком где-то наверху, куда я даже заглянуть не могу. В голову невольно лезут сравнения с тюремной камерой, разве что решеток на окнах нет. Постель застелена белыми простынями, но на ощупь они оказываются грубыми и влажными.

– Сырость, – озвучиваю я вслух, то что вертится на языке.

– Ах да, это бывает, – с готовностью откликается хозяйка приюта, складывая на животе руки, – Здание старое, но вы привыкнете! Главное – сохраняйте покой в душе и благодарность. Ведь ваш муж обошелся с вами весьма благородно, разрешив доживать вашу жизнь тут. 

Меня едва не передёргивает от этого комментария, но я пытаюсь сохранить лицо. Женщина садится на стул, с таким видом, словно это трон, а она тут – королева, рассказывающая мне об обычаях этого места:

— У нас строгий, но правильный распорядок: подъём в шесть, общий завтрак, потом прогулка в саду, ведь свежий воздух творит чудеса. Затем рукоделие или библиотека, обед, отдых и вечернее чаепитие, после чего все должны разойтись по комнатам и отойти ко сну. Мы любим порядок, леди Камелия. Порядок это залог спокойствия. 

— И благодарности, — язвлю я.

Но она не понимает моей язвительности. Кивает словно монаршая особа:

— И благодарности! 

Потом она показывает мне библиотеку, маленькую, с пыльными  полками и потрепанными книгами с пожелтевшими страницами. Половина здесь сборники проповедей о смирении неизвестной мне религии, а другая половина оказывается старыми любовными романами, зачитанными буквально до дыр. Даже их названия читаются с трудом.

— Дамы находят в книгах утешение, — поясняет хозяйка.

— Конечно, — киваю я. — Особенно в тех, где героиня умирает от тоски.

Больше смотреть тут нечего. Я успеваю увидеть общий обеденный зал, но он пуст, ни души, лишь длинные столы и деревянные скамьи вдоль этих столов. Наверняка для бывших жён это то еще испытание – сидеть на скамье, куда еще усесться в длинном платье – та еще задачка. 

— Обед давно закончен, леди, — бросает мне кухарка, которая с удивлением обнаруживает меня в обеденном зале. — Мы всегда подаем его в одно и то же время. Кто опоздал, тот остался без обеда. А ужина не предусмотрено. Только вечерний чай, но его леди сами уж делают. 

Я молча киваю, и спешу к выходу. И вот тут меня ждет сюрприз!

Хозяйка спешит мне навстречу по коридору, чуть не сбивает меня с ног:

— Леди Грейхем! Вот вы где! А я вас ищу! К вам маман ваша изволила пожаловать! 

— Маман? — переспрашиваю я, удивляясь. Раз я отправлена в приют после замужества, разве есть мои родители? Я уж было подумала…

Так я, оказывается, не так одинока в этом мире! Стоило мне приехать в приют, как через час за мной приехала родственница. Возможно сейчас все разрешится! Поеду домой к родителям, раз муж выгнал из дома. 

— Она вас ждет на улице, не желает заходить, все-таки тут слишком сыро у нас и не подобающе для дамы высшего света. — суетливо поясняет хозяйка, — пойдемте, я провожу вас.

Я хмурюсь, начиная подозревать неладное. Но мои подозрения оказываются слишком обманчивыми. Матушка встречает меня в беседке в саду. На ее лице написано отвращение и злость, насколько я могу судить в неровном свете редких фонарей. 

Она, похоже, еле сдерживается, чтоб не начать кричать и просто шипит, будто ядовитая змея:

— Что ты натворила? Неужели нельзя было сохранить брак? Родить дитя дракону?! Ты поставила всю нашу семью под удар своим поведением! Хорошо, что твоя сестра жила с тобой под одной крышей в замке герцога Грейхема, и не упустила этой возможности стать его невестой. Теперь она будет леди Грейхем, а ты должна отказаться от титула и от фамилии!

Моя… сестра?

В одно мгновение у меня словно выбивают из груди воздух. Я не знаю ни женщину передо мной, ни мою сестру которая, оказывается, жила всё это время с нами под одной крышей. Но зато отчётливо ощущаю глубокую печаль, ненависть и жгучую ярость, которые смешиваются в один безумный коктейль, бегущий по моим венам.

Так и хочется высказать прежней хозяйке этого тела, какого она вообще творит?

Но спрашивать не с кого. А ответа ждут от меня.

— Если бы это потребовалось, мой бывший муж сам бы забрал у меня фамилию, — я стараюсь изо всех сил держать лицо перед этой незнакомкой, к которой я пока не питаю чувств, кроме неприязни.

Неужели настолько ценен этот брак, что она даже вторую дочь отправила в логово этого мужчины, чтобы если что, да получилось?

— Амелия достойна этого не меньше тебя. Нужно было изначально подождать, пока наш нежный цветочек наберётся сил и очарует этого господина. А тебя нужно было выдать замуж за какого-нибудь старика, да поскорее.

После этих слов, брошенных в пылу ярости, у меня пропадает любое желание общаться с той, кого Камелия когда-то называла мамой.

Сердце сжимается от боли, как так вообще можно поступить с собственным ребёнком?

Но я окидываю взглядом ту, что стоит передо мной и в голове мелькает догадка. Возможно, Камелия ей не родная. А вторую дочь называл отец.

— Прошу вас больше не навещать меня, матушка, — холодным голосом произношу я и разворачиваюсь, чтобы она не успела увидеть влагу, заполнившую уголки моих глаз.

Пусть я не знаю её, пусть она сказала столько неприятного, всё-таки это часть семьи прежней Камелии. И жестоко вот так её отвергать.

Спешными шагами я покидаю место встречи с тяжёлым сердцем. Всего один день в этом мире, а это уже третий удар для Камелии. Бедная девочка, ты не справилась. Но я обязательно покажу всем им, что может та, от которой все отказались.

И начну я, пожалуй, с места, где теперь очутилась. Нужно что-то срочно делать с приютом, иначе не хватает всем подцепить под осень инфекцию. Наверняка именно так девушки здесь и умирают.

Умывшись прохладной водой из медного таза я ложусь в постель, всем телом ощущая влагу этого места. Нужно будет высушить одеяло и матрасы, всё проветрить, пока ещё есть последние сухие деньки.

И раз уж на стенах плесень, наверняка где-то есть проблемы с самим зданием. Но это просто опасно для жизни.

Я засыпаю со смешанными мыслями. С одной стороны возможно это просто дурной сон и он закончится, как только я здесь усну. И с другой стороны обдумываю, что делать, если утром проснусь на этом же месте.

Мои надежды на пробуждение в родном мире с треском разбиваются о реальность, в которой я открываю глаза.

В утреннем свете это место кажется не таким пугающим, но ещё более тоскливым. Как будто оказалась в старой областной больнице, в которой давно все забыли о содержании. Но в любом случае это лучше, чем оказаться на улице и без вещей.

Стоит мне переодеться и направиться к двери, как в комнате раздаётся резкий энергичный стук.

Сразу после этого дверь распахивает всё та же дородная женщина, встречавшая меня и с удивлением моргает глазами несколько раз, оглядывая меня, словно диковину.

— О, так вы уже на ногах, — её губы растягиваются в приторной улыбке. — В первую неделю без служанок обычно всех леди приходится поднимать с боем.

— И вам доброго утра, леди… — я заминаюсь, так как напрямую спрашивать уже как-то неудобно, но женщина до сих пор так и не представилась, будто все обязаны заранее перед встречей с ней должны уже знать её имя.

— Джозетта, меня можешь называть просто госпожа Джозетта, — с тяжёлым взглядом смотрит она из под полуопущенных ресниц. Не понимаю, это должно было придать ей строгости или какого-то сурового вида?

Даже хорошо, что она на самом деле не знает сколько мне лет.

— Хорошо, леди Джозетта, — улыбаюсь я, не желая называть её госпожой. — Я могу пройти? Хотела бы здесь осмотреться пока есть возможность.

— Ах, да, — нехотя она протягивает мне кожаный кошелёк, набитый деньгами, но не слишком туго. Словно парочку из них кто-то вынул перед тем, как передать дальше. — Ваше месячное содержание. Ваш муж передал и должна признаться, внушительную сумму. Видимо он вас очень ценит, большинство бедняжек получает лишь жалкие гроши. Уверена, они будут рады, если вы по случаю своего приезда устроите для них чудесное чаепитие.

Почему-то от этого приторного тона у меня появляется странное свербящее чувство.

И уже через пару часов, я понимаю, что не зря…

После небольшого осмотра я направляюсь в столовую для завтрака и, как оказывается, судя по заполненным местам, захожу туда последней.

Как только дверь за мной закрывается с тихим скрипом, несколько десятков пар глаз в тот же миг приковываются ко мне.

Чувствую себя, словно нелепый манекен на витрине, которого видно с улицы и каждый норовит на него мельком, да взглянуть. 

— Представляю вам бывшую жену герцога Артура Грэйхема, леди Камелию Грейхем. С этого дня она станет частью нашей большой дружной семьи, дорогие сёстры. И, я уверена, как та, кого содержит сам герцог, она устроит для вас грандиозное чаепитие. Девушки тратят своё жалование на закупку чая и печенья. Так же на каждое чаепитие принято обновлять платье. Обязательно проводить чаепитие хотя бы раз в месяц.

С каждым её словом мои брови поднимаются всё выше, и выше, и выше.

— Леди заняться нечем или деньги девать некуда? — прерываю я этот поток мыслей о чаепитиях. Думаю, ещё чуть-чуть и это будет моё личное ненавистное слово в стенах этого заведения.

Джозетта пару раз открывает рот, словно рыбка, а потом сжимает ярко накрашенные губы в тонкую линию.

Я осматриваю ошеломлённые лица девушек. Кожа у них серая, вид не очень здоров. Им бы действительно в какой-нибудь пансион, а не в этот приют на болотах.

В зале звенит тишина. Полагаю, пролети тут бабочка, я бы услышала шелест ее крыльев. Кажется, все даже дышать перестали.
Джозетта поворачивает ко мне голову, будто я только что предложила всем сплясать на столах.
– Прошу прощения? – она старается сделать вид, что не расслышала. Но смотрит при этом на меня так, словно уже мысленно отправила меня на казнь.
– Я говорю, что у вас тут сырость, – повторяю я медленно, не собираясь отказываться от своих слов. – Плесень на стенах, влажные простыни, и, кажется, половина дам кашляет. Может, прежде чем платья обновлять, просушим стены и избавимся от сырости?

По залу проходит волна перешёптываний. Да что с ними не так? Неужели им нравится жить в такой обстановке?
Одна дама, лет сорока, с туго затянутым корсетом, сжимает губы.
– Сколько себя помню, здесь было так всегда, – отчетливо произносит она, добивает меня признанием: – Я еще когда ездила сюда навещать бабушку, а потом и маменьку, я прекрасно помню этот запах и влажность.
– И ничего в этом нет страшного, –добавляет другая, молоденькая, с опущенным взглядом. – Госпожа Джозетта знает лучше. Тем более, что все равно денег у нас нет, чтобы отремонтировать здание. 

Госпожа Джозетта глядит на меня победным взглядом. А я перевожу взгляд на других обитательниц приюта. Они сразу все словно расслабляются, будто я нарушительница их спокойствия и сложившегося мирка, и меня поставили на место.

Сейчас я, видимо, в их представлении должна громко извиниться и сесть на своё место. Но во взглядах некоторых изгнанных жён я улавливаю и кое-что другое. 

Кое-кто из них слегка расправляет плечи, у кого-то мелькает слабая искорка в глазах, или на миг меняется выражение лица с привычного скорбного на любопытствующее. Надо же! Похоже, сегодняшнее утро и моя легкая пикировка с леди Джозеттой для них словно глоток свежего воздуха. Развлечение, которого не было тут годами. 

— Ах, да, конечно, — вкрадчиво начинает сама Джозетта, и в голосе появляется противная усмешка. — Леди Грэйхем пока ешё не привыкла к новой жизни. После роскоши замка герцога  ей, вероятно, трудно смириться с реальностью. Но это скоро пройдет. Наш приют отличное место, чтобы принять свою судьбу.

— С реальностью, где стены гниют, и все пронизано сыростью? — я не выдерживаю и делаю шаг вперёд, сжимая кулаки, — Или с реальностью, где женщина после развода должна не жить, а тихо умирать от скуки и влажности? 

Воздух сгущается. Девушки смотрят на меня с тем ужасом, с каким, наверное, смотрели бы на корчащуюся на костре ведьму.

— Мы… не можем вмешиваться, — произносит та же пожилая дама. — Нам не дозволено менять что-либо без разрешения. Это так было испокон веков! 

Она говорит с такой уверенностью, словно сообщает нерадивой ученице сколько будет два плюс два, а ученица никак не может взять в толк, поэтому ей приходится повышать голос и даже слегка привстать.  

— Да и зачем? — устало отзывается кто-то из угла. — Всё равно ничего не исправить. Дни наши коротки. Это не в наших силах.

По обеденному залу проносится ропот, среди которого я улавливаю несколько возмущенных фраз:

– Где мы найдем работников? 

– Откуда взять средства на ремонт?

– Мы и так все делаем сами, слуг здесь нет, с чего эта новенькая взяла, что кто-то сделает этот ремонт…

– Ничего-ничего, и не такие успокаивалась в этих стенах, дайте срок: и эта успокоится.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.
— А вы уверены, что вы все еще остаетесь людьми, а не бледной тенью испуганных особ? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. – С чего вы решили, что жизнь заканчивается после развода?

Тишина становится оглушительной.
Джозетта молчит, но в её взгляде читается обещание: она мне это припомнит. И не раз!

Никто не отвечает. Девушки опускают головы, кто-то отворачивается, кто-то делает вид, что рассматривает тарелку с жидкой овсянкой, ковыряется в ней ложкой.

А я стою посреди этого омертвевшего зала и чувствую, как внутри всё пылает.
Гнев, беспомощность, негодование – всё сплетается в тугой узел внутри меня, обжигает несправедливостью.

Почему они молчат? Почему терпят? Почему живут, будто уже умерли?

Понимаю, что с потомственными обитательницами приюта, которых сюда ссылают поколение за поколением сейчас разговаривать смысла нет совершенно. Однако есть же девушки, которые в приюте не так давно.

В глазах одной я точно видела огонёк, пусть и совсем ненадолго. А это уже что-то.

Что-ж, буду разговаривать с ними по-другому. 

Не словами, а делами.

Завтракать с представительницами местной знати пропадает всякое желание и я просто ухожу, больше не сказав ни слова. 

Настаёт время перекуса, положенного с собой в дорогу. Компот из ягод чем-то напоминает красную смородину и от этого я на какое-то время переношусь в давно позабытые детские воспоминания у бабушки в деревне. Просторный деревянный дом с подвалом полным заготовок и бабуленьку, которая, как сейчас помню, после паводка боролась с окаянной плесенью раствором соды. Самой обыкновенной. И ещё уксусом, но после него ещё долго стоял ужасный запах, который мы никак не могли выветрить из под пола.

А вот сода вполне безвредна и руки после неё не пострадают. Самое то, что нужно знатной леди. Хотя, если взглянуть на них, то здесь любой работы бояться. От того и чахнут.

Да и Джозетта мне явно не нравится. Пудрит мозги что юным леди, что уже дамам в возрасте, а они и слышать ничего другого не хотят, ведь она о них якобы заботиться.

Я покажу, как на самом деле надо заботиться.

Первым делом открываю настежь окна, чтобы прогнать излишнюю влагу. Снимаю влажное бельё и с трудом вытаскиваю тяжёлые матрасы, имеющие характерный запах застарелой воды. За день эт явно не просохнет, а значит придётся повторять.

— Из-за тебя все заболеют, ты все комнаты выстудишь, — за спиной раздаётся знакомый голос потомственной обитательницы сия причудливого места. — В такое время ещё не топят нормально, по трубам течёт холодная вода.

— Вот и нужно, чтобы после обработки всё хорошенько протопили, — развернувшись, сталкиваюсь с тяжёлым взглядом женщины. 

Возможно, когда смотришь на Камелию и возникают мысли, что у неё в голове ещё ветер по молодости гуляет, ведь она не выглядит даже на свои двадцать восемь. Но мне только лучше от того, что никто здесь не знает настоящую Камелию, а потому могу вести себя так, как привыкла.

— Только потому что ваш бывший муж был герцогом это не делает вас герцогиней, — её тон возвращается в более официальное русло. — Здесь все равны.

— Вот как, — мои губы растягиваются в довольной улыбке. — Только я опускаться до вашего уровня и терпеть подобное отношение к себе не желаю. А ещё советовала бы спросить у бывшего мужа сколько денег он вам отправляет и сравнить эту сумму с той, что передаёт вам Джозетта.

— Да как… — она набирает в лёгкие воздуха.

— У меня много дел, — не желая продолжать этот разговор, прерываю незнакомку.

И почему каждая из них строит из себя благородную леди, но даже не может нормально представиться?

Помимо Джозетты здесь работают ещё работники кухни, а значит, возможно там я смогу найти того, кто сможет мне помочь в моей безумной для этого места затее.

И кто-то явно отвечает за отопление. Тоже нужно обо всём узнать. судя по всему отапливается это помещение трубами, а вода для них как-то греется в котле.

Сейчас перед наступлением зимы самое время избавиться от промозглой влажности, а не тратить средства на бесполезные никому ненужные платья и чаепития.

От одной этой мысли уже дурно становится, а ведь я тут полноценно всего первый день. Украдкой пробираюсь к кухне, которая, как я и подумала, находится по соседству со столовой. Сейчас на стороне Джозетты практически все жительницы, а потому на глаза лучше не попадаться ни одной из них.

Осторожно стучу и уже через пару мгновений из кухни высовывается миловидная женщина с добрыми глазами и округлыми формами.

— Завтрак закончен, а до обеда ещё долго, — тут же скороговоркой произносит она и уже собирается закрыть дверь, но я успеваю перехватить её.

— Стойте, мне нужен совет. Я не займу у вас много времени, — тихо говорю я, оглядываясь по сторонам, будто преступница.

— Совет? — она удивлённо вскидывает бровь, но я замечаю, что это её заинтересовало.

— Да. Я знаю, что с плесенью можно бороться раствором соды. Вот только мне негде её взять. Не подскажите, как её купить? И дорого ли она стоит?

Женщина сперва хмурится, обдумывая мои слова. Время тянется так медленно в этом ожидании и мне кажется, что вот-вот меня поймают и отчитают.

— Так вы та самая новенькая, что устроило сегодня сцену в столовой, — её лицо озаряет улыбка. — Послушай совета старой Луизы. Устрой чаепитие. Тогда сможешь выбраться в город за покупками. 

Луиза ещё долго смотрит на меня прищуром, словно оценивает, не сошла ли я с ума. Но, судя по слабой, но всё же тёплой искорке в её глазах, моя безумная идея ей по душе.
— Устрой, устрой, – повторяет она, – Сама понимаешь, у нас здесь… порядок. Без разрешения никто никуда.
– Порядок, – хмыкаю я, закатывая глаза, – Не очень то подходит для обозначения тюрьмы.
– Ох, дитя… – вздыхает она. — Тут свои правила. И если хочешь выжить, то научись ими пользоваться.

С этими словами она исчезает за дверью кухни, оставив меня посреди коридора.

Я иду в свою комнату, мысленно прокручивая список того, что нужно: сода, тряпки, ведро, швабра, и конечно же, немного печенья к чаю, чтобы формально выполнить идиотское требование Джозетты о ежемесячных чаепитиях.

Каждый раз этот мир удивляет меня всё больше: стены приюта гниют, женщины болеют, но приют держится на голых иллюзиях о приличиях и чаепитиях, и о том, что это правильно, лишь потому что так было всегда. 

В своей комнате я вытаскиваю одежду из сундука, выбираю самое простое платье  серого цвета, в котором можно легко затеряться в толпе. 

Волосы заплетаю в косу.  Стараюсь выглядеть как простолюдинка, что отправляется на базар за содой и тряпками. 

Правда, у ворот меня останавливает сторож, причем с таким видом, будто ловит на преступлении века. Он подозрительно щурится и рявкает как на нарушительницу всех устоев:

– Куда это вы собрались, юная леди? 

– На базар, по поручению леди Джозетты, – вру я, не моргнув глазом, – Она сказала, что нужно закупить все к традиционному чаепитию в честь моего прибытия в приют. 

– Ах, ну если по поручению, тогда пожалуйте! – сразу превращается он из сторожевого пса в угодливого слугу. – По дороге сразу ступайте направо, и примёхенько выйдете к городским стенам, а там уж разберетесь!

Отворяет запертую калитку, пропуская меня на улицу. Ну и порядки! В очередной раз поражаюсь я. Мало того, что все отсырело, так еще, чтобы выбраться отсюда, нужно разрешение хозяйки. 

Интересно, как она отреагирует на мою самовольную прогулку на базар? Наверняка не порадуется. Но с другой стороны, никаких правил в приюте нет, это же не тюрьма?!

Дорога к городу оказывается вполне приятной, и идет через рощу. Впервые с момента моего попадания в этот мир я чувствую, что могу дышать полной грудью. Настроение сразу теплеет, и мне самой начинает вериться, что я справлюсь и с плесенью и сыростью приюта, и с его хозяйкой, и даже со своими “родственничками”, которых врагу не пожелаешь.

Минут через сорок я действительно вижу перед собой то, что сторож назвал городскими стенами. По факту это больше похоже на покосившийся, но довольно высокий забор. Да и город сам небольшой: три короткие улицы, рыночная площадь и старая  церковь. 

Зато есть несколько лавок ремесленников. После пустынной дороги, по которой пока я шла, мне никто не встретился, а также после молчаливого и сырого приюта, город кажется мне ярким и шумным. 

Я легко нахожу лавку, о которой говорила мне Луиза, ныряю внутрь, слегка пригнув голову, чтоб не стукнуться о низкую балку входной двери. 

Внутри хозяйственной лавки множество банок, корзин, стопок тряпок, ведёрок, мешков, что даже ступать приходится аккуратно, чтоб не снести что-нибудь ненароком.
За прилавком стоит полная женщина лет пятидесяти пяти, с темной с проседью косой, обернутой вокруг головы. Она оглядывает меня от макушки до пяток, словно определяя, что я за птица:
— С добрым утром. Что ищешь, красавица? 

«Красавица»  звучит неожиданно и приятно, и я улыбаюсь.

– Мне нужен раствор от плесени, – начинаю осторожно. — И всё для уборки. Серьёзной. 

Она вскидывает бровь, будто сразу понимает, где я уборку собралась делать:

– От плесени? Неужели от той, что в приюте? – с неподдельным изумление восклицает она.

– Да.

– Ха! Наконец-то кто-то решился. Ну дела!

– Я знаю, что сода нужна… – начинаю я нерешительно.

– Нужна! – соглашается хозяйка лавки, – а еще нужна красная Своеженица.

Достает склянку с бордово-красной травой, предупреждает:

– Только много не добавлять! На ведро воды щепотку, не больше, иначе стены покраснеют, будто от крови. И не отмоешь ничем потом, да и закрасить будет тяжело. 

Я благодарю её, искренне улыбаясь:

– Поняла, спасибо! Еще швабра мне нужна и щетки. 

– Дело говоришь, красавица! – расплывается в улыбке лавочница, явно не ожидавшая от “герцогини в изгнании” такой прыти в борьбе с плесенью в приюте, – вот бери. Тряпок много не надо, и лучше погрубей возьми, вот эти. Потрешь хорошенько стены…

Она вдруг прерывается, смотрит на меня недоверчиво. Уточняет:

– Неужели сама будешь? Там ведь нету слуг? Ну и ну! – она качает головой. 

– Слуг нет, – соглашаюсь я, – значит, сама и буду. Больше некому!

Она смотрит на меня со смесью недоверия и одобрения:

– Хорошо. Но как все промоешь, надо бы высушить. Просушить там все надо хорошенько, понимаешь?

– Понимаю, – соглашаюсь я без особого энтузиазма.

– Эх, деточка, за хорошее ты дело взялась, но сложное. Надеюсь, получится у тебя всё. 

Она ловко складывает всё, что я выбрала в холщовую сумку. Склянку с содой, склянку с красной своеженицей, тряпки да щетку и протягивает мне её вместе со шваброй.

– Двадцать медяков за всё, – объявляет она громко. 

Я лезу в кошелек. Роюсь в нем. Что за медяки? Как разобраться – совершенно непонятно. 

Растерянно поднимаю на торговку глаза. Кусаю губы в нерешительности. Сознаться, что я не понимаю, что за деньги в моем кошельке? А ну как подумает, что я сумасшедшая? 

Снова ныряю в кошелек пальцами, наудачу решив выцепить любую монету, а потом разбираться. Но конечно же делаю слишком резкое движение, и когда достаю монету, то несколько монет выпрыгивает из кошелька, со звоном падают на прилавок, прыгают по нему, кружатся. 

У хозяйки лавки расширяются глаза от этого зрелища. Она всплёскивает руками, кричит:

– Ах ты ж, глупое создание! Ты чего творишь? Разве так можно?!

Я испуганно прижимаю кошелёк к груди, широко распахнув глаза и глупо похлопав ими. 

Не ожидала я в такой ситуации оказаться ну никак. Вся собранность резко будто испаряется, а хозяйка лавки внезапно начинает осматривать помещение за мной.

— Повезло тебе, деточка, что в лавке нет никого, — наконец выдыхает женщина и, подняв золотую и серебряную монету протягивает мне их обратно. — Никогда не бери с собой золото! Все золотые монеты прячь подальше, чтобы никто вообще не знал об их существовании. Основную часть серебряных монет нужно носить на теле, чем ближе, тем лучше и тоже, чтобы никто не видел. Спрятать в складках платья или повесить на шею. И никогда не следует ходить с таким вот дорогим мужским кошельком. Нужно что-то попроще. Дамское. И вот там можешь хранить всю медь, что у тебя есть и на всякий случай кинуть две-три серебрушки, но даже когда достаёшь деньги, лучше их не показывать!

Я впитываю информацию, словно губка, в голове у меня прорисовывается ясная картина.

— Скажите, неужели так сильно ценится золото? — неуверенно уточняю я.

— Конечно! В одной серебряной сто меди, а в одной золотой сто серебра! 

Если вся покупка у меня выходит на двадцать медных, то сколько же всего можно приобрести на одну золотую… А у меня их не одна в кошельке, а целых три!

— Сейчас, погоди, — вдруг суетится женщина и ныряет в кладовую, а затем выносит мне холщёвую сумку, похожую на шоппер, только такой, средневековый, и длинный кожаный шнур.

— В сумке есть скромный кошелёк, это моя старая сумка. А то выглядите вы леди, может, и как простая девушка в этом платье, а вот кошелёк вас выдает. Мы его спрячем. А медяки да несколько серебрушек в сумке оставим.

Выбрав почти все медные монеты и несколько серебряных я перекладываю их в простенький тряпичный кошелёк со шнурочком вместо застёжки, а кожаный кошелёк бывшего мужа прячу в складках платья, привязав туго шнур.

— Спасибо вам, — искренне благодарю женщину. — Так сколько с меня будет?

— Двадцать медяков за всё, — уверенно повторяет хозяйка лавки и я отсчитываю двадцать три медные монеты. 

— За помощь и сумку, — улыбаюсь я, видя, как глаза хозяйки магазинчика округляются от изумления. — Возможно, вы помогли мне сохранить целое состояние, — чуть смеюсь я, а внутри всё сжимается от страха. Такая сумма при мне. И что мне с ней делать… — Скажите ещё, а есть ли в этом городе банк?

— Вы имеете в виду золотохранилище? — уточняет она и дождавшись, когда кивну активно мотает головой. — Что вы! Такие только в трёх центральных городах бывают и прибыть туда можно впервые только лично. Это потом можно будет через конторы в городах поменьше их пополнять. Помню, муж мой, в трёх часах езды своё жалование ездил откладывать.

— Спасибо вам, — ещё раз киваю я, теперь, кажется, зная, где можно подробнее разузнать информацию.

В голову закрадывается неприятная мысль, как только я оказываюсь на улице.

Джозетта точно знает о том, что в моём кошельке есть золотые монеты. И неизвестно ещё, какие именно она вытащила прежде чем передать его мне. Нужно будет сегодня всё сесть и посчитать, может пойму, какую сумму мой уже бывший муж предоставил на содержание своей дорогой жены.

С тяжелыми мыслями захожу в ближайшую лавку, от которой исходит приятный аромат свежей выпечки и рот тут же заполняется слюной, а мысли из тяжелых внезапно становятся лёгкими и начинают витать вокруг румяных пышек, разнообразного печенья и кексиков с разной начинкой.

Вздыхаю, сожалея, что здесь нет кофе на вынос и всё это сейчас никак не получится нормально попробовать, сидя за столиком на красивой веранде, увитой цветами, но я всё-таки решаю поинтересоваться у хозяина лавки, что лучше взять для большого количества незнакомых дам.

Высокий сухопарый мужчина, чьё лицо избороздили морщинки, задумывается лишь на миг.

— Вам для чаепития в приюте? — понимающе уточняет он и, увидев мой утвердительный кивок, задумчиво произносит. — Давно никто ко мне не заходил, всё покупают печенье у Сизы на другой стороне городка.

— Уж пахнет очень у вас приятно, — расплываюсь я в улыбке, но имя запоминаю на всякий случай.

— Я бы посоветовал взять рассыпчатое печенье, оно стоит не очень дорого и не имеет начинки. Или воздушные кексы без начинки.

— Я возьму и то и то. Видели бы вы этих бледных женщин, словно и не кормят их вовсе.

— Как же не видеть, — вздыхает он. — Жаль бедняжек, да только пока сами не захотят, никто их оттуда и не выкупит.

— Что вы имеете в виду? — удивлённо хлопаю глазами.

— А вы не знали? Если женщину из приюта решит кто-то взять замуж, то за неё нужно заплатить десять золотых и тогда она станет свободной. Пять золотых уйдёт приюту за содержание, а пять её мужу и освободит его от обязательства платить её расходы.

— Откуда вы это знаете? Неужели есть кто-то там, кого вы бы забрать хотели?

— Дочь у меня там, — вздыхает мужчина. — Замуж её не возьмут ещё раз, бесплодна она. А у меня сердце обливается от того, что я даже забрать её не могу. Сгинет ведь…

— Скажите, а как её зовут? Может для неё передать что-то нужно? — внезапно проникаюсь тёплыми чувствами к горю этого мужчины.

— Анита Шанталь. Она потеряла первого ребёнка и с тех пор не может иметь детей, а потому и замуж второй раз её никто не возьмёт. Передавать ничего не нужно, я сам её навещаю по возможности. Но буду рад, если у моей дорогой дочурки появится хоть одна подруга. Вы кажетесь мне леди рассудительной.

Искренне не понимаю, что за несправедливость. Почему такие, как она, вынуждены прозябать в каком-то приюте? Почему при живых родителях она заперта там при непонятных правилах? 

— А заверните мне, пожалуйста, ещё выпечки. Хочу попробовать разные начинки, — указываю я на невероятно красивые пышки. — Только отдельно.

— Чайная лавка у нас в городе только одна, но вы следите там, чтобы листья крупные сыпали в мешочек, а то незнакомцам любят там мешочек крошками набивать.

— Спасибо, — благодарю я мужчину и забираю свои покупки.

Сколько всего оказывается можно узнать, просто прогулявшись по лавочкам.