Развод с драконом-тираном. Кабачковый рай попаданки

— Кажется… кажется, она погибла. — раздается над моим ухом обеспокоенный женский голос.

А ему моментально откликается низкий, грубый мужской бас, от которого, кажется, вибрируют стены:

— Ну и отлично! Меньше мороки с этой бестолковой женщиной!

«Погибла»?! Это кто тут погиб? Я?! Да что за чушь собачья!

Я же на дачу ехала, в свой законный отпуск, на рейсовом автобусе. Он был почти пустой, помню, как меня мотнуло в сторону на каком-то ухабе, а потом…

А вот потом что было уже не помню. И откуда взялись эти голоса? Тоже непонятно.

Сердце заходится в груди от паники и нелепости происходящего.

Нет, все это мне решительно не нравится. 

Я жива! И очень даже хочу жить!

Вот только голова почему-то раскалывается на тысячи осколков, а тело ноет, будто меня хорошенько отутюжили, а потом еще и сверху сплясали. Господи, да что же это такое?

С усилием разлепляю веки, которые кажутся свинцовыми.

Первое, что вижу – склонившееся надо мной женское лицо. Лет сорока, может, чуть больше, с усталыми, но добрыми глазами. Волосы убраны под простой чепец, одета женщина в скромное серое платье с передником.

Такая типичная прислуга из старых фильмов. Женщина замечает мой взгляд, ее глаза расширяются от ужаса, она вскрикивает и отшатывается, словно увидела привидение.

— А-а-а! – только и может выдохнуть она.

Я тоже вздрагиваю, но уже от другого.

Смотрю по сторонам и понимаю, что это совершенно точно не салон автобуса. Я лежу на холодном, кажется, мраморном полу у подножия широченной, величественной лестницы, уходящей куда-то вверх, в полумрак.

Вокруг – огромная зала, или гостиная, не знаю, как это назвать. Высоченные потолки с лепниной, тяжелые бархатные портьеры на гигантских окнах, резная мебель из темного дерева, картины в массивных рамах на стенах…

Это место выглядит богато… Даже нет – вызывающе богато!

Рядом со мной, все еще дрожа, стоит та самая женщина.

А на несколько ступеней выше, на лестнице, застыл мужчина.

Высокий, широкоплечий, словно высеченный из камня. Темные, чуть вьющиеся волосы небрежно падают на высокий лоб, открывая резкие, властные черты лица. На нем лишь расстегнутая почти до пояса белоснежная рубаха, едва прикрывающая мощную, рельефную грудь, и темные брюки, облегающие сильные ноги

А глаза… пронзительные, цвета расплавленного янтаря, смотрят прямо на меня, и от этого взгляда по спине бегут ледяные мурашки. Он выглядит одновременно и как неистовый варвар и как благородный король. 

— Какого демона, Элара, ты ввела меня в заблуждение, сказав, что Даллия мертва?! – грозно рычит мужчина, и его голос эхом разносится по огромной зале.

Ага, значит ту девушку зовут Эллара?

Она тут же съеживается под взглядом мужчины и кажется напуганной даже больше, чем когда увидела как я открыла глаза.

— П-простите, милорд Дориан! Умоляю, простите! Но… у госпожи Даллии совсем не было дыхания! Клянусь, я проверяла!

«Даллия»? Это они меня так называют? Надо же, почти как мое имя, Дарья. А его, значит, Дориан? Имена тут у них, конечно, язык сломаешь. И что это за «Милорд»? Что за средневековье?

Голова идет кругом. Я ничего не понимаю. 

Кто все эти люди? Где я? И почему меня называют Даллией? Откуда взялся этот «милорд» и эта перепуганная Элара? Чувствую, как паника подступает к горлу, но если бы я так реагировала на все неожиданные ситуации, бухгалтером я бы не работала.

Собираю остатки сил, пытаюсь приподняться на локтях. Тело слушается плохо, все болит.

— Простите… – голос хриплый и слабый, будто совсем не мой. – А вы… вы кто? И… что я тут делаю? Где я? Что происходит?

Лицо мужчины, Дориана, искажается такой яростью, что мне на миг становится страшно дышать. Он спускается на пару ступеней, и я чувствую исходящую от него волну почти животной угрозы.

— Только этого не хватало! – цедит он сквозь зубы. – Мало того, что ты пыталась свести счеты с жизнью, так еще и память у тебя отшибло?! Просто прекрасно!

«Свести счеты с жизнью»? Я?!

Да я жизнь обожаю, каждый ее миг, даже когда приходится квартальные отчеты сводить до полуночи! О чем он говорит?

— А может, это и к лучшему, дорогой? – раздается откуда-то сверху новый женский голос, настолько сладкий и липкий, что аж противно становится.

Я поднимаю голову.

На верхней площадке лестницы, томно прислонившись к резным перилам и буквально обвивая шею этого Дориана свободной рукой, стоит женщина. На ней что-то вроде тончайшей шелковой простыни, едва прикрывающей пышные  формы.

Ярко-красные губы изогнуты в ленивой усмешке, длинные распущенные светлые волосы каскадом ниспадают на плечи.

А это что за вызывающая, наглая и бесстыжая особа?

— Запрем эту уродину в какой-нибудь глухой монастырь, да и дело с концом, – продолжает она тем же тягучим голосом, не сводя с меня оценивающего, хищного взгляда. – Нам она больше не помешает, а там глядишь и до конца помрет.

К концу фразы блондинка заливается противным как скрип мокрого пальца по стеклу смехом.

Уродину? Запереть в монастырь? Сама помрет? Да как она смеет…

И в этот момент, глядя на эту девку, на которой явно пробы негде ставить, и которая, вдобавок, повисла на шее грозного Дориана, глядя на их самодовольство и спокойную жестокость, с которой они решают чью-то судьбу, во мне поднимается такая волна яростного возмущения, что я сама себе удивляюсь. 

Что происходит? Почему это меня настолько злит? Откуда такая ненависть? Такое чувство, что она принадлежит не мне, а кому-то другому.

А потом… меня будто накрывает цунами.

Голову пронзает острая, невыносимая боль, и перед глазами, словно кадры из фильма, мелькают обрывки воспоминаний.

Ярких, жгучих, пронзительных. Кажется, я начинаю понимать, что здесь происходит. И это понимание пугает меня гораздо больше, чем вся предыдущая неизвестность.

Боль пульсирует в висках, заставляя зажмуриться и перед внутренним взором вспыхивает картина, такая яркая, что кажется реальнее окружающей действительности.

Хотя… это даже не картинка толком… я будто бы смотрю чужими глазами… глазами той самой Далии.

Вижу как тяжелая, дубовая дверь спальни приоткрывается беззвучно. За ней – полумрак, лишь тусклый свет ночника озаряет кровать. А на кровати… он. 

Дориан. Муж Далии.

Его мощное тело, такое знакомое до мельчайшей родинки, сейчас сплетается с другим, женским. Гибким, бледным, увенчанным копной тех самых светлых волос, что я только что видела на лестнице.

Слышится приглушенный смех, шепот, стоны, от которых по телу Даллии – я даже чувствую все что с ней творится! – пробегает ледяная дрожь.

Запах чужих духов, сладкий и приторный, смешивается с мускусным ароматом разгоряченных тел, и этот коктейль бьет в нос, вызывая тошноту.

Удар под дых.

Воздуха не хватает.

В груди разрастается ледяная пустота, по краям которой полыхает пожар – обида, горечь, острое, как нож, разочарование и всепоглощающее чувство предательства.

Это так больно, что хочется кричать, но крик застревает в горле.

«Господи, это… ужасно!» – проносится паническая мысль уже в моей, Дашиной, голове. – «Боль этой Даллии разрывает меня на части!»

Я словно сторонний наблюдатель, запертый в чужом теле и вынужденный проживать чужую трагедию.

Дориан в этом видении поворачивает голову, замечает Даллию, застывшую в дверях. На его лице нет ни смущения, ни раскаяния – лишь холодная досада. Вместо того чтобы прекратить это безобразие, он лениво бросает, даже не прикрыв свою любовницу:

— Пошла прочь. Не видишь, я занят!

Меня, Дашу, накрывает волной праведного гнева за эту несчастную девушку. Да как он смеет?! Это же просто… за гранью!

А вот Даллия… Даллия чувствует, как ее мир, такой хрупкий и выстроенный на иллюзиях, рушится, погребая ее под обломками.

Она давно привыкла к холоду Дориана, к его отстраненности, к тому, что он Даллию, особо и не любил даже. Ведь их брак был сугубо политическим. Даллию фактически отдали ему как овечку на заклание. Но привести любовницу в их дом, в их спальню! Это было слишком, это был удар ниже пояса.

Слезы сами катятся из глаз Даллии, жгут щеки.

— Как… как ты мог, Дориан? – шепчет она срывающимся голосом. – Тебе… тебе не стыдно?

Он лишь усмехается, кривой, злой усмешкой.

— Стыдно? За что это? Ты, никак, совсем из ума выжила, Даллия?

«Из ума выжила»?! Да из всех людей тут только у него мозги явно не на месте! 

Во мне, Даше, кипит возмущение. Я бы ему сейчас устроила! Я бы ему показала!

Но я лишь наблюдатель.

А Даллия… она больше не может этого выносить. Этот стыд, это унижение, эта наглая демонстрация ее ничтожности в глазах Дориана.

— Ненавижу! – выкрикивает она, и в этом слове столько боли, что у меня самой сердце сжимается. – Ненавижу тебя! С меня хватит!

Я чувствую ее отчаяние, ее решение, ее безысходность. Даллия разворачивается и бежит. 

Бежит прочь из этой комнаты, прочь по длинному коридору.

Слезы застилают глаза, все плывет, превращаясь в размытые пятна света и тени.

Она почти не видит, куда бежит, ноги сами несут ее к лестнице.

Шаг, еще шаг на ступеньку… и вдруг нога подворачивается.

Крик ужаса срывается с губ.

Мир переворачивается вверх дном.

А потом, тяжелый, глухой удар… и темнота.

Воспоминание обрывается так же резко, как и вспыхивает. 

Я судорожно хватаю ртом воздух, все еще ощущая фантомную боль от падения и ледяной холод мрамора под щекой.

Голова гудит, но уже по-другому. Теперь к физической боли примешивается острое, пронзительное понимание.

Неведомым образом я оказалась в теле недавно скончавшейся супруги Дориана Рэйвенхарта, драконьего герцога и самого настоящего тирана. Который не только ни во что не ставил свою жену, но откровенно ее запугивал и, как я уже успела увидеть, даже радовался ее кончине!

Я открываю глаза.

Передо мной все та же богатая гостиная, та же перепуганная Элара, тот же грозный Дориан, смотрящий на меня с неприкрытым раздражением, и та же блондинка, висящая на нем, как банный лист!

— Чего ты так вытаращилась, женушка? — презрительно бросает он, — Ты будто мне хочешь что–то сказать.

В этот момент меня накрывает возмущение — за его поведение, за страдания бедной Даллии, которая была настолько запугана, что боялась ему даже слово против сказать, за мою прерванную поездку на дачу. Хочется высказать ему в лицо все то, что боялась сказать Даллия все эти годы.

Вот только, я не она. И мне вполне по силам это сделать.

— Да, Дориан! —- громко и твердо отвечаю ему, — Хочу! Поэтому, слушай меня внимательно! Слушай так, как никогда прежде!

Дориан

— Поэтому, слушай меня внимательно! Слушай так, как никогда прежде!

Ее слова хлещет наотмашь как пощечина.

Я стою на лестнице, а она – внизу, у самого ее подножия, там, где еще мгновение назад Элара причитала над ее бездыханным телом.

Какого демона? И это Даллия?

Моя тихая, бесцветная, вечно испуганная Даллия, чье существование я едва замечал, если только оно не вызывало очередного приступа раздражения?

Кипящая во мне драконья ярость борется с неожиданным, почти недопустимым любопытством. Ну что ж, Даллия, удиви меня.

Если, конечно, твой поврежденный падением мозг способен на что-то большее, чем бессвязный лепет.

— И что же такого важного ты хочешь мне поведать, Даллия? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более снисходительно, хотя внутри уже зарождается глухое рычание.

Кармен за моей спиной недовольно фыркает, бросая, что нечего слушать эту оборванку, но я жестом приказываю ей молчать.

А Даллия… она выпрямляется, и в ее глазах, обычно таких тусклых, сейчас горит какой-то незнакомый, почти безумный огонь.

— А то, что ты, милорд Дориан Рэйвенхарт, самый настоящий изверг! – выпаливает она, и ее голос, на удивление сильный, разносится по залу. – Ты довел собственную жену до такого состояния, что она предпочла шагнуть с лестницы, лишь бы не видеть твою мерзкую физиономию и не терпеть твои издевательства!

Внутри меня что-то щелкает. Гнев, холодный и яростный, начинает закипать.

Да как она смеет?!

Эта… эта никчемная женщина, на которой я женился только потому что в самом начале своего пути я надеялся получить от ее семьи поддержку, а после присоединил их земли к своим, сделав своими безмолвными вассалами, она смеетговорить нечто подобное?!

— Ты забываешься, Даллия! – рычу я, делая шаг вперед, вкладывая в голос всю ледяную ярость, от которой обычно все живое съеживается. – Знай свое место!

Но на нее это не действует. Даллия не опускает глаза.

Наоборот, ее подбородок поднимается еще выше, а в глазах сверкают опасные искры. Демоны, да что с ней стало?! Падение с лестницы выбило из нее не только память, но и остатки разума?

— Мое место? – она почти смеется мне в лицо. – А ты знаешь, каково это – быть на этом месте, Дориан? Месте женщины, которую собственный муж презирает настолько, что смотрит как на насекомое? Ты хоть представляешь, сколько боли ты ей причинил? Сколько слез она пролила в подушку, пытаясь заслужить хотя бы твое уважение, не говоря уже о любви? Она ведь старалась, бедняжка! Изо всех сил старалась быть тебе хорошей женой, соответствовать твоему высокому статусу! А ты… ты даже не замечал! Или не хотел замечать, упиваясь своей жестокостью!

Мои кулаки сжимаются сами собой. Эта наглость переходит все границы.

Каждое ее слово выводит меня из себя. Я чувствую, как желваки ходят на моих скулах.

Да, я не любил ее. Да, она меня раздражала своей покорностью, своей вечной попыткой угодить, своей бесхребетностью. Но никогда она не позволяла такой дерзости.

Но почему она постоянно говорит о себе в третьем лице?

Впрочем, сейчас это не самое важное!

— Хватит! – мой голос гремит, как раскат грома, способный обрушить своды этого зала. Обычно этого достаточно, чтобы пресечь любой бунт на корню.

Но не сегодня.

Не с этой Даллией.

Она с вызовом смотрит прямо мне в глаза, и в ее взгляде нет ни капли страха – только сталь и какой-то странный вызов.

— Или что, Дориан? – ее голос звенит, как натянутая струна. – Что ты сделаешь? Может, сам завершишь начатое? Столкнешь с лестницы еще раз? На этот раз сам, чтобы уж наверняка, а? Чтобы эта «бестолковая женщина» больше не путалась под ногами и не мешала тебе наслаждаться грязными делишками с этой… крашеной куклой? – она выразительно кивает на Кармен, которая от такой наглости теряет дар речи

Я застываю. Ярость достигает своего пика, но сквозь нее пробивается… недоумение.

Что, во имя всех предков, происходит?

Это не Даллия.

Вернее, оболочка та же – те же волосы цвета спелой пшеницы, те же глаза, ставшие вдруг такими живыми, та же фигура, которая раньше казалась мне совершенно невыразительной, а сейчас…

Сейчас в ней будто бы даже появилась какая-то дьявольская грация, какая-то вызывающая уверенность.

Даллия стоит передо мной, хрупкая, но несокрушимая, и я впервые в жизни не знаю, что ей ответить.

Кто она? Демон, вселившийся в тело моей жены?

Или удар головой действительно сотворил такое?

И самое странное – Кармен. Ее присутствие, еще мгновение назад такое приятное и возбуждающее, вдруг стало… безразличным. Она что-то лепечет за моей спиной, возмущается, но я ее почти не слышу.

Все мое внимание приковано к этой новой, невозможной Даллии. Раньше один ее вид вызывал у меня приступ тошноты, а сейчас…

Сейчас я не могу оторвать от нее взгляда. Это сводит с ума своей неправильностью. Это ощущается невероятной дикостью. Я, драконий герцог, которого боятся враги и почитают подданные, стою, как мальчишка, сбитый с толку дерзкой девчонкой.

Это бесит. Бесит моя странная реакция, бесит Даллия, бесит вся эта ситуация!

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, Даллия! – Холодно отвечаю ей. – Если ты закончила свой… спектакль, то отправляйся в свою комнату. И сиди там, пока я не решу, что с тобой делать.

Она снова усмехается, и от этой усмешки у меня по спине пробегает холодок. Но это уже не тот холод, что вызывает страх. Это… что-то другое.

— В свою комнату? – переспрашивает она с издевкой. – Ты имеешь в виду ту каморку без окон, которая больше смахивает на темницу, куда ты запер свою жену, чтобы та не мозолила тебе глаза? Нет уж, спасибо!

Она делает шаг ко мне, и я впервые не знаю чего от нее ждать. Мне одновременно и хочется стереть ее в порошок немедленно и увидеть на что же еще она способна.

– Раз уж мои слова настолько непонятны, тогда я скажу прямо. -- выдыхает она как перед прыжком в воду -- Я хочу развод!

Даллия

Слово «развод» повисает в оглушительной тишине зала.

Оно кажется таким маленьким, таким неуместным среди этого дворцового великолепия, и в то же время таким оглушительным, что, кажется, даже само время на мгновение останавливается.

Я смотрю на ошарашенное лицо Дориана, на его янтарные глаза, в которых недоумение борется с кипящей яростью, и не чувствую страха. Только ледяное, всепоглощающее отвращение. Этот человек в моих глазах — просто домашний тиран, упивающийся своей властью над слабой женщиной.

Между тем, я ощущаю странное, мстительное удовлетворение. Когда я выкрикивала все эти обвинения, от которых у бедной Даллии, наверное, душа бы в пятки ушла, я ощущала нечто невероятное.

Тело, это измученное, хрупкое тело Даллии, оно будто пело!

Каждая клетка вибрировала от освобождения, от того, что вся та боль, что копилась в ней годами, наконец-то выплеснулась наружу. Я говорила за нее, я была ее голосом, и это пьянило.

Это не мои чувства, но я ощущаю их так остро, будто они мои собственные. Я чувствую облегчение Даллии, ее отчаянную, посмертную радость от того, что кто-то наконец-то дал отпор ее мучителю.

Отвращение к этому мужчине, Дориану, поднимается к горлу горькой желчью, смешиваясь с острой, пронзительной жалостью к девушке, чью жизнь он растоптал.

Но сейчас, глядя на ошарашенное лицо Дориана, я понимаю – дело не только в справедливости.

Дело во мне.

В Дарье Алексеевне.

Если это не дурной сон в душном автобусе – а это точно не сон, тело болит слишком по-настоящему, – то я не собираюсь оставаться в этом золоченом гадюшнике ни минутой дольше.

Жить в доме, где муж не просто вытирает о тебя ноги, а откровенно желает твоей смерти? Нет уж, увольте.

Кто знает, что ему взбредет в голову? Придушит подушкой ночью, и никто даже против слова не скажет.

Нужно валить отсюда, и как можно скорее!

А уж если по пути получится исполнить последнюю мечту бедной Даллии — так я буду только рада ей помочь.

Шок на лице Дориана наконец сменяется привычной яростью. Его лицо темнеет, а глаза превращаются в две раскаленные янтарные щели.

— Развод?! – рычит он так, что у меня закладывает уши. По его лицу видно, что он не просто не ожидал такого, он, кажется, даже не знал, что это слово существует в лексиконе его жены. — Ты требуешь развод? У меня?! На каком, к демонам, основании?!

Я уже открываю рот, чтобы выпалить: «На том основании, что ты чудовище, а Даллия тебя ненавидела!», но вдруг осекаюсь.

В голове, словно из ниоткуда, всплывает холодный, четкий фрагмент информации. Чужое знание.

Браки между высшей знатью здесь — не поход в загс. Это политические союзы. Расторгнуть их может либо сам король, либо для этого нужны веские, неопровержимые основания. Супружеская неверность, угроза жизни…

А у меня они есть! Оба!

— Основания? — я криво усмехаюсь. — О, у меня их целый вагон и маленькая тележка! Например, попытка извести собственную супругу. И сегодня, и раньше. Думаю, это достаточно веское основание. Я расскажу всем о твоей настоящей сущности!

Хоть я и сама понятия не имею, кому и как здесь можно что-то «рассказать», но блефовать я умею. Годовой баланс иногда без этого не сведешь.

Дориан смотрит на меня мгновение, а потом… хохочет. Громко, раскатисто, но в смехе этом нет и капли веселья — лишь презрение.

— Расскажешь? И кто же тебе поверит, глупая женщина? Слово полоумной жены против слова герцога Рэйвенхарта? — он презрительно фыркает. — Свидетелей-то нет. Я скажу, что ты ударилась головой и несешь бред. И на этом все закончится.

Во мне снова закипает возмущение.

Каков наглец! Уверен в своей безнаказанности!

Но его слова… «без свидетелей»… они заставляют шестеренки в моем мозгу завертеться с бешеной скоростью.

И тут меня осеняет.

— Как это — без свидетелей? — произношу я медленно, поворачивая голову. — Свидетель есть.

Мой взгляд упирается в перепуганную служанку.

Элара бледнеет так, что ее лицо становится цвета ее собственного чепца. Она вжимается в стену, будто хочет с ней слиться. А Дориан… Дориан перестает смеяться. Мгновенно. Его лицо становится серьезным и по-настоящему опасным.

— Ты серьезно? — спрашивает он тихо, но в этой тишине угрозы больше, чем в его крике.

— Более чем, – отвечаю я, чувствуя, как удача поворачивается ко мне лицом. Вспышка памяти услужливо подсказывает: Элара не просто служанка. Она из Сестричества Хранительниц Очага, уважаемой гильдии, чьи члены служат в самых знатных домах.

Их слово ценится на вес золота, их честность неоспорима, а за ложное обвинение в их адрес или причинение им вреда можно ответить перед судом всего Сестричества.

Она – идеальный, независимый свидетель.

Дориан, очевидно, понимает это не хуже меня. Его глаза вспыхивают яростью.

— Она никогда на это не пойдет! — рычит он, глядя на Элару так, что та, кажется, вот-вот упадет в обморок. — Она знает свое место!

— Уверен? — я делаю шаг в сторону, оказываясь между герцогом и служанкой, заслоняя ее от его испепеляющего взгляда.

А потом я поворачиваюсь к дрожащей женщине и смотрю на нее не с угрозой, как Дориан, а с отчаянной, просящей надеждой.

— Элара, — голос мой звучит мягко, но настойчиво. — Вы ведь видели, как госпожа Даллия страдала. Вы слышали, что сказал ваш господин, когда думал, что она мертва. Готовы ли вы подтвердить перед лицом короля или суда, что жизни вашей госпожи в этом доме угрожала опасность? Готовы ли вы помочь ей обрести долгожданную свободу?

Все взгляды в зале устремлены на маленькую, дрожащую фигурку служанки.

Время, кажется, загустевает, как сироп. Видно, как Элара борется с собой. Ее губы дрожат, глаза бегают от испепеляющего взгляда Дориана к моему, полному отчаянной мольбы.

Я не давлю, не угрожаю. Я просто смотрю на нее, как женщина на женщину, как человек на человека, взывая не к долгу служанки, а к ее совести.

Я почти физически ощущаю ее страх перед этим монстром, но в глубине ее глаз вижу и что-то другое – честь, достоинство Сестричества, и, может быть, застарелую, тихую привязанность к той самой несчастной Даллии, которую она видела каждый день.

И вот, Элара делает глубокий, судорожный вдох. Поднимает голову и смотрит прямо на Дориана.

— Простите, милорд, – голос ее тих, но тверд, как сталь. – Но если меня спросят под присягой, я… я не смогу солгать. Я расскажу правду.

Бинго! Внутри меня что-то взрывается фейерверком тихого, злорадного торжества. Есть! Получилось!

Дориан не двигается.

Он просто смотрит на Элару, и в зале становится так холодно, что, кажется, на окнах сейчас появится иней.

На секунду мне становится по-настоящему страшно. Вот сейчас он просто щелкнет пальцами, и от нас с Эларой останутся только две кучки пепла. Это же мать вашу, целый дракон! Настоящий! Чего ему стоит?

Я невольно напрягаюсь, готовясь то ли бежать, то ли драться (хотя что я вообще могу против него сделать?). 

Но Дориан не нападает. Вместо этого его губы медленно растягиваются в улыбке. И от этой улыбки… а, вернее, хищного, безжалостного оскала, меня бросает в жар. В ней нет ни капли веселья, только обещание долгой и мучительной расправы.

— Что ж, – его голос звучит обманчиво спокойно. – Раз моя дорогая женушка решила блеснуть знанием законов, я отвечу ей тем же. К сожалению, дорогая, я вынужден отказать тебе в разводе.

Меня как пыльным мешком по голове ударяют.

— Это еще почему?! У меня есть свидетель! Есть все основания!

— О, да, – он лениво кивает, наслаждаясь моим возмущением. – Основания, может, и есть. Но закон также заботится о благополучии леди после расторжения брака. Если мы разведемся, то, так как у тебя самой за душой нет ни монеты, я буду обязан вернуть тебя твоим родителям. Но вот незадача, – Дориан делает театральную паузу, и его глаза издевательски блестят, – все их земли, все предприятия и даже все люди, как ты помнишь, теперь принадлежат мне. Они по сути нищие. Они не смогут тебя обеспечить. А беззащитная, одинокая леди без гроша за душой… – он цокает языком. – Первые же бандиты на большой дороге решат твою судьбу. Но мне совсем не хочется, чтобы поползли слухи, будто герцог Рэйвенхарт довел свою бывшую жену до гибели в какой-то придорожной канаве. Это дурно скажется на моей репутации.

Он говорит это с такой откровенной насмешкой, с таким плохо скрытым предвкушением, что я сразу понимаю – именно такого исхода он и желает! Чтобы я сгинула, но его руки при этом остались чисты.

И пока я перевариваю эту чудовищную мысль, земля уходит из-под моих ног, потому что очередная порция чужих воспоминаний подтверждает – он прав. Черт возьми, он прав, и ни слова не выдумал! 

Закон действительно на его стороне. Не говоря уже о том, что родители Даллии… на самом деле разорены. Они полностью зависят от милости Дориана.

Этот подлец загнал меня в ловушку, из которой нет выхода. Вот же чудовище!

— Однако, – продолжает он, видя, как вытягивается мое лицо, – я не тиран, каким ты меня выставляешь. Я готов пойти на уступку. Я дам тебе шанс доказать, что ты можешь позаботиться о себе сама.

Я напрягаюсь еще сильнее, пытаясь понять, где подвох.

С чего это такая доброта?

— Я выделю тебе участок земли в своих владениях. И дам тебе год. Ровно год.  Если за этот год ты сможешь себя обеспечить, докажешь, что можешь жить самостоятельно,  я, так и быть, дарую тебе свободу и отпущу на все четыре стороны. Слово герцога.

Участок земли? Просто так?!

Да я в своем мире на свою дачу на отшибе пахала как проклятая, кредиты брала, во всем себе отказывала! А тут – на тебе, бери и пользуйся? Да это же… это же просто мечта! 

Я уже мысленно вижу, как разбиваю там огород, сажаю картошку и помидоры, развожу кур. Буду торговать на местном рынке, продавать овощи и яйца, жить в свое удовольствие, дышать свежим воздухом! Никаких тебе начальников, никаких квартальных отчетов, никакого мужа-тирана! Идеальный вариант, чтобы пересидеть, освоиться, понять, как вернуться домой!

…Или все-таки нет? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Этот тип ничего не делает просто так. Его «доброта» наверняка с двойным, а то и с тройным дном.

— Так что ты скажешь, Даллия? – голос Дориана вырывает меня из моих дачных фантазий. – Ты принимаешь мои условия?

— В чем подвох? – спрашиваю я прямо, глядя ему в глаза.

Он наигранно вскидывает брови.

— Подвох? О чем ты, дорогая? Никакого подвоха. Лишь моя безграничная щедрость.

И в этот момент, глядя в его лживые янтарные глаза, я получаю ответ. Новая вспышка памяти, острая, как укол иглы. Короткая, но вполне достаточная для того, чтобы я поняла замысел Дориана.

Я смотрю на его самодовольное лицо и чувствую, как внутри все холодеет от возмущения.

— Какой же ты все-таки мерзавец! — выпаливаю я, чем вызываю у Дориана приступ смеха. Но на этот раз довольного. Это смех победителя, смех того, кто искренне верит в свое превосходство, — Ты ведь хочешь отправить меня ТУДА?!
***

Дорогие читатели!

Эта история пишется в рамках литмоба "(У)дачные попаданки"

Память, чужая и услужливая, тут же подкидывает ответ. Картина вспыхивает в голове так ясно, будто я сама там была.

Недавняя военная кампания.
Дориан, желая укрепить свои северные границы, развязал войну со Свободным Баронством Кайлен-Рич, которым правил старый, упрямый барон Валериус.

Дориан победил, конечно. Его драконья мощь и вышколенная армия смяли ополчение барона. Он оттяпал у них приличный кусок земли – Багровые Холмы, названные так за цвет вереска, покрывающего их склоны.

Но очень скоро победа обернулась для него настоящей головной болью. Жители Холмов, гордые и свободолюбивые, не приняли власть завоевателя.

Там постоянно вспыхивают восстания, на его стражников и сборщиков налогов нападают из-за каждого камня, а имя Дориана Рэйвенхарта ненавидят лютой ненавистью.

И тут к гадалке не надо ходить, чтобы понять его дьявольский план. Отправить меня туда – все равно что бросить кусок мяса в клетку с голодными волками.

Страшно представить, как эти люди отреагируют, когда узнают, что в их краю поселилась ненавистная «герцогиня Рэйвенхарт».

Они же меня тут же на куски разорвут!

Дориан видит все по моему лицу. Его мстительная улыбка становится шире.

— Да, дорогая. Ты все правильно поняла. Я говорю про Багровые Холмы Кайлен-Рич. Я даже выделю тебе старый домик смотрителя. Уютное местечко. Или ты, вдруг, передумала? Решила остаться? Твоя комната всегда к твоим услугам.

Меня охватывает ледяной ужас.

Вот он, выбор без выбора. Остаться здесь, в золотой клетке с личным монстром, который в любой момент может «случайно» меня прикончить. Или отправиться туда, где на меня повесят все грехи этого чудовища, где каждый встречный будет видеть во мне не женщину, а символ своего угнетения.

Но… даже если так, то неужели они реально казнят на месте как только узнают кто я? Неужели не выслушают? Не поверят, что герцогиня, которая действительно разделяет стремления мужа-тирана, никогда бы в здравом уме не поехала в эту дыру в одиночку, чтобы сажать там, прости господи, картошку?

Да это же абсурд! Любой здравомыслящий человек поймет, что это ссылка, а не почетная миссия!

И эта мысль, эта слабая надежда на человеческую логику, вдруг становится моим спасательным кругом.

Да, это риск. Огромный риск. Но это шанс. Шанс на свободу.

А остаться здесь – это стопроцентная гарантия медленного угасания в страхе и унижении.

Я поднимаю на Дориана глаза, в которых только твердая, холодная решимость.

— Я согласна.

Дориан снова удивлен. И раздражен. Я вижу это по тому, как дернулся желвак на его щеке.

Он явно рассчитывал, что я сломаюсь, разревусь и поползу обратно в свою темницу, моля о прощении. А я опять все сделала не по его сценарию.

— Что ж, — цедит он сквозь зубы. — Как пожелаешь. Элара!

Служанка вздрагивает.

— Немедленно подготовь карету! И собери все необходимое. Прямо сейчас. Хочу, чтобы уже через десять минут этой нищенки здесь не было!

Кармен, которая все это время молча стояла за спиной Дориана, обиженно пыхтя, ухмыляется с видом победительницы и поддакивает:

— Да! И помой все после нее, чтобы я, не дайте боги, не подцепила какую-нибудь болезнь!

Эллара неожиданно поднимает на нее мрачный взгляд и ровным услужливым голосом отвечает:

— Извините, но я не знаю кто вы, я выполняю приказы только господина и госпожи Рэйвенхарта.

Услышав такое, лицо Кармен идет бордовыми пятнами. Элара, можно сказать, буквально плюнула ей в лицо. Да еще и на глазах этой самой “нищенки”, как они меня с Дорианом назвали.

— Дорогой! Что она себе позво… — вскрикнув и показывая пальцем на Элару, обращается эта кукла к Дориану.

Но, как ни странно, от ее криков, Дориан лишь раздраженно морщится и ледяным, не терпящим возражения голосом, ставит ее на место:

— Замолчи. И скройся с моих глаз.

После этих слов он разворачивается, чтобы уйти. Но пройдя пару ступенек, он останавливается и бросает на меня странный, долгий взгляд. В нем нет ни злорадства, ни гнева.

Только холодное, отстраненное любопытство, будто он смотрит на какой-то непонятный ему эксперимент.

— Ты сама выбрала этот вариант, Даллия.

Он уходит. А я мысленно поправляю его: «Нет. Это ты заставил меня его выбрать. И в этом огромная разница».

Я поворачиваюсь к Эларе. Служанка смотрит на меня с грустью и… восхищением.

— Спасибо, – говорю я ей тихо, но от всего сердца. – Спасибо, что нашли в себе силы вступиться за Даллию. И перед лицом Дориана и сейчас. Вы очень смелая.

— Да что вы, госпожа, я… я ничего такого не сделала, – смущенно лепечет она, опустив глаза.

— Нет, сделали, – твердо говорю я. – Вы дали отпор тирану. Это дорогого стоит.

Элара быстро собирает мне в дорогу узелок, пока я переодеваюсь в более простую, дорожную одежду Даллии. Через десять минут меня уже ждут у крыльца.

И здесь меня ждет первое унижение.

Во-первых, карета, которую мне распорядился выдать Дориан это не карета… это какое-то недоразумение. Самая обычная крестьянская телега, запряженная старой, тощей клячей. Сколоченная из грубых досок, она выглядит так, будто развалится на следующем же ухабе.

А все мои «необходимые» вещи – это небольшой узел с парой смен белья, буханка черствого хлеба и фляга с водой. Вот и все приданое герцогини Рэйвенхарт.

На козлах сидит угрюмый, одноглазый вояка в потрепанном мундире. Он даже не смотрит в мою сторону.

“Ну и ладно!” — поносится у меня в голове, — “Если это цена того, что я больше никогда не увижу этого монстра и смогу получить свободу, то пусть так оно и будет!”

Я забираюсь в телегу, стараясь не испачкать платье о грязное сено. Элара стоит на крыльце и украдкой вытирает слезы, помахивая мне платком.

Телега трогается.

Одно колесо скрипит так жалобно и протяжно, что кажется, будто оно оплакивает мою судьбу.

Мы выезжаем за ворота замка. Я в последний раз оборачиваюсь на величественные башни. Прощай, золотая клетка.

Когда мы отъезжаем на приличное расстояние, я решаю заговорить с возницей.

— Скажите, а далеко нам до домика смотрителя?

Солдат, не поворачивая головы, сплевывает на дорогу.

— Мне-то почем знать? Мое дело – довезти тебя до границы Багровых Холмов и высадить. А дальше уже сама. Своим ходом.

Меня будто ледяной водой окатывает.

— Как… сама? Меня никто не встретит?

Он наконец удостаивает меня взглядом своего единственного глаза. Взгляда, полного безразличного презрения.

— А кто тебя встречать-то должен? Герцог приказал доставить до границы. Я и доставлю. А там уж как повезет. Может, волки съедят, а может, и добрые люди подберут. Хотя, как по мне, в тех краях добрых не водится.

Дориан

Я не оборачиваюсь.

Я слышу, как Кармен что-то лепечет мне в спину, как Элара торопливо уходит выполнять приказ.

Мне все равно.

Я поднимаюсь по лестнице, оставляя позади холодный мраморный зал и эхо ее последнего, дерзкого «Я согласна».

Мои шаги гулко раздаются в тишине коридора. Я иду в кабинет, в самую высокую башню замка, откуда открывается вид на всю долину и дорогу, уходящую на север. Подхожу к высокому стрельчатому окну и прижимаюсь лбом к холодному, толстому стеклу.

Внизу, у парадного крыльца, суетится Элара. А вот и «карета».

Жалкая крестьянская телега.

Правильно. Пусть с самого начала Даллия прочувствует свое новое положение.

Я смотрю, как маленькая фигурка в дорожном платье забирается в эту развалюху. С такого расстояния я не вижу ее лица, но я почти чувствую ее упрямо вздернутый подбородок.

Телега трогается. Скрип ее колес доносится даже досюда. Раздражающий, жалобный звук. Я смотрю, как телега медленно ползет по дороге, превращаясь в грязное пятно, а затем и вовсе исчезая за поворотом.

Все. Ее нет.

Проблема решена.

Мои пальцы сжимают холодный камень подоконника так, что костяшки белеют.

Так почему же внутри меня не облегчение, а тупая, сводящая с ума злость?

Я злюсь на то, что все вышло именно так. Злюсь на нее, на эту внезапно преобразившуюся Даллию, которая посмела потребовать… развод!

От меня!

Эта мысль до сих пор кажется дикой. Даллия была настолько ничтожной частью моей жизни, настолько бесцветной тенью, что, по совести, проще всего было бы действительно согласиться и вышвырнуть ее за ворота. Демоны с ней, пусть сгинет где-нибудь в канаве! Мне не было до нее никакого дела.

Но после ее… представления, я не мог поступить иначе.

Не мог просто дать ей то, что она просила. Потому что никто, ни одно живое существо не смеет требовать от меня чего-либо, не смеет мне перечить и ставить под сомнение мои решения! И уж тем более никто не смеет бросать мне вызов!

Дракон внутри меня, которого я обычно держу на коротком поводке, до сих пор кипит от возмущения.

Ее наглый выпад, прозвучавший от женщины, которую я считал пустым местом, превратил простое избавление от ненужной вещи в вопрос принципа. В вопрос власти. Я должен был осадить ее. Унизить. Показать, кто здесь хозяин, а кто не имеет права даже дышать пока я не скажу.

И теперь, когда все закончилось, когда она уехала, я должен вздохнуть спокойно. Но, вместо этого, я чувствую лишь всепоглощающее раздражение. Не приходит даже мимолетного удовлетворения.

Наоборот, в разуме занозой сидит странное, нелогичное желание – приказать страже догнать телегу и вернуть ее обратно.

Но… зачем? Чтобы что?

Чтобы снова впиться в Даллию взглядом, давить, угрожать ей, пока она не сломается? Пока огонь в ее глазах не погаснет и не сменится прежним, знакомым ужасом? Чтобы она снова стала той Даллией, которую я помнил? Забитой, напуганной, от одного вида которой меня воротило?

Но, если я верну все, что в ней презирал, что мне это даст? Радость и чувство наслаждения? Нет, сомневаюсь…

Я с силой сжимаю кулак до тех пор, пока костяшки не начинает ломить от боли.

Я схожу с ума.

Я запутался в собственных эмоциях, как в ядовитом плюще. И от этого я ненавижу Даллию еще больше. Эту женщину, которая одним разговором, одним своим бунтом разделила мою жизнь на «до» и «после».

Раньше мир был простым и понятным. Теперь же в нем появилась переменная, которую я не могу просчитать.

Прикрываю глаза, тяжело выдыхая и заставляя себя мыслить трезво. Стратегически.

Решение отправить ее в Багровые Холмы было самым разумным. Жестоким, да, но правильным. Потому что только этот вариант решает все.

Если местные бунтари, ненавидящие мое имя, покончат с ней – что ж, проблема исчезнет. Быстро, эффективно и без моего прямого участия. И тогда я забуду этот день, как дурной сон. Забуду этот странный огонь в ее глазах и это ядовитое, сбивающее с толку чувство внутри. Это самый вероятный и самый желательный исход.

Ну а если нет…

Я открываю глаза и снова смотрю на пустую дорогу.

А если она выживет?

Если эта новая, дерзкая, невозможная Даллия сумеет там устроиться, сумеет чего-то добиться? Одна. В окружении врагов.

От одной только мысли об этом по венам начинает разливаться раскаленный гнев. Мысль о том, что она может преуспеть там, где пасуют мои наместники. Что она может укротить ту землю, которая стала моей головной болью. Что она, Даллия, докажет мне, что чего-то стоит. Эта мысль для меня оскорбительнее любого прямого вызова.

И я понимаю, к своему собственному ужасу, что буду следить. Буду ждать донесений. Буду ждать новостей из Багровых Холмов. Но не потому что беспокоюсь. А потому что должен знать о каждом ее шаге.

И сам не знаю, какого исхода желаю больше. Ее тихого конца, который принесет мне покой. Или ее немыслимого успеха, который непременно выведет меня из себя, но… вместе с тем, заставит посмотреть на нее по-другому.

***

Дорогие читатели!

В ожидании новой проды, обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба

Александра Каплунова "(у) Дача для Попаданки"

Даллия

От слов одноглазого возницы меня окатывает ледяной волной паники.

Высадить? У границы? И дальше сама?

В голове проносятся картины одна страшнее другой: волки, разбойники, злобные жители, которые примут меня за шпионку мужа-тирана…

Сердце колотится где-то в горле, ладони мгновенно становятся влажными.

Это конец.

Но потом, сквозь панику, пробивается тоненький, но упрямый голосок разума. Мой, Дашин, бухгалтерский голосок, привыкший находить логику в самом диком хаосе.

Стоп. А чего я, собственно, ожидала? Красной ковровой дорожки и оркестра?

Самое главное, самое важное уже случилось – я свалила от этого дракона!

Я больше не в его замке, не в его власти. А все остальное – это уже вторично. Проблемы, которые нужно решать по мере поступления.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь.

Может, я слишком хорошего мнения о людях, но я не верю. Не верю, что в месте, куда меня сослал Дориан, живут сплошь мерзавцы, убийцы и негодяи.

Ну не бывает так!

Люди везде люди. Да, они ненавидят его, и у них, скорее всего, есть на то веские причины. Но я-то не он. И я очень надеюсь, что смогу им это доказать.

Я выглядываю из-под навеса телеги.

Пейзаж, который проносится мимо, постепенно меняется. Величественные, строгие очертания замка остались далеко позади. Теперь по сторонам раскинулись поля, кое-где уже тронутые золотом, перелески с белыми стволами берез, покосившиеся плетни, окаймляющие деревенские огороды.

У дороги мелькает старый колодец-журавль, а вдали виднеются крытые соломой крыши. Воздух пахнет пылью, сеном и чем-то еще, до боли знакомым и родным.

И тут я ловлю себя на мысли, что этот пейзаж… он почти не отличается от того, что я видела сотни раз из окна автобуса, подъезжая к своему дачному поселку.

Те же березки, те же поля, тот же неспешный, умиротворяющий ритм сельской жизни. И эта простая, незамысловатая картина подкупает, успокаивает, дает крошечную, но такую важную надежду. Будто я еду не на верную гибель, а просто… на дачу.

Скрип колеса и покачивание телеги убаюкивают, и я незаметно для себя погружаюсь в воспоминания. В ту, другую жизнь, которая кажется теперь такой далекой…

Мой муж, Виктор, был поразительно похож на Дориана. Не внешне, нет. Витя был холеным, всегда в идеально отглаженном костюме, с дорогими часами на запястье и привычкой покровительственно похлопывать всех по плечу.

Владелец небольшого, но прибыльного заводика по производству какой-то пластиковой дряни, он был уверен, что купил весь мир, и меня в придачу. Он был не драконом, изрыгающим пламя, а удавом, медленно и методично душащим тебя в своих объятиях «заботы». Но, в общем и целом, суть была абсолютно той же. Одинаковое презрение, одинаковое высокомерие, одинаковая уверенность, что все вокруг ему должны.

Наверное, именно это сходство и зацепило меня больше всего в истории бедной Даллией. Я ведь тоже застала своего мужа с другой. С молоденькой секретаршей, прямо на новеньком диване, купленном на мою зарплату.

И когда я, не проронив ни слезинки, холодно потребовала развода, он пришел в ярость. Не от того, что его поймали, а от самой мысли, что я, его тихая, домашняя Даша, смею чего-то требовать. Мне не нужно было ничего, кроме одного – чтобы этот человек навсегда исчез из моей жизни. Но Витя, то ли по совету своих юристов, то ли сам себе это вбил в голову, решил, что я претендую на его бизнес.

В итоге, он озлобился, превратив наш бракоразводный процесс в поле боя, в настоящую войну на уничтожение. И я осталась почти ни с чем. Он отсудил все, что мог.

Мне досталась только моя работа, крошечная однушка на окраине города, которую я унаследовала от мамы, и те самые шесть соток за городом. Старенькая, но крепкая дача стала моей единственной отрадой, моим убежищем. Местом, где я могла свободно дышать, чувствовать себя настоящей и просто быть собой. Копаться в грядках, пить чай на веранде, слушать пение птиц.

Наверное, именно поэтому история Даллии так меня зацепила. Я увидела в ней себя двадцатилетней давности. Ту же боль, то же унижение, ту же отчаянную попытку заслужить хотя бы уважение от человека, для которого ты – лишь предмет интерьера.

За те двадцать лет я так и не завела новых отношений. Не потому что не было возможности. Просто казалось, что лучше уж так, в компании своей рассады и годовых отчетов, чем снова жить с очередным козлом, который тебя ни во что не ставит и в любой момент готов отнять даже то единственное, что тебе дорого.

И вот, пожалуйста. Я оказалась в другом мире. С магией, драконами, герцогами. А в разрезе отношений – все как под копирку. Мужчины, упивающиеся своей властью, уверенные в своем праве решать чужие судьбы. И женщины, вынужденные либо прогибаться под них, либо бороться за право просто жить.

Телега в очередной раз подпрыгивает на ухабе, возвращая меня в реальность. Я крепче сжимаю свой узелок.

Вот только место Даллии уже заняла другая. Та, которая проходила через подобное. Та, которая готова бороться за свою честь и достоинство. И раз уж я смогла выстоять в своем мире, то и в этом справлюсь. В конце концов, у меня теперь есть целый участок земли. А с землей я знаю, что делать.

***

День пути в тряской, скрипучей телеге – это то еще испытание для тела, которое и так болит после падения с лестницы. К вечеру я чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом еще и хорошенько отбили. Наконец, возница объявляет, что мы на месте.

Багровые Холмы в начале лета оказываются не совсем багровыми.

Они покрыты сочным, зеленым ковром молодой травы и диких цветов, и лишь местами виднеются заросли вереска. Холмы выглядят дикими, необузданными, но и сурово-красивыми. Воздух здесь чистый, пахнет травами и свободой.

У пограничного столба, грубо вкопанного в землю, нас останавливает патруль. Солдаты в форме Дориана, с его гербом на щитах – черный дракон на серебряном поле. Они смотрят на нашу телегу с презрением, но, когда мой одноглазый возница показывает им какую-то бумагу с герцогской печатью, нехотя расступаются.

Мы проезжаем еще пару сотен метров, и телега останавливается.

— Приехали, – бросает возница. – Дальше дорога кончается. Слезай.

Он безразлично скидывает мой узелок на землю, разворачивает свою клячу и, не прощаясь, отправляется в обратный путь.

Я остаюсь стоять посреди пыльной тропы, в полном одиночестве.

Вокруг – только холмы, ветер и звенящая тишина.

В растерянности я оглядываюсь. Ну вот, приехали. И куда теперь?

Вдалеке, в лощине между холмами, виднеются крыши домов. Деревня? Что ж, выбора у меня особо нет. Подхватив свой узелок, я решительно шагаю по тропинке, намереваясь спросить у местных, как мне добраться до выделенного мне Дорианом домика смотрителя.

Однако, я не успеваю пройти и половины пути.

Из-за ближайшего холма, взметая пыль, вылетает группа всадников. Их человек десять, и они стремительно, слаженно, как стая волков, окружают меня, отрезая все пути к отступлению.

Сердце моментально уходит в пятки. Паника снова пытается взять верх.

Это не солдаты герцога. Их одежда и доспехи разномастны: кто-то в потертой коже, кто-то в кольчуге, на ком-то старый, но добротный латный нагрудник с выцветшим гербом – кажется, ястребом.

Лица у всех обветренные, суровые, взгляды колючие и недобрые. Они не выглядят как банда разбойников, скорее, как отряд ополчения или партизаны. И они смотрят на меня так, будто я – самое отвратительное существо, какое они только видели в своей жизни.

Вперед выезжает их предводитель, мужчина лет сорока с густой рыжей бородой и шрамом, пересекающим бровь.

— Ты кто такая? – спрашивает он грубым, низким голосом. – И что забыла в наших землях, придя со стороны замка Рэйвенхарта?

Я понимаю, что врать бесполезно. Да и не умею я обманывать, глядя в глаза. А потому, решаю говорить все как есть.

— Здравствуйте. Я Даллия Рэйвенхарт, – произношу я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно. – Я жена герцога Рэйвенхарта. Но, надеюсь, в скором времени, буду уже бывшей женой. Он отправил меня сюда… жить. Я хочу просто обосноваться здесь, в домике смотрителя, и никого не трогать.

В ответ на мои слова всадники смотрят друг на друга, а потом… взрываются хохотом. Громким, раскатистым, совершенно диким.

Они смеются так, будто я рассказала самую уморительную шутку на свете. Смеются до слез, хлопая себя по коленям.

Я стою посреди этого гогота, красная как рак, и чувствую себя полной идиоткой. Что смешного-то?

Наконец, рыжебородый предводитель, вытерев слезы, снова смотрит на меня.

— Отличная шутка, леди. Давно мы так не смеялись. А теперь все-таки скажи правду. Ты шпионка? Или просто заблудилась?

— Я не шучу! – возмущаюсь я. – Это правда! Я его жена, которую он выгнал из дома, чтобы я сгинула здесь! Неужели не видно, что я не шпионка? Какой шпион попрется во вражеский стан с одним узелком и буханкой хлеба?

Мои слова подействовали. Но совсем не так, как я ожидала.

Смех оборывается мгновенно, словно его выключили. Лица у всех всадников становятся убийственно серьезными, а взгляды – ледяными. Предводитель медленно наклоняется в седле, вглядываясь мне в лицо и, едва сдерживая гнев, бросает:

— Что ж… если это правда… тогда это все меняет. — от этого тона мне становится не по себе.

Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит потом!

С резким, зловещим скрежетом он и все остальные всадники обнажают оружие. Мечи, топоры, кто-то даже достает боевой молот. Десяток смертоносных лезвий, сверкая на солнце, нацеливаются прямо на меня.

Я смотрю на десяток острых лезвий, направленных мне в грудь, и чувствую, как ледяной ужас сковывает конечности.

Дыхание застревает в горле. Все, приехали. Все мои надежды на здравый смысл и человечность улетучиваются как дым от костра.

— Вы… вы что творите?! – срывается с моих губ панический шепот.

Рыжебородый предводитель смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах нет ничего, кроме холодной, застарелой ненависти.

— А ты сама как думаешь? Если ты и вправду жена Рэйвенхарта, то разговор с тобой будет коротким. Мы не привечаем змей в своем гнезде.

Чего?! Змей? Это он про меня сейчас?

Страх внутри меня внезапно уступает место вспышке яростного возмущения. Это уже слишком!

— Я могу понять вашу ненависть к Дориану, – выпаливаю я, и голос мой крепнет с каждым словом. – Но я совершенно не понимаю, как орда здоровых мужиков с железяками наперевес может угрожать одной-единственной безоружной женщине! Вам самим не стыдно?! Где ваша хваленая честь, воины?

Мои слова попадают в цель. Лицо предводителя кривится от раздражения.

— Не тебе, жене нашего врага, читать нам нотации о чести! – рычит он. – Ты хоть знаешь, что сотворил твой дракон с нашими землями? Сколько крови он пролил на этих холмах?

— Не знаю! — отвечаю я с неменьшим пылом, — Однако, я в курсе, что его ненавидите не только вы! Его ненавидят все, у кого есть хоть капля совести! В том числе и я!

Я делаю шаг вперед, прямо к морде его коня, заставляя животное нервно переступить с ноги на ногу.

— Думаете, я пришла сюда по своей воле? Думаете, я шпионка? Да он меня сюда сослал на верную смерть! Отправил, как скотину на убой, чтобы насладиться тем, как его жену, посмевшую потребовать развод, разорвут на части те, кого он сам довел до отчаяния! Я такая же жертва, как и вы!

Я говорю искренне, отчаянно, вкладывая в слова всю свою боль и обиду. Предводитель, смотрит на меня с недоверием, его лицо остается суровым. Он явно считает мои речи лживой уловкой. Но я вижу, как некоторые из его людей переглядываются, как опускают свои мечи.

— Брок, погоди, – говорит один из всадников, помоложе. – Она действительно не похожа на шпионку. И в ее словах… что-то есть. Давай не будем рубить с плеча. Отведем ее к Финнеану. Пусть он решает.

Брок бросает на своего подчиненного испепеляющий взгляд, но тот не отступает. Еще пара человек согласно кивают. Командир недовольно цыкает языком, но, видимо, ослушаться мнения отряда он не может.

— Ладно, – цедит он сквозь зубы. – К Ястребу, так к Ястребу.

Не успеваю я обрадоваться, как он наклоняется, сгребает меня за талию, как мешок с картошкой, и одним движением закидывает к себе в седло, поперек.

Я ойкаю от неожиданности и боли (тело все еще не пришло в себя после падения с лестницы). Это мой первый раз на лошади, и ощущения, мягко говоря, специфические.

Подо мной – горячий, мускулистый бок огромного животного, пахнущего потом и пылью. Сзади – твердое, как камень, бедро Брока.

Я в панике цепляюсь за седло, чтобы не свалиться, пока он разворачивает коня.

Отряд срывается с места. Мир превращается в смазанную зелено-коричневую полосу. Ветер свистит в ушах, выбивая из глаз слезы. Меня трясет и подбрасывает на каждом скачке, и я молюсь только об одном – чтобы эта пытка поскорее закончилась.

Через некоторое время, мы въезжаем в поселение.

Это небольшой, но крепкий городок, дома сложены из камня и темного дерева, выглядят сурово, но надежно. Люди на улицах провожают нас настороженными, недобрыми взглядами.

Брок останавливает коня у самого большого дома, который, хоть и похож на гигантскую таверну, видимо служит местной ратушей. Он грубо стаскивает меня на землю. Ноги подкашиваются, и я едва не падаю.

Меня вводят внутрь.

В просторном зале с низким потолком горит очаг, пахнет дымом, кожей и кислым пивом. За длинным дубовым столом сидит седовласый мужчина лет шестидесяти.

У него худощавое, обветренное лицо, покрытое сетью морщин, но глаза – ясные, серые и невероятно проницательные, как у ястреба. Одет он в простую, но качественную одежду без всяких украшений. Рядом с ним стоят еще несколько хмурых мужчин. Это, без сомнения, и есть староста Финнеан Ястреб.

Брок подталкивает меня вперед.

— Вот, староста, полюбуйтесь. Нашли у границы. Говорит, она – жена Рэйвенхарта.

Все взгляды устремляются на меня. В зале повисает тяжелая, напряженная тишина.

Я стою посреди зала, чувствуя себя экспонатом в музее диковинок. Десяток пар враждебных глаз буравят меня насквозь. Староста Финнеан смотрит долго, молча, и от его ястребиного взгляда становится неуютно. Кажется, его взгляд проникает даже в мои мысли.

— Жена Рэйвенхарта? – наконец произносит он. Голос у него спокойный, скрипучий, как старое дерево. – Это какая-то шутка, Брок?

Внутри меня что-то обрывается. Ну вот, опять! Усталость и раздражение наваливаются с новой силой. Сколько можно?!

— Мне бы самой хотелось, чтобы это было шуткой, – говорю я, не в силах сдерживаться, обращаясь к старосте. – Поверьте, я бы предпочла сейчас копаться в грядках на своей даче, а не стоять тут перед вами, как на допросе!

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и кратко, без лишних эмоций, пересказываю свою историю. О сделке с Дорианом, о его садистском плане, о том, что меня просто вышвырнули сюда, чтобы я сгинула.

— …поэтому все, чего я хочу, – это получить тот домик, который он мне обещал, завести какое-нибудь хозяйство, продержаться год и получить наконец развод. Я не собираюсь никому мешать.

Финнеан слушает меня, не перебивая, его лицо непроницаемо. Когда я заканчиваю, он качает головой.

— Жена нашего злейшего врага хочет просто сажать картошку и капусту на нашей земле… Звучит не слишком правдоподобно, знаете ли. Я бы даже сказал, невероятно.

— Да что в этом невероятного?! – в отчаянии восклицаю я. – Или вы думаете, я притащила с собой в узелке армию и осадные орудия? Как я могу доказать вам, что не лгу? Может, у вас тут есть какой-нибудь детектор лжи?

Я стою перед ними злая, отчаявшаяся, и чувствую себя полной идиоткой. Я понимаю почему они мне не доверяют. Но что делать мне?! Как донести до них, что все мои слова — правда?

И в этот момент в разговор вмешивается еще один человек. Он сидел чуть в стороне, в тени, и до этого момента я его почти не замечала. Но когда он поднимается, я понимаю, что именно он – центр этой комнаты.

Он не похож на остальных. В нем нет ни грубого напора Брока, ни умудренной усталости Финнеана. Вся его фигура дышит силой и скрытой мощью, сжатой до состояния пружины.

Высокий, одетый в темный сюртук, отдаленно напоминающий современный костюм-тройку, он двигается с ленивой грацией хищника. Темные, как ночь, волосы небрежно падают на лоб, а глаза… глаза цвета грозового неба смотрят так, что по спине пробегает холодок.

Он подходит ко мне вплотную, и я инстинктивно делаю шаг назад, упираясь в стол. Мужчина останавливается, и я чувствую исходящий от него запах – холодного воздуха, кожи и чего-то дикого, лесного.

Не дожидаясь моего разрешения, он протягивает руку, и его твердые сильные пальцы обхватывают мой подбородок. Он не сжимает, не причиняет боли, но хватка такая уверенная, что я понимаю – вырваться не получится.

Он заставляет меня поднять голову и посмотреть ему в глаза.

Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь. Его прикосновение обжигает, и от этого простого жеста по телу пробегает дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

Эта властность, эта спокойная уверенность в своем праве… это так похоже на Дориана. Но если сила Дориана была буйной, высокомерной, то сила этого человека – тихая, глубокая и оттого, кажется, еще более опасная.

Он смотрит мне в глаза так пристально, будто пытается прочесть мою душу. Молчание затягивается. Я чувствую, как начинают гореть щеки, но не могу отвести взгляд.

Это странное, напряженное противостояние, в котором смешались страх, вызов и что-то еще, совершенно новое и будоражащее.

Наконец, он чуть склоняет голову, и уголок его губ трогает едва заметная усмешка. Голос у него низкий, с легкой хрипотцой, от которой по коже снова бегут мурашки.

— Я задам тебе всего один вопрос. И от того, как ты на него ответишь, будет зависеть все. В том числе, твоя дальнейшая судьба.

***

Дорогие читатели!

В ожидании новой проды, обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба

Алена Ягинская "Мечта попаданки, или Новая хозяйка кукурузных полей"

Его слова повисают в воздухе, тяжелые и опасные, как занесенный для удара топор. Один вопрос, от которого зависит моя жизнь. 

Сердце бешено колотится как птица в клетке, рвущаяся на свободу.

Я судорожно пытаюсь угадать, что он спросит. Знаю ли я военные планы Дориана? Или его слабые места? Или вообще то, чего я, Даша из другого мира, знать не знаю, и любой мой ответ будет расценен ими как ложь?

— Какой вопрос… — шепотом спрашиваю я, внутренне сжимаясь от ожидания.

Но незнакомец молчит.

Просто смотрит мне в глаза, и это молчание страшнее любых гневных криков.

Напряжение в комнате становится таким густым, что его, кажется, можно резать ножом. Паника подступает к горлу, ледяная и тошнотворная.

Ну же, спрашивай! Хватит тянуть!

Наконец, он говорит, и его тихий голос заставляет меня вздрогнуть.

— Неужели ты не боишься? Не боишься нас, этого места? Не боишься жить в окружении врагов? Ради чего ты решилась на такой отчаянный шаг?

Вопрос с одной стороны такой простой, а с другой такой сложный, что я на миг даже теряюсь.

Это не проверка знаний, не попытка выведать у меня тайны Дориана. Незнакомец хочет понять что мной движет, хочет понять меня и мои чувства. А в такой ситуации единственный способ выжить – ответить так же просто и честно.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, собираясь с мыслями.

— Боюсь, – шепчу я, и это чистейшая правда. – Конечно, боюсь. Я же не сумасшедшая. Вы видите во мне врага, жену человека, который принес вам горе. И я понимаю это. Только вот… – я поднимаю на него глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю искренность, на которую способна. – …я никого из вас своим врагом не считаю. Я вижу в вас просто людей, которые защищают свой дом и которым доставили много боли.

Я чувствую, как его хватка на подбородке чуть ослабевает, но он все еще не отводит взгляда.

— Да, мне страшно здесь. Но знаете, чего я боюсь больше? — Я замолкаю на секунду, а потом слова льются сами, горькие и отчаянные. — Жить в запертой клетке, наедине с чудовищем, от которого не знаешь, чего ждать в следующую секунду. Его доброта страшнее его гнева, потому что за ней всегда скрывается яд. А здесь… здесь вы хотя бы честны со мной. Вы сразу обозначили ко мне свое отношения, хоть угрожать мечами, как по мне, было лишним. Но я хотя бы могу понять что вами двигало, почему вы так поступили. Я знаю чего мне от вас ждать и осознаю, что для того, чтобы это изменить, я должна доказать вам, что я не такая, как мой муж. Так что да, мне действительно страшно, но к такому страху я готова. По крайней мере, с ним можно жить и это всяко лучше, чем та жизнь, от которой я сбежала.

Я замолкаю, выложив все, как на духу. Незнакомец все еще  всматривается в мои глаза так пристально, будто ищет хоть малейший признак лжи. Не знаю сколько мы так смотрим друг на друга, но в какой-то момент мне начинает казаться, что он добрался до моей сути. Увидел внутри ту Дашу, которой я была в прошлой жизни. Бухгалтера, которая просто хотела спокойно сажать петунии на своей даче. После чего в его взгляде что-то меняется.

Лед чуть отступает, уступая место… чему? Удивлению? Может быть, даже толике уважения?

Он медленно, почти нехотя, отпускает мой подбородок. Жар от его пальцев исчезает и сменяется легким ощущением прохлады.

Незнакомец разворачивается, не удостоив больше никого взглядом.

— Дайте ей участок, – бросает он через плечо, направляясь к выходу. – Пусть остается. По крайней мере, это будет интересно.

Я смотрю ему вслед, чувствуя одновременно и огромное облегчение, и странную пустоту там, где только что была его рука.

Когда за ним закрывается тяжелая дверь, напряжение в зале спадает, но не до конца. Я вижу по лицам оставшихся, особенно по кислой мине Брока, что далеко не всем пришелся по душе приказ этого таинственного незнакомца. Однако слово его, очевидно, закон.

Потому что даже староста Финнеан тяжело вздыхает, проводит рукой по седым волосам и кивает.

— Ладно, значит, так тому и быть. Можешь остаться. 

Внутри меня рождается маленькая, робкая радость. Меня оставят в покое. А это именно то, о чем я и мечтала.

Это победа! Крошечная, мимолетная, но победа. Первая и такая нужная в этом странном, жестоком мире.

— Брок, — Староста поворачивается к рыжебородому воину, и на его губах появляется слабая, нехорошая ухмылка. – Покажи-ка нашей гостье тот прóклятый участок у Черного ручья. Пусть забирает.

Слово «прóклятый» режет слух, как скрип мокрого пальца по стеклу. Я тут же напрягаюсь, а вся моя недолгая радость испаряется, как утренний туман.

— Постойте! – не выдерживаю я. – Какой еще «прóклятый участок»? А как же домик смотрителя?

Финнеан переводит на меня свой тяжелый ястребиный взгляд. В нем нет злобы, только холодная, рассудительная осторожность.

— Домик смотрителя? Это тот, где постоянно ошиваются патрули твоего муженька? – он криво усмехается. – Ну уж нет. Мы еще не настолько тебе доверяем. Если хочешь здесь жить, то будешь жить у всех на виду.

Его слова звучат как приговор, но, как ни странно, я чувствую облегчение. Его логика понятна. И, если честно, быть на виду у всех мне кажется куда безопаснее, чем жить в уединенной избушке, где меня в любой момент может подкараулить «несчастный случай», подстроенный Дорианом.

По крайней мере, здесь будет хоть какая-то определенность. А, самое главное, что от своих слов они не отказываются и кусок земли мне все-таки выдадут. Хоть на этом спасибо.

Вот только… Что в их понимании значит «прóклятый»? 

Надеюсь, на этом участке не бродят духи по ночам? И это не значит, что там нельзя вырастить хоть что-то, кроме мухоморов и бледных поганок? А то как я докажу свою «самостоятельность»? Торговлей ядовитыми грибами? Сомнительный бизнес-план.

— Скажите хотя бы, что в этом участке такого, почему он проклятый? — подаю голос я.

На этот раз усмехаются все, кто стоит у стола. Даже угрюмый Брок позволяет себе кривую ухмылку. Староста Финнеан смотрит на меня с каким-то странным, почти сочувственным выражением лица.

— Увидишь, – говорит он, и от его интонации и этой загадочной ухмылки мне становится совсем не по себе. – Скоро сама все увидишь.

Отлично, просто замечательно. У меня по спине бежит холодок, а во рту появляется горький привкус.

— Как я понимаю, выбора у меня нет? — спрашиваю я старосту.

— Никакого, — хмыкает он, — Или так или выметайся отсюда на все четыре стороны, обратно к своему муженьку.

Выбор, как говорится, между плохим и очень плохим. И я, скрепя сердце, выбираю первое. Лучше уж бороться с неведомой чертовщиной, чем с вполне реальным и осязаемым тираном.

— Хорошо, – киваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Ведите.

Финнеан кивает Броку, тот глухо рычит, но подчиняется. Он грубо подхватывает меня за руку и тащит за собой, к выходу из таверны-ратуши. Ойкнув от боли и неожиданности, семеню за ним, крепко сжимая свой узелок.

На улице он меня отпускает и мы идем по главной дороге городка. Люди, которые попадаются нам навстречу, провожают меня тяжелыми, недобрыми взглядами. Дети перестают играть и с любопытством смотрят на чужачку. Женщины у колодца прекращают болтать и неодобрительно качают головами.

Я чувствую себя так, будто иду по вражеской территории с табличкой «Я – жена вашего врага» на шее. Стараюсь не опускать глаза, смотреть прямо перед собой, на широкую спину идущего впереди Брока.

Когда мы выходим на окраину, мне открывается вид на окрестные холмы. И там, на вершине самого высокого из них, виднеется замок.

Не такой огромный и помпезный, как у Дориана, не сверкающий на солнце белизной башен. Этот замок выглядит иначе – суровый, темный, словно выросший из самой скалы, он кажется мрачным и неприступным. Но в то же время в нем чувствуется какая-то незыблемая мощь.

Я смотрю на него, а в памяти снова всплывает образ Дориана. Его яростное лицо, его презрительная усмешка. И я чувствую не страх, а волну чистого, светлого облегчения. Я сделала это. Я вырвалась из его мерзких лап.

Даже если меня ждет какая-то проклятая земля и враждебность местных, это все равно лучше, чем его золотая клетка. И я рада, что этим своим решением, своим бунтом, я хотя бы посмертно помогла бедной Даллии, дала голос ее боли и отчаянию.

На меня накатывает странное, пронзительное чувство, будто я отдала долг совершенно незнакомому, но такому близкому по духу человеку.

— Скажите, – решаюсь я нарушить молчание, обращаясь к Броку. – А кто был тот человек… Тот, что позволил мне остаться?

Брок даже не поворачивает головы.

— Не твоего ума дело, – отрезает он.

Ну, спасибо за любезность. Однако, я не унимаюсь.

— А чей это замок на холме?

— Тоже не твоего, – рычит он, и я понимаю, что дальнейшие расспросы бесполезны. Партизаны, ей-богу! Я мысленно закатываю глаза. Секретность у них на высшем уровне. Ладно, не хотите – не говорите. Сама все узнаю.

Мы проходим мимо рыночной площади.

Нас тут же накрывает шум, гам, запахи свежего хлеба, сыра и чего-то пряного. Люди торгуются, смеются, обмениваются монетами.

И тут меня как током бьет. Деньги!

У меня же ни гроша в кармане! Все мое «приданое» – это узелок с бельем и черствый хлеб. Чем я буду платить за еду, за семена, за инструменты?

Проблема, однако.

Наконец, Брок приводит меня на самую окраину поселения, к месту, где жилые дома заканчиваются и начинается дикий холм. Он останавливается у самого захудалого строения, какое я только видела. Это даже не дом, а покосившаяся хибара, вросшая в землю.

Крыша прохудилась, одно окно заколочено досками, крыльцо практически сгнило. Участок – это просто песня. Сорняки, какие-то колючие кусты, камни, бурьян.

— Вот, – презрительно машет Брок рукой. – Твои новые владения. Располагайся.

Он смотрит на меня с откровенным злорадством, ожидая, видимо, слез и истерики. А я… я смотрю на все это и чувствую неожиданный подъем настроения.

Да, это полный ужас. Да, разруха. Но все это мое! Мое собственное!

Во мне просыпается мой дачный азарт.

Так, крышу можно подлатать дранкой. Окно пока затянуть чем-нибудь. Крыльцо перебрать. Бурьян вырвать, землю перекопать. Вон тот угол солнечный – идеально подойдет для помидоров. А здесь, в тени, можно посадить салат.

Я обхожу хибару под напряженным взглядом Брока. Осматриваю землю, трогаю руками старые, но крепкие стены хибары, заглядываю в темный проем двери. И чем больше я смотрю, тем меньше понимаю.

Работы тут – непочатый край. Но я не вижу ничего… странного. Никаких зловещих символов, никаких выжженных пятен на земле, воронья, костей, торчащих из-под бурьяна.

Самый обычный запущенный участок.

— И почему же он проклятый? – спрашиваю я, искренне не понимая. – Кроме того, что тут лет сто никто не убирался, я не вижу ничего особенного.

Брок, смотрит на меня с откровенным презрением, будто я спросила, почему трава зеленая. Он криво усмехается и делает ленивый жест рукой в сторону густых зарослей бурьяна.

— Не видишь? – цедит он. – Так разуй глаза, герцогиня. Потому что на этой земле ничего не растет. Ничего, кроме “ведьминских пальцев”.

Он небрежно кивает подбородком в сторону густых зарослей бурьяна, где среди лопухов и крапивы виднеются крупные, раскидистые листья.

Я прослеживаю его взгляд и замечаю то, на что сначала не обратила внимания – среди сорняков, у самой земли, вьются плети с широкими резными листьями, а из-под них торчат какие-то странные плоды. Длинные, скрюченные, темно-зеленые, они действительно смутно напоминают чьи-то толстые пальцы, торчащие из-под земли.

Внезапно, Брок подходит ко мне на шаг ближе, и от него разит злобой.

— И знаешь, что я тебе скажу, герцогиня? Ты можешь сколько угодно строить из себя невинную овечку, но я вижу тебя насквозь. Ты такая же гадюка, как и твой муженек.

Я отшатываюсь, ошарашенная такой неприкрытой ненавистью. Внутри все кипит от возмущения.

С чего это он вообще?!

— Я буду присматривать за тобой, – продолжает он шипеть, понизив голос. – И если бы не приказ, я бы тебя на первом же суку вздернул, чтобы ты не отравляла своим присутствием нашу землю. Но раз пока нельзя… то я хотя бы рад, что тебе достался этот проклятый клочок. Недостойной женщине – недостойная земля.

Сплюнув под ноги, он разворачивается и, не оборачиваясь, широким шагом уходит прочь, оставляя меня одну посреди этого хаоса и его ядовитых слов.

Я стою, как громом пораженная. Возмущение борется во мне с полным недоумением. Но возмущение быстро тонет в абсолютном недоумении. Какие еще, к демонам, пальцы? Да еще и ведьминские.

Может, это название овощей такое? Нет, ну есть же сорт огурцов “дамские пальчики”? Точно так же как среди томатов есть и “черная магия” – когда томат выглядит так, будто его знатно подкоптили. Вдруг и тут речь о чем-то подобном?

Я делаю несколько неуверенных шагов, продираясь сквозь бурьян. Подхожу ближе к этим загадочным растениям.

Нагибаюсь.

Длинные, чуть изогнутые, темно-зеленые…

На ощупь гладкие, упругие. Я срываю один «палец» и подношу к лицу. Запах… свежий, травянистый, до боли знакомый.

Я смотрю на этот плод в своей руке, потом на заросли, из которых он вырос. И тут до меня доходит. Да это же…

***

Дорогие читатели!

В ожидании новой проды, обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба

Эми Эванс "Овощные грядки попаданки или Второй шанс для герцогини"

Да это же… кабачки!

Я смотрю на сморщенный темно-зеленый плод в своей руке, и меня прорывает на смех.

Истерический, прямо до слез. Я сижу на корточках посреди бурьяна и хохочу, как сумасшедшая.

Проклятый участок! Ведьмины пальцы! Да эти суровые воины просто боятся кабачков!

Отсмеявшись, я вытираю слезы рукавом.

Да, кабачки странные, скрюченные, почти черные. То ли сорт такой, то ли им влаги не хватает. Но почему местные их так боятся? И почему, по словам Брока, здесь ничего другого не растет?

В голове, привыкшей к логике и анализу, тут же начинают выстраиваться теории. Может, эти кабачки – жутко агрессивные растения, которые просто вытесняют всех конкурентов, высасывая из почвы все соки?

Земля истощена, и на ней выживают только эти неприхотливые «пальцы». Если так, то это поправимо. Нужен хороший компост, зола, навоз. Дам земле отдохнуть, восстановить баланс.

Как бы то ни было, но я люблю кабачки. Оладьи, икра, просто жареные с чесноком… Это же универсальный продукт! Так что в их наличии я вижу только плюсы. У меня хотя бы будет еда.

Срываю один из самых приличных на вид «пальцев» и решительно направляюсь к хибаре. Внутри царит полумрак и пахнет пылью, старым деревом и мышами. Обстановка спартанская: грубый стол, пара лавок, каменный очаг в углу и лежанка, заваленная каким-то тряпьем. Паутина свисает с потолочных балок, как новогодняя гирлянда.

М-да, фронт работ колоссальный.

Прохожу в ту часть комнаты, которая, видимо, служила кухней. На полке нахожу пару глиняных мисок и щербатый кувшин. И тут мой взгляд падает на осколок чего-то блестящего, воткнутый между бревен стены.

Зеркало.

Подхожу ближе и застываю. Из замутненной поверхности на меня смотрит совершенно незнакомое лицо. Я вижу хорошенькую девушку лет двадцати пяти с копной густых, рыже-русых волос, выбивающихся из небрежной косы. Большие зеленые глаза с золотистыми искорками смотрят на меня с испуганным удивлением. Это лицо Даллии.

Это… мое новое лицо.

Я касаюсь щеки, и отражение повторяет мой жест. Шок такой силы, что я даже вздрагиваю.

Господи. Я знала, что нахожусь в чужом теле, но увидеть все собственными глазами… это совсем другое.

Пятьдесят лет жизни, морщинки у глаз, усталость в плечах – все это оказалось стерто в один миг.

Чтобы прийти в себя, я начинаю действовать. Смахиваю паутину, вытряхиваю старое тряпье с лежанки, нахожу веник и подметаю земляной пол. Нужно что-то делать, иначе я сойду с ума от всего этого.

Параллельно ищу, что можно съесть. В моем узелке – черствая буханка. В углу кухни, в старом глиняном горшке, я нахожу несколько сморщенных луковиц и немного соли. Отлично! План ужина готов.

Разжигаю огонь в очаге. Пока он разгорается, нарезаю кабачок тонкими ломтиками, крошу хлеб на сухарики, обваливаю кабачки. Бросаю все это на найденную в очаге старую, чугунную сковороду, добавляю лук. По хибаре разносится божественный аромат жареных овощей. Пока еда готовится, я сижу у огня и смотрю на пляшущие языки пламени.

Снова и снова в голове крутится один и тот же вопрос: как я сюда попала? Последнее, что я помню – тряска в автобусе по дороге на дачу… А потом – темнота. И вот я здесь.

Есть ли способ вернуться? Или та жизнь, моя настоящая жизнь, закончилась в том автобусе?

От этих мыслей становится холодно и страшно, и я гоню их прочь. Сейчас нужно думать о том, как выжить в этом мире.

Когда кабачки готовы, я высыпаю их в миску. Обжигаясь, с наслаждением пробую первый кусочек.

И замираю.

Боже мой, как вкусно! Несмотря на неказистый вид, этот «ведьмин палец» оказался самым вкусным кабачком в моей жизни!

Его мякоть не водянистая, а плотная, почти кремовая, с легким, сладковатым, ореховым привкусом. В нем есть какая-то дикая, природная нотка, которой никогда не было в овощах из магазина.

Это не просто еда, это настоящее сокровище!

Я ем, и с каждым кусочком ко мне возвращаются силы и уверенность. Пусть этот участок проклят для них. Для меня он – настоящий Клондайк. Я чувствую, как по телу разливается тепло и удовлетворение. У меня есть крыша над головой (пусть и дырявая), еда (пусть и одни кабачки) и, самое главное, – я свободна. И в этот момент я замечаю движение за окном.

Аромат жареного лука и кабачков, очевидно, разнесся по всей округе. У моего участка, прячась за камнями и высокими сорняками, столпилось несколько ребятишек. Босоногие, в потрепанных рубашонках, они с любопытством и опаской заглядывают в мое окно. Их грязные мордашки выражают одновременно и страх, и голодный интерес.

Сердце сжимается от жалости. Бедные дети.

Я решаю попробовать наладить контакт.

— Эй, ребята, привет! – кричу я, стараясь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. – Не хотите угоститься?

Эффект прямо противоположный. Детишки с испуганными криками бросаются врассыпную, как стайка воробьев. Правда, не все. Парочка самых смелых отбегает на безопасное расстояние и продолжает наблюдать.

Так, понятно. Прямой подход не работает. Нужна военная хитрость.

Операция «Прикормка», фаза первая. Я ставлю на подоконник с уличной стороны миску с кабачками и отворачиваюсь, делая вид, что страшно занята уборкой.

А сама краем глаза наблюдаю.

Уловка срабатывает.

После нескольких минут нерешительности один мальчишка, самый шустрый, подкрадывается к окну, молниеносно хватает тарелку и тут же мчится обратно к своим. Его товарищи тут же набрасываются на добычу.

Я тихо радуюсь. Если им понравится, они придут снова. Там, глядишь, и диалог завяжется. А через детей можно и до взрослых достучаться. В конце концов, мне надо как-то налаживать отношения на новом месте и нарабатывать репутацию.

Окрыленная этой маленькой победой, я принимаюсь за обустройство. Выгребаю из очага старую золу – отличное удобрение! – и выношу на будущую грядку. Затем беру щербатый кувшин и иду к ручью, который я приметила недалеко.

Староста назвал его Черным Ручьем. Теперь я понимаю почему: его дно устлано гладкими, темными, почти черными камнями, из-за чего вода кажется темной и глубокой, хотя на самом деле ручей мелкий. Вода в нем ледяная и кристально чистая. Я несколько раз хожу туда-сюда, наполняя найденную в доме старую бочку.

За пару часов мне удается навести в хибаре подобие порядка. Теперь здесь хотя бы можно дышать.

Я стою посреди своей «комнаты», уставшая, но довольная, и строю планы на завтра. Нужно раздобыть хоть какие-то инструменты, начать расчищать участок…

И в этот момент дверь моей хибары слетает с петель от мощного удара.

Я вскрикиваю от ужаса и неожиданности.

В дверном проеме, загораживая свет, стоят трое озлобленных мужчин. Их лица искажены яростью.

— Вот ты где, ведьма! – рычит один из них, и они врываются внутрь.

Я в панике отскакиваю к стене.

Что происходит?!

Меня хватают грубые, сильные руки. Я пытаюсь вырваться, отбиться, кричу, но все бесполезно.

Меня, как куклу, выволакивают из дома на улицу.

— Отпустите! Что вам нужно?! Куда вы меня тащите?! – кричу я, едва не плача от страха и отчаяния.

— На суд! – рявкает один из них, больно выкручивая мне руку.

Я в шоке. Голова идет кругом. Какой еще суд?!

— Какой суд?! – в отчаянии кричу я, упираясь ногами. — Кого и за что вы собрались судить?!

Мужчина, который тащит меня, наклоняется к моему лицу, и его глаза горят праведным гневом.

— Тебя, змея! За то, что вздумала отравить ведьминскими пальцами наших детей!

«Отравить?!»

Это слово бьет меня, как удар обухом по голове.

Внутри все обрывается. Как отравить? Это же просто кабачки! Один из самых безобидных, диетических продуктов на свете!

Как... ну вот как ими можно отравиться?

Паника затапливает сознание, и мой мозг в судорожных попытках найти логическое объяснение цепляется за единственную, самую невероятную соломинку.

Аллергия.

Господи, неужели у кого-то из детей оказалась острая аллергия на кабачки? Такое бывает, один случай на миллион, но бывает же!

В голове тут же вспыхивают картинки из моей прошлой жизни: анафилактический шок, отек Квинке…

Если это так, ребенку срочно нужна помощь, а не суд над ведьмой!

— Что случилось с ребенком? Расскажите подробней или дайте мне на него посмотреть…

Я пытаюсь выведать хоть что-то у схвативших меня мужчин, но они грубо затыкают мне рот, и один из них рычит: «Молчи, змея!».

Меня снова тащат, на этот раз обратно в городок, в ту самую ратушу, где еще час назад мне подарили хрупкую надежду.

Дверь с грохотом распахивается, и меня без церемоний швыряют на каменный пол к ногам старосты. Я больно ударяюсь коленом, но физическая боль тонет в унижении и страхе. Староста Финнеан смотрит на меня, и его ястребиные глаза мечут молнии. Он явно не понимает, что происходит.

— Она отравила моего сына! — ревет один из моих похитителей, отец того самого шустрого мальчишки. — Отравила, накормив ведьминскими пальцами!

Лицо Финнеана каменеет. Он бросает короткий, едва заметный взгляд на одного из своих людей, стоящих у стены, и тот, поняв приказ без слов, тут же выскальзывает за дверь. А весь гнев старосты обрушивается на меня.

— Я поверил тебе! — гремит его голос, в котором звенит разочарование и ярость. — Я дал тебе шанс, защитил от гнева этих людей! А ты так отплатила нам за доброту?!

— Я же говорил, староста! — тут же вставляет свое слово Брок, который крутится неподалеку. Его лицо сияет злорадным торжеством. — Говорил же, что она гадюка! Нельзя было ее слушать! Сразу надо было на сук!

Толпа за моей спиной неодобрительно гудит. Я понимаю, что еще немного, и этот «суд» превратится в самосуд.

Нужно срочно что-то делать!

Я заставляю себя глубоко вздохнуть, прогоняя панику.

— Пожалуйста, послушайте меня! — кричу я, пытаясь перекрыть шум. — То, что вы говорите, это какая-то нелепица! Ну невозможно отравиться кабачками! Это какое-то недоразумение! Прошу вас, покажите мне ребенка! Может, ему стало плохо по другой причине? А если вдруг и стало плохо из-за кабачков, я хочу увидеть сама, может, я смогу ему помочь!

Мои слова тонут в яростном реве отца.

— Не подпущу эту ведьму к своему сыну! — орет он, брызгая слюной. — Чтобы она его добила?! Да ни за что!

Я в отчаянии перевожу взгляд на Финнеана. Он единственный, в ком еще теплится искра разума.

— Староста, подумайте! — умоляюще говорю я, пытаясь подняться с колен. — Ну включите же логику! Если бы я была ведьмой и хотела кого-то отравить, стала бы я делать это так глупо и открыто? Да еще и в первый же день? Использовать для этого единственную еду, которая у меня есть?

Мой отчаянный порыв заставляет толпу на мгновение замолкнуть. Финнеан смотрит на меня долго, испытующе. Я вижу, как в его глазах борется гнев и сомнение.

— Вы мне не верите? Хорошо! — Я вскакиваю на ноги, чувствуя, как адреналин придает мне сил. — То, что вы зовете «ведьмиными пальцами», у меня на родине называется «кабачком». Это съедобный и очень вкусный овощ, если знать, как его приготовить! А я могу поручиться за свои кулинарные навыки — я сама ела этот кабачок, и со мной ничего не произошло! И если потребуется, я готова прямо на ваших глазах приготовить еще и съесть столько, сколько нужно, чтобы вы убедились в том, что это просто еда!

Мои слова повисают в густом, пропитанном ненавистью воздухе. Староста Финнеан явноколеблется между здравым смыслом и давлением толпы.

Отец «отравленного» ребенка продолжает реветь, требуя расправы, а Брок подливает масла в огонь, выкрикивая что-то про ведьминское отродье.

Кажется, еще секунда — и этот хрупкий мир рухнет, а меня просто разорвут на части.

И в этот самый критический момент тяжелая дубовая дверь ратуши с оглушительным скрипом распахивается.

Весь шум, все крики и угрозы мгновенно смолкают. В дверном проеме, в ореоле заходящего солнца, стоит он.

Тот самый темноволосый незнакомец. Рядом с ним, тяжело дыша, стоит человек, который недавно выбежал из зала по молчаливому приказу старосты.

Толпа расступается перед этим незнакомцем, как вода перед носом корабля. Он входит в зал неспешной, уверенной походкой хищника, и я чувствую, как меняется сама атмосфера в помещении. Напряжение никуда не делось, но теперь у него появился эпицентр.

Я смотрю на этого человека с отчаянной, последней надеждой. Я не знаю, кто он, но инстинктивно чувствую, что моя жизнь сейчас только в его руках. Если тот, кто поверил мне один раз, больше мне не поверит, то я пропала.

Незнакомец обводит зал тяжелым, ледяным взглядом, от которого даже Брок съеживается и замолкает.

— Ну и шуму вы тут подняли, — его низкий, с хрипотцой голос звучит тихо, но его слышит каждый.

Затем его грозовые глаза останавливаются на мне — растрепанной, испуганной, но стоящей с гордо поднятой головой посреди враждебно настроенного зала. В его взгляде проскальзывает тень удивления и какой-то мрачной иронии.

— Не ожидал, что с тобой так скоро начнутся проблемы.

Он даже не спрашивает, что случилось. Он просто берет ситуацию под свой контроль. — Ведите сюда ребенка, – приказывает он, и никто не смеет ему возразить, даже не смотря на то, что отец ребенка недовольно кривится.

Я с облегчением выдыхаю. Но ровно до того момента, как в зале появляется тот самый ребенок. И от его вида я впадаю в ступор.

С одной стороны, я мгновенно понимаю, в чем дело. А с другой… я понимаю, что это действительно не шутки, и моя ситуация только что стала по-настояшему опасной!

***

Дорогие читатели!

В ожидании новой проды, обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба

Агния Сказка , Хелен Гуда "Непокорная невеста, или Аджика по - попадански"

Во-первых, в зал вносят пятилетнего мальчишку, которого я раньше не видела. По крайней мере, точно не среди той стайки, которая бегала вокруг моего нового дома. А, во-вторых, он выглядит так, будто его коснулась лихорадка.

Щеки неестественно красные, а глаза…

Господи, его глаза! Зрачки расширены до предела, они почти полностью поглотили радужку, отчего взгляд кажется стеклянным.

Мальчик тяжело дышит, и я замечаю, как мелко подрагивают его пальцы.

Паника, которую я с таким трудом подавила, вспыхивает с новой силой, но теперь это другая паника. Не страх за себя, а леденящий ужас за ребенка.

Это не несварение от кабачков. И даже не аллергия.

Это яд.

Настоящий, сильный яд.

В моей прошлой жизни я видела такое лишь однажды, когда соседский ребенок на даче наелся ягод белладонны, или как ее у нас называли, «волчьей ягоды»

Симптомы один в один.

— Пустите меня к нему! – кричу я, забыв обо всем, и кидаюсь вперед. – Быстрее! Каждая секунда на счету!

— Не подходи, ведьма! – рычит отец, заслоняя собой сына. Он грубо отталкивает меня, и я отлетаю в сторону, едва не падая.

— Да послушайте меня! – воплю я, вскакивая на ноги. В моем голосе звенит сталь. – Вы что, не видите?! Кабачки тут совершенно ни при чем! Это отравление сильным токсином! Я знаю, что это! Дайте мне помочь, или будет поздно!

Все в зале смотрят на меня, но в их взглядах все то же недоверие. И тут раздается спокойный, низкий голос темноволосого незнакомца, который разрезает всеобщий гвалт, как острый нож.

— Ты знаешь, что делать?

Я резко поворачиваюсь к нему. В его грозовых глазах нет ни иронии, ни насмешки. Только острый, оценивающий интерес. Он дает мне шанс. Мой единственный шанс.

— Да! – без колебаний отвечаю я. – Но мне нужна помощь. Быстро!

Я беру командование на себя, потому что больше некому. Адреналин отключает страх, оставляя только холодный расчет.

— Мне нужны соль, теплая вода и активированный уголь!

Запоздало понимаю, что в этом средневековом мире активированного угля не найти и быстро поправляюсь:

— Вернее, давайте хотя бы самый обычный уголь, древесный, вашего очага! И много! Его нужно растолочь! Быстрее!

Мужчины на мгновение замирают, ошарашенные моим напором, но властный кивок незнакомца заставляет их сорваться с места. Кто-то несется за водой, кто-то выгребает из очага остывающие угли.

Я же подбегаю к ребенку, которого отец все еще не выпускает из объятий.

— Держите его крепко, – приказываю я ему. – Сейчас будет неприятно.

Отец смотрит на меня с отчаянием и недоверием, но кивает. Мне приносят кружку с соленой водой.

— Разжимайте ему рот. Заливайте!

А дальше начинается сплошная суматоха. Ребенок почти не реагирует, но мы силой вливаем ему в горло соленую воду. Затем, мы прочищаем мальчику желудок. Это неприятно, но это необходимо.

Тем временем другой мужчина уже толчет уголь в каменной ступке. Я смешиваю черный порошок с водой, получая густую жижу.

— Теперь это. Заставляйте его пить. Все до капли!

Это еще сложнее. Ребенок отбивается, но мы вливаем в него угольное питье. А потом остается только ждать.

Я опускаюсь на пол рядом с ним, кладу руку ему на лоб – он горит. Я слышу, как рядом тяжело и взволнованное сопит его отец, как замерла в напряженном молчании толпа.

Проходит минута, две, пять… Вечность.

И вдруг я замечаю.

Зрачки.

Они перестали быть огромными черными провалами. Они медленно, очень медленно начинают сужаться, реагируя на свет от очага. Ребенок делает глубокий, судорожный вздох, и его дыхание становится ровнее.

Отец рядом со мной издает звук, похожий на стон, и, прижимая к себе обмякшее тело сына, разражается беззвучными, мужскими слезами, утыкаясь лицом в его спутанные волосы.

Я выдыхаю. Кажется, пронесло.

Я сижу на полу, грязная, растрепанная, совершенно без сил, и не понимаю только одного. Если это классическое отравление растительным ядом, то при чем здесь, демоны меня побери, кабачки?!

Я сижу на грязном полу, переводя дыхание, и смотрю на спасенного ребенка. Все хорошо, что хорошо кончается, но в голове набатом стучит один-единственный вопрос.

— Но при чем здесь моя еда? – спрашиваю я тихо, скорее у самой себя, чем у кого-то конкретного. – Почему вы решили, что виновата именно я?

Тишину нарушает новый всхлип. Вперед выходит еще один мальчик, на пару лет постарше. И, в отличие от предыдущего, этого я узнаю сразу. Ведь это он схватил тарелку с моими кабачками и убежал к остальным.

Только сейчас замечаю, что его лицо, очень похожее на лицо мальчика, которого мы только что отпаивали. Разве что мокрое от слез и искаженное чувством вины. Братья что ли?

— Это я… я виноват… – всхлипывает он. – Ваша еда… она была такая вкусная! Мы почти все съели сразу… когда я спохватился, остался последний кусочек… и я решил отнести его попробовать Ларсу… Ему тоже очень понравилось и он попросил еще… Сказал, что никогда ничего вкуснее не ел. А у меня больше не было…

Он утирает нос рукавом и продолжает, запинаясь:

— Ну мы решили тогда как обычно пойти к реке, нарвать яблок… а по дороге наткнулись на куст с такими красивыми, черными ягодками, блестящими… Мы подумали, что это дикая смородина… Их было немного, поэтому я отдал все Ларсу. А потом ему стало плохо. Я испугался, прибежал домой и рассказал все отцу…

История складывается в чудовищно простую и логичную картину.

Перепуганный старший брат выложил все про то, как они съели что-то приготовленное чужачкой, а потом младшему стало плохо. А обезумевший от страха отец, чье сознание уже было отравлено суевериями и ненавистью к «жене Рэйвенхарта», услышал только то, что хотел услышать. Виновата ведьма.

Я смотрю на этого мужчину, и не чувствую к нему злости — только сочувствие и дикую усталость.

Он, кажется, чувствует мой взгляд. Медленно поворачивает голову в сторону, словно опасаясь встречаться со мной глазами. Его лицо заливает густой, темный румянец стыда.

— Спасибо, что спасла его… — хмуро бормочет он, — Я… не хотел… волновался…

Он не договаривает и, чтобы выместить свой стыд, отвешивает старшему сыну звонкую затрещину.

— А ты, паршивец! Я тебе покажу, как всякую дрянь в рот тащить!

— Не надо! – вскакиваю я, инстинктивно заслоняя собой плачущего ребенка. – Он не виноват! Он просто ребенок и сам напуган до смерти!

Отец опускает руку. Я принимаю его корявое извинение, чувствуя, что этот день вымотал меня до предела.

Напряжение в зале потихоньку спадает. Люди начинают расходиться, смущенно перешептываясь. Только Брок недовольно скалится, явно разочарованный мирным исходом.

— Это ничего не меняет! – рычит он. – Сегодня обошлось, а завтра она еще что-нибудь выкинет!

— Помолчи, Брок, – обрывает его староста Финнеан. Он подходит ко мне, и его ястребиные глаза смотрят серьезно. – Сегодня ты показала нам свои настоящие помыслы. Но наш народ напуган и озлоблен. Такое может повториться. Ты готова к этому? Если нет, уезжай. Возвращайся к своему мужу, пока не поздно.

При слове «возвращайся» у меня перед глазами встает надменное лицо Дориана, его холодные янтарные глаза. По спине моментально пробегает дрожь.

Нет. Никогда.

— Я готова, – голос мой звучит твердо и уверенно. – Я не уеду.

Финнеан смотрит на меня долго, потом кивает, будто принимая окончательное решение.

— Что ж… твое право. Брок, пошли.

Они выходит из ратуши и я остаюсь одна.

Вернее… почти одна.

В зале, кроме меня, остался еще один человек.

Темноволосый незнакомец.

Он стоит у очага, прислонившись плечом к стене, и заинтересованно наблюдает за мной.

Атмосфера мгновенно меняется. Уходит гвалт толпы, остается только тихое потрескивание огня и это напряженное, заряженное электричеством молчание между нами.

Я отряхиваю платье и подхожу к нему.

— Спасибо, – говорю я искренне. – Если бы не вы… меня бы, наверное, уже четвертовали. Спасибо, что поверили. Причем, дважды.

Он отрывается от стены и делает шаг мне навстречу. От него все так же пахнет грозой и лесом.

— Смелость, решительность и честность всегда заслуживают шанса. – его низкий голос заставляет по моей коже пробежать мурашки. – А у тебя всего этого более чем достаточно.

Мы стоим так близко, что я могу видеть серебристые искорки в его темных глазах. Я чувствую себя с одной стороны неловко под его оценивающим взглядом, а с другой до странного спокойной рядом с ним. Так или иначе, но мне совершенно не хочется, чтобы этот момент заканчивался.

— Могу я хотя бы узнать, как вас зовут? – решаюсь я все-таки нарушить затянувшуюся паузу. – И… кто вы?

Незнакомец не торопится с ответом. Он молча смотрит на меня, и под его пристальным взглядом я чувствую себя бабочкой, пришпиленной к доске. Тишина в зале кажется оглушительной, нарушаемая лишь потрескиванием огня в очаге. Вместо того чтобы ответить, он делает еще один шаг ко мне, сокращая и без того ничтожное расстояние.

Он наклоняется, и я перестаю дышать. Его лицо оказывается совсем близко от моего. Я чувствую тепло его дыхания на своей коже, улавливаю тонкий, будоражащий запах грозы, влажной земли и кожи.

Его темные, как ночное небо, глаза внимательно изучают мое лицо, скользят по растрепавшимся волосам, по щекам, все еще пылающим от пережитого унижения, останавливаются на губах. Мое сердце заходится в сумасшедшем ритме, а в животе будто порхает целый рой тех самых бабочек.

— Гримвольд, – наконец произносит он, и его низкий, с хрипотцой голос звучит прямо над моим ухом, заставляя кожу покрыться мурашками.

Имя ему подходит. Властное, резкое, как удар кнута. Гримвольд.

Он отстраняется, и я жадно вдыхаю воздух, которого мне почему-то не хватало.

— А что касается того, кто я… – он делает паузу, и в его глазах снова появляется холодная сталь. – На эту часть вопроса я пока не готов ответить.

— Но… почему? – вырывается у меня.

— Во многом из-за того, кто ты, – его ответ звучит спокойно, но взгляд снова становится жестким. – Ты жена Дориана Рэйвенхарта. Да, сегодня ты спасла жизнь мальчика, и я поверил в искренность твоих слов. Но ты все еще связана с нашим кровным врагом. Любая информация о том, кто я и какое положение занимаю, в его руках может стать оружием против нас. Так что пока… тебе будет достаточно моего имени.

Я смотрю на него, и обида внутри меня борется со здравым смыслом. С одной стороны, мне неприятно. Опять недоверие, опять подозрения. Но с другой… я не могу не согласиться с тем, что в его словах есть смысл. Я понимаю его опасения.

И все же… кто же он такой? Его слово – закон для всех, от старосты до последнего вояки. Он не просто аристократ, не просто лидер. От него исходит аура такой власти, которую я чувствовала только рядом с Дорианом, но здесь она другая – более глубокая более осмысленная. И что такого может случиться, если Дориан вдруг узнает об этом человеке? Интерес разгорается во мне с новой силой.

— Хорошо, – говорю я, и во мне просыпается упрямый азарт. Я вскидываю голову и смотрю ему прямо в глаза, уже без страха, а с вызовом. – Раз так, я принимаю ваши правила. Я завоюю доверие этих людей. Всех до единого. И ваше тоже, Гримвольд. И когда это произойдет, вам просто не останется ничего другого, кроме как рассказать мне все. Только учтите, – я позволяю себе легкую, дерзкую улыбку, – тогда я уже не ограничусь одним вопросом о том, кто вы. Я попрошу рассказать мне все.

На его суровых губах впервые появляется настоящая, живая улыбка. Она преображает его лицо, делая его одновременно и привлекательнее, и еще опаснее.

Кажется, ему пришлась по душе моя дерзость.

— Что ж, – произносит он, и в его голосе звучит неподдельное веселье. – Пожалуй, это будет самое интересное зрелище в Багровых Холмах за последнее время. В таком случае, я буду ждать этого момента, Даллия Рэйвенхарт. Ждать с нетерпением.

Я чувствую, как щеки заливает румянец, но не от смущения, а от азарта. Этот человек, Гримвольд, бросил мне вызов, и я, сама того не ожидая, с радостью его приняла.

— Уже темнеет, – произносит он, оторвав взгляд от моего лица и посмотрев в дверной проем, за которым небо уже окрасилось в лиловые и оранжевые тона. – Я провожу тебя. Не хочу, чтобы ты снова влипла в неприятности по дороге. Местные бывают излишне… ретивыми.

Я киваю, соглашаясь. Отказываться было бы глупо. К тому же, мысль о том, чтобы еще немного побыть рядом с ним, почему-то кажется очень правильной.

Мы выходим из ратуши и молча идем по пустеющим улочкам. Воздух прохладный, пахнет дымом из очагов, влажной землей и травами. Тишину нарушают лишь звуки засыпающего городка: где-то лает собака, стрекочут сверчки, из окон домов доносится приглушенный смех.

Я иду рядом с этим сильным, опасным мужчиной и, к своему удивлению, чувствую себя в полной безопасности. Это странное, противоречивое чувство. Мой разум кричит, что доверять тому, о ком ты не знаешь ровным счетом ничего кроме имени, нельзя, но тело… тело расслаблено, а дыхание ровное. Рядом с ним мне не страшно.

— Так из каких же ты краев, Даллия Рэйвенхарт, – нарушает он тишину, не поворачивая головы, – где «ведьмины пальцы» считают едой?

— Из очень далеких, – ухожу я от прямого ответа. – А почему вы их так не любите? Кроме того, что они выглядят не очень красиво, что в них такого?

Он на мгновение замолкает, подбирая слова.

— Легенда гласит, что когда-то жила злая ведьма, которая приносила горе нашим предкам. Когда ее победили, она наложила проклятье на своих обидчиков и возле их домов стали появляться эти плоды, уродливые, как ее пальцы. Говорят, они впитали в себя всю ее злобу. Тот, кто их съест, либо сойдет с ума, либо отравится. А если их выкорчевать, то это все равно ничего не даст, ведь после них на этой земле не растет ничего хорошего. Поэтому, к ним никто не прикасается. Это дурная примета.

Мда, байки из склепа. У нас на дачах тоже рассказывают страшилки про проклятые колодцы и черных собак. Я понимаю их суеверия, порожденные страхом и тяжелой жизнью, но принять их не могу. Тем более, что в этих суевериях лишь часть правды.

Я убеждена, что если дать земле отдохнуть или раздобыть хорошие удобрения, то все прекрасно вырастет даже на месте этих ведьминских пальцев. Другое дело, что местные, может, не знают о некоторых секретах обработки земли, которые в нашем мире уже считаются чем-то самим собой разумеющимся.

Мы снова проходим мимо холма, на котором чернеет силуэт замка.

— А это чей замок? – снова пробую я.

— Это не то, что тебе стоит знать сейчас, – отрезает Гримвольд, и я понимаю, что тема закрыта.

Наконец, мы подходим к моей хибаре. В сумерках она выглядит еще более жалкой и одинокой. Гримвольд останавливается и обводит мое новое жилище долгим, скептическим взглядом.

— И ты собираешься прожить здесь год? – в его голосе звучит неподдельное сомнение.

Вместо ответа во мне снова просыпается неутомимая дачница.

— А что такого? – с энтузиазмом говорю я. – Крышу подлатаю, крыльцо переберу. Бурьян выкорчую – будет отличная грядка под картошку. А здесь, у стены, посажу помидоры. Они любят солнце. Еще бы теплицу… но это уже как получится. В общем, через пару месяцев вы это место не узнаете!

Я увлеченно рассказываю о своих планах, и на его лице проскальзывает тень удивления, смешанного с уважением. Но голос его по-прежему остается скептическим.

— А я думаю, что без денег и инструментов ты и недели здесь не протянешь.

Его слова бьют по самому больному. Он прав, деньги и инструменты мне нужны позарез, и от этого становится еще обиднее.

— Я справлюсь! – отвечаю я с вызовом, хотя понятия не имею, как именно.

Гримвольд ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня еще мгновение своими пронзительными грозовыми глазами, а затем, просто разворачивается и молча уходит, растворяясь в сгущающихся сумерках.

Я же остаюсь стоять в растерянных чувствах. Что это было? Он меня поддержал или унизил? Поверил или посмеялся? Совершенно непонятный мужчина.

Я вхожу в свою темную, холодную хибару. Сил нет даже на то, чтобы разжечь огонь. Я просто добираюсь до лежанки, укрываюсь каким-то старым тряпьем и проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.

Просыпаюсь я от странной возни у самых дверей.

Сердце мгновенно ухает в пятки. Неужели опять?! Опять толпа, обвинения, суд?

Что на этот раз? Я не так спала?

Я вскакиваю, на адреналине не чувствуя ни боли, ни усталости, хватаю первое, что попалось под руку – тяжелую кочергу у очага. Подкрадываюсь к двери, делаю глубокий вдох, а затем, резко распахиваю ее, готовая защищать свою жизнь.

И замираю в шоке от удивления.

Перед моими глазами предстает то, чего я никак здесь не ожидала увидеть!

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на другую книгу нашего моба

Илана Васина "Сезон помидоров, или Пари на урожай"

Я стою на пороге, сжимая в руке тяжелую кочергу, и глупо моргаю, глядя на открывшийся вид.

Никакой толпы. Никаких вил и факелов.

На грубых досках моего «крыльца» аккуратно сложены вещи: новенькая лопата и мотыга, чьи стальные части поблескивают в утреннем свете, небольшой, но удобный на вид топор и мешок с зерном. Сверху лежит еще один мешочек, поменьше. Я развязываю его — внутри соль.

Сомнений быть не может.

Это он.

Гримвольд.

В груди поднимается сложная, противоречивая волна чувств. С одной стороны – огромная, теплая благодарность. Он не просто бросил меня на произвол судьбы. Он дал мне шанс приспособиться, закрепиться на этой земле. Инструменты, зерно, соль. Это не просто помощь, это… это целое состояние для меня сейчас.

Но с другой стороны… я чувствую укол обиды. Его слова до сих пор эхом звучат в моей голове: «Думаю, без денег и инструментов ты и недели здесь не протянешь».

Этот подарок — немой укор моей гордости. Подтверждение того, что Гримвольд все еще считает меня слабой, неспособной справиться самой.

И что мне теперь делать? С благодарностью принять, проглотив обиду? Или с гордостью вернуть ему все при следующей встрече, доказав, что мне вполне по силам справиться и самой?

Но не только из-за этого я замерла в шоке на пороге. Было и еще кое что.

Я вижу как из-за холма, по направлению к моей хибаре, с ровным размеренным стуком копыт и грохотом колес по каменной дороге, приближается чья-то карета. И нет, это не какая-нибудь крестьянская телега.

Это роскошный, черный, как южная ночь, экипаж, отполированный до зеркального блеска, с серебряным гербом на дверце. А карету окружает конный эскорт — десяток воинов в вороненой броне, со щитами и обнаженным оружием. Их выправка, их обмундирование — все кричит о власти и богатстве. Они совсем не похожи на суровых вояк Брока в поношенной броне.

И кто же это такой? Я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за какую-то деталь, которая помогла бы мне понять кто это и чего мне ждать от этой кареты, как вдруг, в голове взрывается острая боль.

Тело Далии прошибает ледяной, животный ужас. Потому что оно сразу все понимает: Эта карета… эти кони… это сопровождение…

Это он!

Дориан!

Паника, которую я с таким трудом усмирила вчера, возвращается с удвоенной силой.

Что он здесь забыл?!

Зачем приехал лично?

Неужели ему донесли, что меня не повесили на первом суку, и он явился, чтобы самому завершить начатое?

Я инстинктивно делаю шаг назад, в свою убогую хибару, крепче сжимая кочергу. Жалкое оружие против дракона, но оно — единственное, что у меня есть.

Карета останавливается прямо напротив моего “проклятого участка”. Дверца распахивается, и из нее, ступая на землю с видом хозяина мира, выходит он.

В безупречном дорожном костюме, с идеально уложенными волосами, Дориан выглядит как бог, спустившийся в свинарник. Он видит меня, стоящую на пороге в своем простом платье, растрепанную, ошарашенную и с кочергой наперевес. Его губы изгибаются в той самой хищной, презрительной улыбке.

— Какая встреча, – его голос звучит бархатно, но от этого бархата по коже бегут мурашки. – Даже не думал, что моя дорогая жена удостоит меня таким теплым приемом.

Шок проходит, уступая место холодному возмущению. Я сжимаю кочергу, заставляя себя дышать ровно.

— Что тебе здесь нужно, Дориан? – мой голос звучит резко и враждебно. – Зачем ты приехал?

Его улыбка мгновенно исчезает. Маска ленивого превосходства слетает, лицо каменеет, а в янтарных глазах вспыхивает ярость. От моего вопроса. От того, что я посмела его задать. Он делает несколько медленных, тяжелых шагов ко мне, его тень накрывает меня целиком.

— Что я здесь делаю? – шипит он мне в лицо, и от его голоса, кажется, замерзает воздух. – Это МОЯ земля, Даллия. А ты, пока что, все еще МОЯ жена. С каких это пор я должен перед кем-то отчитываться, почему решил проверить то, что принадлежит мне по праву?!

Слова Дориана, пропитанные ядом, бьют по нервам, как разряд тока. Внутри меня взрывается праведное возмущение.

— Твоя жена – не вещь, которую можно проверить! – чеканю я, глядя ему прямо в янтарные глаза. – А твоя земля, видимо, не совсем твоя, раз ты притащил с собой целую армию, чтобы прогуляться по ней! Боишься, что местные жители окажут тебе такой же «теплый прием», как и мне?

Моя дерзость действует на него, как красная тряпка на быка. Его лицо искажается, и он с рычанием шагает ко мне, намереваясь, видимо, заткнуть мне рот.

Но его дорогой сапог цепляется за что-то на земле. Раздается громкий металлический лязг. Это мои новые инструменты, подарок Гримвольда.

Дориан спотыкается, едва не падает, и это выводит его из себя окончательно.

— Что за дрянь валяется под ногами?! – ревет он и с яростью пинает ногой сначала лопату, а потом и топор. Инструменты с лязгом разлетаются в стороны.

И в этот момент я чувствую не страх, а острую, пронзительную обиду. Обиду за этот подарок. Я не знаю, с каким умыслом Гримвольд оставил мне эти вещи – из жалости, издевки или скрытой доброты. Но это был жест. Знак.

А Дориан, этот… этот варвар только что растоптал его своими грязными сапогами!

— Не смей! – выкрикиваю я, замахиваясь на него кочергой. – Какое право ты имеешь…

Я не успеваю договорить.

Его реакция молниеносна. Прежде чем моя кочерга успевает проделать хотя бы половину пути, его рука выстреливает вперед, перехватывая мое запястье.

Стальные пальцы сжимаются так, что я вскрикиваю, и кочерга с глухим стуком падает на землю. Другой ладонью он зажимает мне рот, пресекая любые дальнейшие протесты.

В его янтарных глазах плещется чистое, первобытное бешенство. Я чувствую себя мышью в лапах дракона.

Дориан не говорит ни слова. Просто разворачивается и, не ослабляя хватки, тащит меня в хибару.

Мои ноги заплетаются, я пытаюсь упереться, но тщетно. Он почти вносит меня внутрь и с силой впечатывает в грубую бревенчатую стену.

В спину через ткань платья впиваются занозы, голова гулко ударяется о дерево. Он убирает руку от моего рта, но тут же прижимается всем телом, лишая меня малейшей возможности двигаться. Его бедра прижимаются к моим, мощная грудь вдавливает меня в стену, а его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я задыхаюсь от жара его тела и запаха — дорогого парфюма с нотками мускуса и чистой ярости.

Но страх, смешанный с унижением, разжигает во мне не покорность, а злую, отчаянную смелость.

— Ты совсем с катушек слетел, Дориан?! – кидаю я ему в лицо. — Ты же меня сам сюда сослал! Без денег, без еды, без всего! Так что тебе не нравится сейчас?! Что я еще жива?

— Что мне не нравится?! — рычит он, и его голос срывается от ярости. Он бьет кулаком по стене рядом с моей головой, и вся хибара содрогается. — Мне не нравится, что я не могу понять, что с тобой, демоны тебя побери, не так! Ты сводишь меня с ума, Даллия! Своими словами! Своими поступками!

Он наклоняется еще ниже, его губы почти касаются моих. Я вижу, как ходят желваки на его скулах, как бешено пульсирует вена на шее.

— Ты не просто ослушалась меня… — продолжает он и его голос вдруг падаешь до тяжелого шепота, — Ты намеренно проигнорировала мои слова! Ты решила, что я тебе больше не указ! Почувствовала себя свободной!

Я смотрю прямо в его пылающие яростью глаза и чувствую как меня переполняет возмущение.

— Это ты называешь свободной?! Жить в окружении людей, которые считают тебя врагом? А хотя… ты знаешь, пожалуй, да! Даже по сравнению с жизнью в твоем замке, это действительно свобода!

Его лицо искажается. Он явно ждал не такого ответа, ждал реакции его Даллии — страха, слез, возможно даже мольб, чтобы он разрешил ей вернуться.

Но не этого.

Не прямого, наглого вызова. Он наклоняется еще ниже, и его губы почти касаются моих.

— Нет, Даллия, так просто ты от меня не сбежишь! Этот год — не твой шанс на свободу. Это мой поводок. И я буду дергать за него, когда захочу. Начиная с сегодняшнего дня.

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на другую книгу нашего моба

Ри Даль "Хозяйка медовых угодий"