Развод с генералом драконов. В любви и в ненависти

Грань между сном и явью медленно истончается, неохотно выпуская меня из тяжелого, тревожного забытья. 

Реальность просачивается в сознание ощущением чужой тяжести — подо мной прогибается матрас, скрипят пружины, и кровать кренится, словно лодка, в которую неловко шагнул грузный пассажир.

В груди моментально сворачивается ледяной узел, а к горлу подкатывает ком тошноты, который за последние годы стал моим постоянным спутником.

Но следом приходит отрезвляющее недоумение.

Супруг? Здесь? Этого не может быть. Мы спим в разных спальнях уже больше года, и ровно столько же он не прикасался ко мне как мужчина.

Его страсть давно трансформировалась в изощренную жестокость: Грегори получает удовольствие иначе — играя на моих нервах, унижая словом и поднимая на меня руку.

Ему не нужно мое тело, ему нужны мои слезы.

Повинуясь какому-то животному инстинкту самосохранения, я отодвигаюсь к краю, вжимаясь щекой в подушку, и сипло, едва ворочая пересохшим языком, бормочу:

— Грегори?.. Что ты здесь делаешь?

Ответа нет, но вместо него меня накрывает волна запаха, от которого желудок делает болезненный кульбит.

Это не тонкий аромат дорогого табака и лосьона, которым Грегори пользуется после бритья.

Это густой, тяжелый дух немытого тела — смесь разъедающего ноздри пота, дешевой сивухи, въевшейся в кожу морской соли и прелого сена.

Чужой запах. Грязный.

И в ту же секунду кровать с протяжным стоном прогибается с другой стороны, отрезая мне путь к отступлению.

Я оказываюсь в ловушке.

Грубый, незнакомый мужской голос с издевательской усмешкой произносит прямо над моим ухом, обдавая смрадом:

— Не угадала, детка.

Сердце пропускает удар и срывается в бешеный галоп.

Это точно не сон.

Это кошмар, ставший реальностью.

Я распахиваю глаза, и с меня моментально слетают остатки сонливости.

В комнату сквозь неплотно задернутые шторы просачивается серый, безжизненный свет только-только наступающего утра, но даже в этих сумерках я вижу всё слишком отчетливо.

Со мной в постели двое.

Два совершенно чужих, огромных мужика.

И оба абсолютно, бесстыдно голые.

Их тела кажутся неестественно бледными и рыхлыми в полумраке, а сальные взгляды скользят по мне, подобно невидимым, но ощутимым липким щупальцам.

Меня окатывает волной могильного холода, я чувствую себя грязной только от того, что дышу с ними одним воздухом.

Взвизгнув, я дергаюсь, пытаясь вскочить, но сильные, грубые руки перехватывают меня поперек талии и буквально швыряют обратно на смятые простыни.

— Не рыпайся, цыпа, это ненадолго, — хрипит один, наваливаясь на меня тяжелой тушей.

— Расслабься, тебе понравится, — вторит ему другой, хватая меня за лодыжку.

Паника накрывает с головой, лишая возможности мыслить рационально.

Я начинаю биться, как пойманная птица, путаясь в одеяле, которое теперь кажется капканом.

Лягаюсь, царапаюсь, пытаюсь кричать, но голос срывается на хрип.

Это бесполезно — эти двое похожи на огромных орангутанов, им мои попытки сопротивления только добавляют азарта.

Они не стесняясь лапают меня, их шершавые ладони скользят по бедрам, зажимают между собой, лишая воздуха и пространства.

Я едва не плачу от бессилия и ужаса, чувствуя, как чьи-то пальцы больно впиваются в плечо, как вдруг этот тошнотворный хаос разрывает громкий стук распахнувшейся двери.

Поток света из коридора бьет по глазам, и в спальню врывается голос, который я знаю слишком хорошо. Голос моего мужа.

— Я так и знал! — гремит Грегори, и в его тоне столько фальшивого потрясения, что меня начинает мутить. — Все это видели?! Посмотрите! Посмотрите, что вытворяет моя похотливая жена! В моем доме! Даже не скрываясь!

Время словно замедляется.

Я вижу торжествующий блеск в его глазах, вижу тени слуг и свидетелей за его спиной, жадно вытягивающих шеи, чтобы рассмотреть "позор".

Ярость и отчаяние вспыхивают во мне, прожигая буквально насквозь.

Не знаю, откуда берутся силы, но я изворачиваюсь ужом. Сложившись пополам, я со всей дури, пинаю ближайшего мужика обеими ногами в живот. Он ухает, теряя равновесие, и я кубарем скатываюсь с кровати вслед за ним.

Вскакиваю на ноги — запыхавшаяся, с растрепанными волосами, в сбившейся ночной сорочке и пылающим от стыда и гнева лицом.

Мое сердце колотится где-то в горле, готовое разорваться на части, но я стою прямо, глядя на мужа, который наконец-то получил свой идеальный спектакль.

Грегори застыл в дверном проеме, словно на сцене.

Сейчас он был во всем великолепии своего показного благородства: парадный генеральский мундир без единой складки, золотые пуговицы сверкают, отражая утренний свет, черные с проседью волосы гладко зачесаны назад, и только в глазах, обычно холодных, плещет лихорадочный, торжествующий блеск.

Он наслаждается моментом.

Он готовился к нему, выверял каждую деталь своего триумфа, и теперь упивается моим унижением.

А за его широкой спиной, словно свита на королевском приеме, толпится целая процессия.

Первой я узнаю леди Виленсию, сестру мужа.

Она стоит, прижав кружевной платочек к тонким губам, и ее глаза испуганно округлены, словно она видит не обычную спальню, а место чудовищного жертвоприношения.

Вид у нее такой, будто ее вот-вот стошнит прямо на ковер, и я не могу понять, чего в этом больше — искреннего шока или желания угодить брату, подыграв его спектаклю.

Рядом с ней, скрестив руки на груди и брезгливо поджав губы, возвышается Трентон Бриг — правая рука генерала, его верная цепная псина, готовая перегрызть глотку любому по первому щелчку хозяина.

Его присутствие здесь — чистая формальность.

Брига даже тащить сюда не надо было: он бы с удовольствием подтвердил любые слова Грегори. Даже не входя в эту комнату, солгал бы на любом суде, присягнув на крови, лишь бы выслужиться.

Но он здесь, чтобы добить меня своим презрительным взглядом.

Внезапно до меня доходит весь ужас моего положения: я стою перед толпой мужчин и женщин, взъерошенная, с пылающими щеками, в одной тонкой ночной сорочке, которая больше открывает, чем скрывает.

Ткань липнет к телу, выдавая дрожь, которую я отчаянно пытаюсь унять.

Опомнившись, я резким движением сдергиваю с кровати одеяло и пытаюсь хоть как-то отгородиться от их жадных, осуждающих взглядов.

— Что ты устроил, Грег? — мой голос звенит от едва сдерживаемой ярости, но предательская дрожь все же прорывается сквозь гнев и выдает страх.

Я отчаянно стараюсь не смотреть в сторону кровати, где всё ещё находятся двое полуголых актеров этой драмы, но даже боковым зрением вижу то, чего бы до конца своих дней видеть не желала бы.

Их нагота агрессивна, вульгарна, и я с омерзением замечаю их внушительные «достоинства», полностью готовые к бою. Очевидно, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, чем именно мы тут «занимались».

От этой мысли к горлу подступает горечь.

— Да прикройтесь уже! — не выдерживаю я, срываясь на крик, и швыряю одеяло, которое только что подобрала, прямо в лицо этим ухмыляющимся животным.

Пусть подавятся своей ролью!

Грегори медленно, с достоинством хищника, заходит в спальню.

Его взгляд лениво скользит по разбросанной одежде, по смятым простыням, по мне, сжавшейся в комок нервов.

Он картинно осматривается, словно фиксируя улики преступления, которого не было.

Затем поворачивается к застывшим в дверях зрителям, и произносит ровным, полным притворного страдания голосом:

— Не могли бы вы оставить нас... с пока еще моей женой... наедине?

Их как ветром сдувает.

Дверь захлопывается, отрезая нас от любопытных глаз и ушей.

Маска скорбного благородства моментально спадает с лица Грегори. Он меняется в одно мгновение: губы кривятся в злой усмешке, в глазах загорается холодный расчет.

Он щелкает пальцами, даже не глядя в сторону кровати — короткий, властный жест хозяина, отдающего приказ слугам.

Мужчины тут же поднимаются.

Ни тени смущения, ни попытки прикрыться — они ведут себя так, словно находятся в бане, а не в спальне генеральской жены.

Один из них, проходя мимо, нагло подмигивает, и меня передергивает от отвращения.

Они оба направляются к выходу, совершенно не стесняясь своей наготы, демонстрируя телеса с какой-то первобытной гордостью.

Я зажмуриваюсь и отворачиваюсь к стене, не в силах больше выносить это зрелище.

Только когда за их спинами щелкает замок, и в комнате повисает тяжелая, звенящая тишина, я открываю глаза.

Вопрос срывается с губ сам собой:

— И к чему этот цирк, Грег?

Дорогие читатели, рада приветствовать вас в своей новой книге!

Добавляйте ее в библиотеки, зажигайте звездочки и полетели со мной в полную переживаний и эмоций историю нашей милой Леоны. Ей предстоит много испытаний, но она обязательно причалит в своему "долго и счастливо"

Кстати, вы могли встретить  ее в моей книге "Дракон, который меня не помнит".

Он молчит. 

Не возмущается и не брызжет слюной, как минуту назад перед публикой.

Теперь, когда свита удалилась, Грегори словно сбрасывает одну маску, чтобы тут же надеть другую — маску ледяного палача.

Он начинает медленно приближаться.

Я вижу, как муж наслаждается каждым мгновением моей растерянности.

Его черные глаза ни на секунду не отрываются от моего лица, ввинчиваясь в зрачки, дабы проникнуть в самую душу.

Я невольно отступаю, пока лопатки не упираются в холодную стену. Пути к отступлению отрезаны. Внутри все тревожно сжимается, превращаясь в тугой комок ожидания чего-то неотвратимого и ужасного.

За годы этого проклятого брака я изучила мужа вдоль и поперек. Я знаю каждую его интонацию, каждый жест.

Вот так он «замедляется» как раз перед тем, как нанести удар — не обязательно физический, но всегда сокрушительный.

И самое страшное, что я абсолютно беспомощна.

Моя магия спит мертвым сном уже шесть лет.

Рука сама тянется к горлу, пальцы нащупывают тонкое, невидимое для чужого глаза плетение артефакта, который сдавливает шею, словно удавка. Этот ошейник глушит чары, впитывает их в себя и оставляет меня абсолютно беззащитной.

Остановившись всего в одном шаге от меня — так близко, что я чувствую его запах, — Грегори наконец вкрадчиво произносит:

— Ты мне надоела, дорогая. Я женился, чтобы заполучить наследника, но ты оказалась неспособна даже на это. Пустоцвет.

Я до боли прикусываю кончик языка, чтобы не сделать ситуацию еще хуже.

Хочется высказать мужу в лицо всю правду о его «мужской силе», которая перестала реагировать на меня как положено уже к третьему году брака.

Хочется расхохотаться и сказать, что если я и не понесла — то лишь потому, что боги были милосердны и уберегли меня от его семени.

Но я молчу.

Сейчас не время дразнить зверя.

— Я взял тебя порченной и закрыл на это глаза, — продолжает генерал, и в его голосе звучит деланное великодушие, от которого меня тошнит. — Если б знал, что ты еще и бесплодна — вышвырнул бы из дома в первую же ночь, как шелудивую кошку.

Тут уж я не выдерживаю.

Гнев пересиливает страх, выплескиваясь наружу горячей волной.

— Закрыл глаза?! — выдыхаю я, глядя ему прямо в лицо. — Ты двенадцать лет уничтожал меня, прикрываясь своим благородством! А насчет моей «порченности»...

Голос предательски дрожит, и я судорожно сглатываю горький ком в горле.

Воспоминания о юности, о той далекой, наивной девочке, которой я была, накатывают непрошеной волной, сдавливая сердце тисками.

И уже тише, почти шепотом я добавляю:

— Я еще до свадьбы тебе все рассказала. Честно, без утайки. Я умоляла расторгнуть нашу помолвку! В отличие от меня, у тебя было на это полное право, Грег. Ты сам сделал этот выбор.

Генерал прищуривается, и в черной глубине его глаз вспыхивает опасный, злой огонек.

Муж делает последний шаг, тенью нависая надо мной, и проводит костяшками пальцев по щеке — жест, от которого мороз продирает по коже.

Руки у него всегда были холодными и влажными, как у лягушки, и даже сейчас я непроизвольно содрогаюсь от пронесшегося по телу озноба.

— Я скрыл твой позор от всех, Леона, — чеканит он. — Ты по сей день должна целовать мне ноги за эту милость.

Давление его присутствия становится невыносимым.

Мне нечем дышать рядом с ним.

Резко выдохнув, я отталкиваю его руку, ныряю под локтем и быстрым шагом, почти бегом, направляюсь к креслу, где небрежно брошен халат.

Мне хочется закутаться, спрятаться, создать хоть какую-то броню между собой и этим чудовищем.

— Так вот, я наконец решил с тобой развестись, — бросает он мне в спину.

Я застываю на мгновение, так и не дойдя до кресла. Затем тянусь вперед, и пальцы судорожно сжимают бархатистую темно-синюю ткань халата.

Сердце делает кульбит и замирает.

Развод? Неужели?

Я быстро надеваю халат, крепко стягиваю пояс на талии, вытаскиваю волосы из-за ворота и поворачиваюсь к мужу.

Внутри все ликует.

Развод — это лучшее, что со мной случилось за все эти двенадцать лет брака.

Словно почуяв, как я внутренне расцвела, Грегори растягивает тонкие губы в улыбке, которая не предвещает ничего хорошего.

Я задерживаю дыхание, чувствуя подвох.

— Но я не собираюсь содержать тебя до конца своих дней, выплачивая отступные, как того требует закон, — продолжает он тоном делового партнера. — Как и пятнать свое безупречное имя обычным, скучным бракоразводным процессом, во время которого мне пришлось бы выдумывать, чем меня не устраивает вполне еще молодая жена. Так что...

Он делает паузу, картинно задумываясь, а затем впивается взглядом мне в глаза.

— Я буду вынужден объявить о твоем вопиющем распутстве, дорогая. И попросить у Императора личного разрешения, чтобы кровью смыть этот неслыханный позор. Твоей кровью.

На секунду я теряю дар речи. Сначала меня окатывает ледяной волной ужаса, а затем бросает в невыносимый жар.

Казнь? Он хочет меня убить?

Нет, конечно, генерал ни за что не испачкает руки убийством собственной жены. Даже заказным.

— Что ты такое говоришь, Грег? — в моем голосе звенит искреннее недоумение. — Какое еще распутство? Ты об этом дешевом фарсе?

Я широким жестом указываю в сторону уже пустой, но все еще хранящей следы чужого присутствия кровати.

— Да любому мало-мальски вменяемому человеку из той толпы, которую ты сюда притащил, было понятно с первого взгляда: я знать не знаю этих мужчин! Я была в ужасе, я была напугана до смерти! Да вы же все слышали мои вопли и звуки борьбы, пока стояли за дверью и ждали своего выхода! Ты правда думаешь, что Император, мудрый правитель, поверит в эту шитую белыми нитками ложь?

Грегори лишь криво усмехается.

— У меня есть больше трех свидетелей, моя дорогая пока еще жена. И каждый из них скажет то, что нужно.

С горьким привкусом поражения я осознаю правоту его слов.

Сестра, что боится брата до дрожи, верный пес Бриг, слуги, жизнь которых зависит от него... Все эти «свидетели» будут петь ту песню, которую закажет Грегори.

И ни один не осмелится сказать правду.

Он продолжает, наслаждаясь моим отчаяньем:

— Имея на руках такие доказательства, я в полном праве совершенно безболезненно для своего статуса и кошелька вышвырнуть тебя на улицу. Без единой монеты за пазухой, в одной сорочке. Кроме того, по нашим законам, уличенная в измене жена обязана возместить моральный ущерб. Так что ты еще и останешься должна мне — заплатишь за потраченные на тебя лучшие годы моей жизни.

От этой чудовищной наглости мне хочется рассмеяться в голос.

Это он-то потратил на меня лучшие годы?

Мне было всего восемнадцать, когда этот человек взял меня в жены! Я была юной, цветущей, полной надежд. А ему? Ему было вдвое больше! Он забрал мою молодость, выпил мою кровь и теперь требует оплаты?

— И что ты сделаешь дальше? — спрашиваю я.

И хотя мой голос предательски дрожит, я гордо вздергиваю подбородок, глядя на мужа абсолютно сухими глазами. Я не доставляла ему удовольствия видеть мои слезы.

— Выпорешь меня на площади у позорного столба?