Развод с истинной. Изгнанная жена-попаданка графа Дракона

Я вышла из клиники, как из морга: в руках — белый конверт с диагнозом, по тяжести сравнимый разве что с похоронным венком мечты, в голове — вояли тревожные сирены, и где-то глубоко, на уровне костного мозга, всё вымерло, опустело, как старое подземелье, где погасли магические светильники и кто-то утащил последнюю банку растворимого кофе. Не эспрессо, заметьте. Кофе. Растворимого. Даже на утешение не осталось.

Я шла. Или меня несло? Или я просто плыла по течению городской серости, как пластмассовый пакет без мечты? Трудно сказать. Ноги работали на автопилоте, у них, в отличие от меня, ещё были планы на жизнь — возможно, дойти до дома, не свалиться в лужу и не врезаться в припаркованный самокат. А вот мой мозг, обожаю его, тот полностью ушёл в режим перегретого чайника: он шипел, вибрировал, но никакого ясного решения не выдавал. Зато в голове звучал гениальный вопрос: «И чё теперь?» И чё. Правда.

Мимо проходили люди — с кофе, с детьми, с собаками, с ухоженными лицами и манифестом счастья в глазах. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то орал в телефон так, будто пытался провести экзорцизм через гарнитуру. А я была — ни с чем. Даже не с нулём. С минусом. С официальным, юридически подтверждённым минусом на способности к материнству. Без права обжалования. Без слёз. Хотя нет, вру. Слёзы были — они тёкли. Не рыдание, а такая тихая, почти элегантная утечка надежды из глаз, как будто душа пробила себе лазейку и решила вылиться наружу через слёзные каналы.

В ушах звенело. В глазах плыли цифры, строки, диаграммы. Диагноз. Ди-а-гноз. Как слово из другого мира. Как приговор, написанный чужим языком, но почему-то слишком понятный. "Функция невозможна", "шансы равны нулю", "рекомендовано не тешить себя надеждой". Ага. Спасибо. Могли бы и в стихах. Или с музыкальным сопровождением. Например, траурным маршем по всем неслучившимся детским смеющимся глазам, по волосам, которые я не заплету, по имени, которое не скажу, и по колыбельной, которую не спою. Ну, кроме как себе — перед сном, от безысходности.

И знаете, в такие моменты не нужно драматичной музыки. Мир сам становится черно-белым, как дешёвая артхаусная драма, только без премии и зрителей. Вокруг — город, как обычно. Но для тебя он — мозаика разбитых окон, которых не существует. Ничего не изменилось. И всё изменилось. Страшно, да?

Я дошла до перекрёстка. И остановилась. Перед пешеходным переходом, как перед бездной. Машины проносились, и мне было всё равно. Было бы ветрено — волосы бы развевались, как у героини в конце трагедии. Но ветер, конечно, знал, когда не приходить. Даже небо сдержалось от драмы. Только я стояла — с белым конвертом в пальцах, выдавленным, как последний нерв из души, и всё.

И это было только начало. Спойлер: хуже может быть всегда. А я, в своей наивной безысходности, ещё не знала, что небо меня услышало. И очень даже серьёзно восприняло мой внутренний крик. Только вот ответ его был… ну, скажем так, весьма специфическим.

Сначала я вчитывалась в строки, как будто там должно быть что-то другое. Как будто, если долго смотреть, шрифт расплывётся, трансформируется, и вместо «невозможность естественного зачатия» появится: «Извините, мы ошиблись, вы беременны тройней, и один из детей — будущий лауреат Нобелевской премии». Но шрифт не трансформировался. Он только жирнел, становился всё более циничным, всё более финальным. Бесплодие. Два слова. И точка. Даже не запятая. Без возможности продолжения.

Конечно, формулировка была гуманнее. «Функциональная дисфункция яичников». «Гормональный сбой». «Нарушение овуляторного цикла». Ах, как изысканно! Как элегантно медицина умеет завернуть приговор в шелковую обёртку, прежде чем вонзить его в сердце. А по сути? Боги забыли вас при создании. Склонились над вами, взяли чертёж женщины — и случайно пролили чай на строку «дети». Вытерли салфеткой, но было уже поздно. И вот вы — глянцевая обложка без содержания, пустой инкубатор, за которым природа почему-то не прислала инструкцию.

И знаете, что было хуже всего? То, как эта новость ударила не по телу, а по мечте. Маленькой, домашней, тихой мечте, которая когда-то жила в глубине души и пахла свежими варениками, младенческим кремом и утренними мультиками. Я не мечтала о великом. Я мечтала о детском лбу, прижатом к моему плечу в три часа ночи. О растрёпанной косичке и капризах в магазине. О слове "мама", сказанном с кашлящей интонацией первых лет жизни. И о том, как я варю компот и говорю: «Не лезь руками в сахарницу, сначала обед».

И вот эти мечты — они испарились. Нет, не испарились. Сгорели. Как письма Санта-Клаусу в камине, когда ребёнку впервые говорят, что дедушка с бородой — это дядя Коля с перегаром. Они исчезли. Словно скидки на алименты в День холостяка. Было — и нет. И никакая карта лояльности тут не поможет.

____________________

Он оставил ее ради истинной, но что будет, если всё ложь?

Я сидела на скамейке, держа этот конверт, как смертный приговор в утончённой упаковке, и думала: а что теперь? Куда деть руки, которые должны были держать младенца? Куда направить любовь, которая была зарезервирована под колыбельные и сказки на ночь? И как заставить сердце не рваться на части, если оно уже закодировано под чьё-то имя, которое я никогда не произнесу?

И вдруг стало страшно. Так по-настоящему. Как будто я — последняя женщина в мире, оставшаяся без ребёнка, и все остальные уже ушли по своим мамским делам: собирать лего, вытирать сопли, ругать за плохие оценки. А я осталась здесь. С белым конвертом. С пустотой. С диагнозом, который никогда не станет просто словом.

Телефон зазвонил, как всегда, не вовремя. Хотя, если честно, для него — моего бывшего — в моей жизни не существовало понятия «вовремя». Он всегда всплывал, как душок от прокисшей селёдки в холодильнике перед визитом гостей. Казалось бы, забыт, закопан, удалён с контактов, выведен из организма слезами, психологом и шаманской солью. Но нет. Алёша — не человек, а сюжетный поворот.

Я взяла трубку машинально. Глупо. Очень глупо. Ошибка уровня «нажал кнопку самоуничтожения, думая, что это чай».
— Я всегда знал, что ты бракованная, — сказал он.
Спокойно. Как будто не изрыгал сейчас фразу, достойную входа в анналы ада. Как будто выносил не окончательный приговор, а выбирал тюль в гостиную.

И вот что интересно. Это он — «всегда знал». А я вот, дурочка, не знала. Готовила ему супы, стирала его майки с пафосными надписями типа "Король жизни", гладила его рубашки, верила в «мы», в «будущее», в «детей» — и в то, что любовь не заканчивается, как срок действия молока. А оказывается, заканчивалась. Причём, строго по графику и без права продления.

Я отключилась. Не от звонка — от мира. Всё стало серым. И нет, не в метафорическом смысле, а буквально: краски, словно оскорблённые за мою наивность, покинули окружающее пространство. Птицы, будь они неладны, устроили траурный концерт прямо над головой. Такой красивый, такой эпичный — с заливистыми трелями в миноре. А на небе медленно проплывало облако. Не просто облако, нет — идеально выверенной формы эмбрион. Спасибо, Вселенная, за чувство чёрного юмора. Очень тонко. Почти как ножом по ребру мечты, аккуратно, со знанием анатомии.

Я встала. Медленно. Не просто встала — поднялась, как античная героиня в финале трагедии, когда всё уже умерло, кроме гордости и театральности. Моя поза была столь торжественна, что, будь рядом Олимп, боги бы аплодировали. Подняла лицо к небу, глянула в холодные, равнодушные небеса и вздохнула так, чтобы каждый слой атмосферы понял: сейчас будет драма.

— Слышишь меня? — выдохнула я. — Кто бы ты ни был... Бог, демон, сценарист моей жизни или недовольный редактор с косой...
Голос дрогнул. Но я собралась.
— Слышишь?! Я согласна. На всё. Хоть на перерождение. Хоть на ад с вилами. Хоть на сатану с ипотекой.
Я шагнула вперёд, как в бездну, и выкрикнула:
— Хочешь душу? Забирай! Хочешь жизнь? Пожалуйста! Только дай мне ребёнка!

И в тот момент, в этот тонкий, переломный, шекспировский миг, мир — застыл. Ветер стих. Облако, тот самый эмбрион, завис над головой, словно ждало: «Точно? Без возврата?». И я кивнула. Да. Точно. Без возврата. Только дай. Только пусть будет.
Я не знала, что небо слышит. И что оно умеет отвечать. Только по-своему. Только жестко. Только в момент, когда ты думаешь, что это был просто крик в пустоту.

Спойлер: не в пустоту.

Я пошла домой. Не так, чтобы прям домой-домой — с радостью в сердце, сумкой с покупками и планами сварить борщ на три дня вперёд. Нет. Я пошла туда, где числилась прописка, где стены знали все мои истерики, где ещё хранились вещи бывшего, потому что руки не дошли сжечь, и где цветы на подоконнике окончательно загнулись от тоски и отсутствия смысла.

Шла, как автомат, как человек, которому кто-то вшил программу “вперёд шагать, назад нельзя, эмоции — отключены, но не полностью”. Мир вокруг был серый, как кофе без сахара и молока, с привкусом горечи, осадка и ощущения, что где-то в прошлом была ошибка, причём не одна. Воздух пах ноябрём, хотя за окном стояла середина весны. Вот такое у меня настроение было — сезонное, с промозглым душевным ветром и внутренними ливнями, переходящими в шторм.

Я шла и думала. А точнее, не думала вовсе. Просто двигалась, будто моё тело решило: раз душа ушла в декретный отпуск без права возврата, придётся выполнять базовые функции самостоятельно.

И тут — он.

Трамвай.

Красный. Огненный. Как ярость. Как удар судьбы в лобешник. Как последняя капля, что падает в душевную чашу и устраивает в ней цунами.

Он мчался по рельсам с такой убеждённостью, будто лично меня ждал. Вон он — приближается, гудит, сверкает, будто исполинское механическое сердце, выбившееся из груди городской жизни. Красный, как гнев отвергнутой богини, как кровь нереализованной любви, как губная помада, которую я больше никогда не надену. Мощный, как рок, который никто не заказывал, но все получили. Неистовый, как женская боль, стиснутая в один короткий, но вселенский момент, когда ты понимаешь, что будущее, которое ты рисовала себе в голове, — с детскими смехами, вязанными пинетками и магнитиками “мама года” — развалилось, как карточный домик при урагане.

И трамвай несся прямо на меня.

И я смотрела на него.

Без страха.

Без мыслей.

Без желания отойти в сторону.

Не потому, что я хотела умереть. Нет. Просто умирать уже начала изнутри, ещё с того момента, как белый конверт врезался в мои руки, как лезвие судьбы. Просто не было больше сил. Ни на слёзы, ни на борьбу, ни на мысль о том, что всё ещё может быть хорошо.

И в этот момент... я успела подумать лишь одно.
“Если ты — ответ, Вселенная... то у тебя странное чувство юмора.”

А потом — был свет. Или тьма. Или нечто третье. Но я уже не шла домой.
Я шла — куда-то совсем в другую сторону.

Я очнулась от темноты. Не просто так — по щелчку пальцев или ласковому шёпоту рассудка. Нет. Меня выдернули наружу грубо, без церемоний, словно вытаскивая утонувшую куклу из болота, да ещё и мимоходом обвинив в том, что она сама туда залезла. Первое, что я ощутила, — боль. Сырая, бездушная, такая, что ею можно было бы намазать на хлеб и подавать к чёрному кофе без сахара. Второе чувство? Боль. Только немного смещённая — ниже рёбер, с острыми гранями и обещанием новых уровней страдания. Третье… ну, тут я уже почти обрадовалась своей догадливости: да, опять боль. Только теперь с бонусом — будто кто-то внутри меня решил сыграть в квест «Вырвись наружу любой ценой».

Я попыталась вдохнуть, чтобы как-то успокоить этот хаос. Ха. Наивная. Воздух застрял в горле, словно решил поиграть в прятки. Лёгкие сжались, грудная клетка предательски сдавилась, а мозг с мерзким упорством начал транслировать одну-единственную мысль: «Что-то не так».

И вот тут я заметила. Руки… мои? Да вроде нет. Тонкие какие-то, почти прозрачные, как у фарфоровой статуэтки, которую никто особо не холил и не лелеял. Кожа чужая, прохладная, незнакомая, будто я одолжила тело у кого-то из другой реальности на время, не предупредив хозяйку. Волосы — длинные, мокрые, липнут к вискам, и явно не мои привычные каштановые. По ощущениям — рыжие, и я прям нутром чувствовала эту дерзкую медь, как новый оттенок судьбы. И главное — живот. Огромный. Тяжёлый. Живой.

Медленно, очень медленно до меня начало доходить. Я лежу. Потею. Мучаюсь. Пыхчу, как старый паровоз на последнем издыхании. И что-то внутри меня… рвётся наружу.

— Тужься! — гаркнул голос сбоку.
Я вздрогнула. Повернула голову — и встретилась взглядом с женщиной, у которой лицо было, как у тренера по каратэ, только вместо пояса у неё был передник. Она нависла надо мной, угрожающе указывая пальцем куда-то вниз, туда, где происходил… апокалипсис.

— Давай, Луна! Ещё немного!

Луна? Мозг споткнулся. Кто такая Луна? Почему Луна? Я Елена! Последний раз проверяла — точно Елена, с квартирой в спальном районе и диагнозом, который не оставлял ни малейших шансов на такие... перспективы.

Но боль. Эта неумолимая, зверская боль. Она захватила всё пространство. Кровь стучала в висках, глаза застилало слезами, а тело — предатель, чёртов предатель! — слушалось этих команд. Я тужилась. Да так, что думала, из меня вылезет не ребёнок, а целая стая демонов, с билетом обратно в ад.

Где я? Кто я? Почему?! В голове вихрем крутились мысли, одна глупее другой: может, это кошмар? Или я умерла и попала в средневековый роддом? А может, это розыгрыш, и где-то за углом притаились камеры и мерзко хихикает ведущий? Но нет. Всё было слишком реально. Боль не притворялась. Она играла по-настоящему, без дублёров.

Мир вокруг раскачивался, лица мелькали размытыми тенями, воздух пропах кровью и потом. Я сжала простыню с такой силой, что казалось — сейчас порву её, как рвут лотерейный билет, узнав, что выигрыш ушёл к кому-то другому.

Не моё тело. Не моя жизнь. Не моя боль... но мои крики. Мои слёзы. Мои роды.

Вселенная, ты там серьёзно?
Ты услышала меня тогда, у трамвая?
Ну что ж… поздравляю, мать твою. Исполнила желание. Только, как всегда, с подвохом.

Меня выворачивало так, что я искренне подозревала: внутри меня вовсе не ребёнок, а полноценный дракон. Причём не какой-нибудь там миленький дракончик с глазами-бусинами и пухлыми щёчками, а древний, зубастый, чешуйчатый монстр с принципиально плохим характером и чувством юмора уровня «сожгу деревню за кашель». Каждое сокращение матки — как удар кузнечного молота по нутру. Я орала так, что стены дрожали, а, клянусь, где-то в углу потолка даже побелка осыпалась от моего вопля. Если бы это был хоррор, сейчас бы наверняка сработала сигнализация, и дом бы эвакуировали. Но нет, это был мой личный ад — камерный, без зрителей и с очень специфическим звуковым сопровождением.

Голова гудела, как будто внутри застрял целый рой пчёл, которые спорят, кто будет главным. Мысли прыгали, как блохи на горячей сковородке: «Это что за сериал? Кто режиссёр? Где сценарист этого кошмара?! И, мать его, где СТОП-СЛОВО?!» Я понятия не имела, что за жанр я тут снимаю — фантастика, хоррор, роддомный реализм или чёрная комедия. Но судя по уровню боли, это был ещё и боевик, где моё тело решило устроить глобальную забастовку с погромом и разрушением всего внутреннего имущества.

Руки вцепились в простыню так, будто она была последней соломинкой, за которую я ещё могла удержаться в этом шторме. Правда, «вцепились» — громко сказано. Луна, в чьём теле я теперь временно обитала, была явно не чемпионкой по армрестлингу. Руки худые, слабые, словно вырезанные из бумаги, и от этого ещё обиднее: ну как же так, ты тут жизнь рожаешь, а тело как будто решило отдохнуть на бровке поля, подбадривая меня мысленно и не особо напрягаясь.

Боль раздирала меня пополам, потом ещё раз — на всякий случай — по диагонали. Я уверена, что где-то в параллельной реальности прямо сейчас аплодировали все богини плодородия и родовспоможения, улюлюкая: «Вот это спектакль, девочка! Классика жанра!» Я уже не кричала — я ревела, как раненый зверь, одновременно сжимаясь и расплываясь от ужаса, страха и полного отсутствия контроля. Казалось, сама Вселенная решила меня протестировать: «Хотела ребёнка? Ну вот, получи! Полный комплект ощущений, без фильтров и скидок».

И где-то в этом вихре боли, крика и отчаяния я ещё успевала мысленно стонать: «Ну почему, почему нельзя было всё это сделать в нормальных условиях? С родовой палатой, эпидуральной анестезией и хотя бы Spotify с расслабляющей музыкой?!» Но нет. Видимо, для меня выбрали версию «Хардкор с элементами фэнтези». Уровень сложности — «Без права на лёгкий путь».

И всё же я тужилась. Я старалась. Потому что знала: назад дороги нет. Ни домой, ни в прежнюю жизнь, ни даже в тот мир, где боль можно было отложить на завтра. Тут и сейчас. Только вперёд. Только через ад. Только в неизвестность.

И вот оно — кульминация. После всей этой феерии боли, отчаяния и мольбы о милосердии, разрезавшей меня на миллионы дрожащих кусочков, пространство вдруг... лопнуло. Словно кто-то огромный хлопнул ладонями, встряхнув мир до основания. Раздался первый крик. Оглушительный. Пронзительный. Такой, что даже мои изнемождённые нервы вздрогнули и попытались спрятаться где-то за печёнкой. Этот крик был настолько громким, что, кажется, сама Вселенная присела от неожиданности, сжав в ладошки уши.

Я успела лишь подумать: «Ну всё, поздравляю, ты мать!» — как... бац! Второй крик! Такой же отчаянный, резкий, с характером. И если первый вопль был больше похож на «Почему так больно?!», то второй звучал как: «И что за фигня творится, вообще?!»

Голова поплыла, я моргнула, вцепившись взглядом в мутные очертания женщин, кружащихся вокруг меня, словно ведьмы вокруг котла. Кто-то сдавленно выкрикнул:
— Мальчик!
И почти сразу:
— Девочка!

Я... не поняла. Стоп. Что? Что-что?! Двойня?! Да вы серьёзно?! У кого в сценарии прописан этот трэш? Я же просила всего одного ребёнка! Одного, мать вашу! Скромненько так, по тарифу минимум! А мне, видимо, Вселенная решила выдать бонус-пакет с пометкой «Две по цене одной души». Боги, вы что, решили отыграться за все мои жалобы разом?

Лежу, распластанная, как выжатый лимон, который кто-то с ненавистью выкинул на край тарелки после последнего глотка чая. В теле нет ни капли сил. В душе — вакуум. Только глаза бешено бегают по сторонам, пытаясь зацепиться за хоть что-то понятное. Ну а мозг... тот вообще отключился на перезагрузку и мигнул синим экраном с надписью: «Ошибка системы. Перезагрузка через неопределённое время».

И вот в этом тумане, в этой жуткой иронии судьбы, до меня постепенно, медленно, как капли воды сквозь трещину в стене, начинает доходить: я… стала мамой. Я. Стала. Мамой.
Причём не просто мамой. А сразу дважды. За один день. Без инструкций. Без подготовки. Без даже проклятой чашки чая, чтобы перевести дух. Двойной фейерверк по заказу, сюрприз-пакет «Будь сильной, девочка».

И я, вся эта расплющенная масса боли и обессиленной радости, пытаюсь ухватиться за мысль: ура?.. Или это уже поздно радоваться?.. Или вообще слишком рано? Или… А к чёрту. Пусть будет ура. Хоть что-то в этом сумасшедшем мире должно быть простым.