Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки

— Анара, нам нужно серьезно поговорить.

Голос мужа режет воздух — низкий, тяжелый, пускающий дрожь по телу.

Бокал он отставляет в сторону, а пальцы его руки застывают в странном, напряженном жесте.

Я поднимаю глаза от тарелки, и привычный уют нашей столовой вдруг кажется чужим.

Широкие окна скрыты под тяжелыми бордовыми шторами, огонь камина отбрасывает колеблющиеся отблески на серебряную посуду.

На стенах — канделябры, в них коптят свечи, тени дрожат, будто отзываются на слова хозяина замка.

Слуги стоят поодаль, неподвижные и бесшумные, как статуи, но я чувствую — они тоже уловили перемену в воздухе.

Дейран почти не притронулся к еде.

Весь вечер он только хмурился, вертел бокал в пальцах и будто мысленно разговаривал сам с собой.

Я ждала, когда он заговорит.

И вот — настал момент.

Сердце уходит в пятки. Я знаю, что он собирается сказать.

Последние месяцы он стал другим: холоднее, отстраненнее. Все чаще задерживался, и всякий раз, когда я осторожно спрашивала, отвечал туманно: «Дела».

Но я не глупа. Я знала, что это значит. Частые визиты в храм, уклонение от разговоров… он нашел себе другую женщину и теперь вымаливает грехи у драконьего бога.

Наверняка так и есть.

Мне горько и обидно. Двадцать два года рядом, столько пройдено вместе.

Я любила его и верила, что он — моя стена, моя опора, мой дракон, который всегда защитит. И вот теперь…

Я смотрю на него — высокого, широкоплечего, с мощной фигурой воина, выточенной годами боевых походов. Его волосы темные, почти черные, но в них серебрятся тонкие пряди, что только придают ему благородства. Лицо суровое, красивое, словно высеченное из камня.

Когда он поднимает взгляд, в глубине карих глаз вспыхивает ледяная синева — так всегда бывает, когда в нем шевелится дракон.

И от этого взгляда мне становится еще хуже.

Потому что он не смотрит прямо на меня. Смотрит мимо. Будто я уже не его жена, будто мы чужие друг другу люди.

Сердце обрывается.

— Моему роду нужен наследник. Мальчик, — произносит Дейран так, будто ставит точку в приговоре. Голос его гулкий, холодный, и каждое слово падает на сердце камнем. — Ты дала мне двух прекрасных дочерей, Анара. Но магия рода передается только сыну. А у нас его нет.

Я застываю, не в силах поверить в услышанное.

Сначала в голове пустота, но потом мысль вспыхивает, как нож в темноте.

Любовница.

Все это время… именно поэтому он задерживался, избегал разговоров, холодел с каждым днем.

Конечно. Она беременна.

Горечь поднимается изнутри, обжигает горло. Я не узнаю свой голос — он срывается и звучит резко, почти чуждо:

— Так вот в чем дело… Ты хочешь познакомить меня с ней? Со своей новой пассией?

Его брови мгновенно хмурятся, лицо темнеет, и в глазах на миг вспыхивает та самая ледяная синева.

— Не говори глупостей. У меня нет любовницы, — он почти рычит, и слуги у стены, кажется, перестают дышать. — Я бы никогда так не поступил с тобой.

Я моргаю, сбитая с толку, и тут же хватаюсь за край стола, словно он удержит меня от падения. Сердце бешено колотится — не любовница? Тогда что?..

Дейран откидывается в кресле, тяжело выдыхает и наконец раскрывает карты:

— Я посещал храм богов. Активировал алтарь поиска. Истинная пара у меня уже есть — ты, Анара. Но у каждого дракона есть другие пары. Женщины, способные принять семя дракона и родить от него. Я нашел ту, что подойдет. И намерен сделать ее своей женой… на время.

Слова не доходят до меня сразу. Звучат глухо, как сквозь воду.

Он сказал — «нашел ту, что подойдет».

Он сказал — «способна родить от дракона».

Я смеюсь. Нервно, отчаянно, с хрипотцой, будто смеется не моя душа, а кто-то другой во мне.

— Значит, любовницы нет, — выдыхаю, качая головой. — Но ты нашел другую женщину… Чтобы она стала твоей женой и родила от тебя?

Мой смех тут же обрывается, а руки сами сжимаются в кулаки.

— Но вот проблема, милый, у тебя уже есть жена. Есть дети, после рождения которых, помнится, ты уверял, что их пол совершенно не важен. Тебе не нужен был наследник много лет, но что же изменилось сейчас?

— Мы проведем развод, — как ни в чем не бывало продолжает он. — По бумагам. Чтобы я смог заключить другой союз, а рожденный мальчик официально был моим сыном. Но ты все так же останешься моей женой. Когда Ленора родит, все вернется на круги своя. Все будет, как прежде. А моего сына… ты вырастишь, как родного.

Ленора…

Он уже знаком с ней.

А еще не зачатый наследник уже обретает в мыслях дракона плоть и кровь.

Я дергаюсь, словно от пощечины, и язвительность сама срывается с губ:

— Ах вот как? А куда ты денешь его мать, Дейран? Откупишься от нее? Или просто отнимешь ребенка, словно он вещь?

— Мне нужен сын, — резко обрывает он. Голос — хлесткий, беспощадный, а в глазах нет ни капли колебания. — Ты не можешь дать мне его. Я нашел решение.

Гнев вскипает во мне, и слова рвутся наружу, как горячая лава:

— Решение? Да это предательство, Дейран! Это измена не только телом — душой. Ты уничтожаешь нас. Все, что мы строили двадцать два года.

Он стиснул челюсти, и жилы натянулись на шее.

— Я не могу иначе, Анара. Я обязан.

Я вскидываюсь, чувствуя, как сердце рвется в клочья:

— Я не стерплю другую женщину. Просто не смогу!

И вдруг он срывается, больше не в силах сдерживаться. Повышает на меня голос.

— Роду нужен наследник, а ты уже стара и не сможешь его родить!

Эти слова пронзают меня насквозь. Лед и огонь смешиваются в груди, дыхание сбивается. Я будто перестаю слышать шум пламени в камине, завывание ветра за окном, тиканье настенных часов — все исчезает.

Остается лишь этот нож, вонзенный им в самое сердце.

Уже стара и не сможешь родить.

Уже стара в сорок два года.

Он не смягчает удара — напротив, его лицо каменеет еще сильнее.

— Тебе придется это принять. Другого выхода нет.

Я поднимаюсь, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Голос дрожит, но каждое слово — словно удар молота:

— Почему же? Есть еще один выход. Мы и правда разведемся. Но только по-настоящему!

— Развод… — все еще звенит в голове, словно удар колокола, и я почти физически ощущаю тяжесть этого слова.

Я иду прочь из столовой быстрым шагом, не оглядываясь.

Сердце колотится, дыхание сбивается.

Я знаю: если останусь — скажу что-то, чего уже не смогу взять обратно. Он был на пределе ярости, и я… я испугалась. Не его — нет, Дейран никогда не поднял бы на меня руку.

Я испугалась того, что мы оба можем окончательно разрушить все, что строили двадцать два года.

В спальне тихо, только огонь в камине потрескивает, и несколько свечей догорают в канделябрах. Тяжелый полог над кроватью, шелковые покрывала — все это будто чужое, далекое. Контраст с криками и обвинениями за ужином слишком резкий, и от этого боль становится только глубже.

Я сажусь за косметический столик. Прокручиваю на пальце кольцо — массивный золотой обруч с прозрачным, как капля льда, бриллиантом.

Символ брака.

Символ клятв, верности, жизни, прожитой вместе.

Сколько раз я любовалась им, вспоминая день, когда муж надел его мне на палец…

А теперь руки подрагивают, и блеск камня кажется холодным, как насмешка.

Я медленно снимаю кольцо. Кладу рядом со шкатулкой. Пустота, которую оставляет его отсутствие на пальце, обжигает сильнее, чем любая рана.

В зеркале — женщина. Не молодая, но и не старая. Я хорошо выгляжу.

Золотистые волосы аккуратно уложены, лицо ухожено, черты мягкие. Я знаю, что все еще красива. Но глаза… там усталость и боль.

Там обида и ощущение, что я стала ненужной.

Ему.

Миру.

Сама себе.

Я провожу пальцами по уголкам глаз — тонкие морщинки. Да, я уже не юная. Мне сорок два. Но разве это старость? Разве это много?

«Ты уже стара».

Он сказал это.

Мой Дейран, который всегда оберегал меня от боли, от жестоких слов.

Он, что всегда смотрел на меня как на сокровище, как на истинную пару.

А теперь — вот так.

Одно слово, и сердце колет болью, будто в него вонзили кинжал.

Я смотрю на свое отражение и впервые не узнаю себя. Словно в один вечер все, что я знала, все, во что верила, рухнуло.

Я глубоко вздыхаю, но воздуха не хватает. Мысли одна за другой колючими иголками пронзают сердце.

Да, он прав.

Драконы всегда ставили наследников-мальчиков превыше всего. Магию рода может унаследовать только сын. Это закон крови, древний, как сами драконы. И Дейран — военачальник, правая рука императора, его долг — продолжить род сильнейших, привести в этот мир еще одного ледяного дракона, которых практически не осталось в империи.

Но ранее его действительно не волновал этот вопрос.

И разве это облегчает боль?

Я родила ему двух дочерей. Две прекрасные девочки — мои крылья, моя гордость.

Лайла — умница, красавица, уже месяц как замужняя женщина, ее глаза сияют счастьем, и я радуюсь вместе с ней.

Делия — упрямая, живая, учится в академии, мечтает о подвигах и дерзко спорит с отцом.

Разве этого мало?

Разве они — не доказательство моей любви, моего предназначения, как истинной пары?

Я закрываю глаза.

Перед внутренним взором снова — тот день, который я старалась не вспоминать.

Семь лет назад. Долгожданная третья беременность.

Сколько надежд, сколько молитв…

А потом — тьма.

Крик, боль, кровь.

Холодная пустота внутри и тишина, такая громкая, что я хотела сойти с ума.

То было самое страшное испытание в моей жизни. Я думала, что больше не встану.

Но я встала. Ради дочерей. Ради него.

И больше… не получилось. Ни разу. Будто тело предало меня, лишив самого ценного.

Именно тогда Дейран сказал, что ему не важно, будет ли у нас мальчик.

Сказал, что он уже дважды отец — и это для него счастье.

Что магию рода уже передал его старший брат — у того есть взрослый сын, этого для долга перед драконьими богами достаточно.

А теперь он — мой муж, моя опора — самыми холодными словами припомнил мне мою боль. Напомнил то, что я всеми силами старалась забыть.

Я сжимаю руки на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу. Боль телесная хоть немного оттесняет душевную. Но в груди все равно пустота — подобна зияющей ране.

Дверь распахивается так резко, что я едва не смахиваю шкатулку со стола.

Вскакиваю на ноги, сердце болезненно екает.

В проеме — он.

Дейран.

Высокий, широкие плечи практически заполняют дверной проем. От его присутствия воздух становится плотнее, тяжелее.

Шаги уверенные, гулкие — словно удары.

И этот взгляд… напряженный, цепкий. В глубине карих глаз проскальзывает ледяная вспышка, дракон внутри рвется наружу.

Я вздрагиваю: совсем недавно он повышал на меня голос. Никогда прежде такого не было.

Больно смотреть на него. Слишком больно.

Но голос его сейчас звучит иначе — мягче, глубже. В нем нет того гнева, что прожег меня за ужином.

— Настоящего развода я тебе не дам, — говорит он низко, — Ты моя жена. Я люблю тебя, Анара. Но долг перед родом… он выше. Ледяных драконов осталось слишком мало. Наша магия уникальна, ее не повторить. Император ждет от нас наследника. Сына.

Император.

Вот оно.

Правитель в очередной раз вмешивается в судьбы своих подчиненных.

Каждое слово Дейрана вымерено, выточено. Он словно убеждает не только меня, но и самого себя.

— Я не разлюбил тебя, — добавляет он, делая шаг ближе. — Ты все еще моя истинная пара.

Я замираю, сжимаю пальцы в кулаки. Слова ласкают слух, но внутри лишь горечь. Я слышу признание, но оно разбивается на мелкие осколки.

— Тогда зачем нужна другая? — резко бросаю я, даже не узнавая собственного голоса.

В нем злость, боль и отчаянное желание вернуть прежнего мужа, который смотрел только на меня.

И тут же понимаю — прозвучало это жалко.

Эгоистично.

Я закрыла глаза на его долг, на судьбу рода, и требую лишь одного: быть у него единственной.

Но я ничего не могу поделать. Я глуха к его оправданиям.

Боль сильнее разума.

— Ради сына, — отвечает он, и в этих двух словах звучит ледяная решимость.

Я будто спотыкаюсь об эту фразу.

Ради сына. Ради наследника.

А я тогда ради чего?

Ради кого я жила двадцать два года, ради чего рвала душу, рожала, теряла, снова вставала на ноги?

— Ты не понимаешь! — мой голос срывается. — Это не долг, это предательство! Ты разрушаешь нас, нашу семью!

— Я пытаюсь ее сохранить, — парирует он жестко, и шаг за шагом сокращает расстояние.

— Сохранить? — я отступаю, пока не чувствую спиной холодную стену. — Каким образом? Приведя в наш дом другую женщину? Думаешь, я смогу это вынести?

Ледяные искры в его глазах вспыхивают все ярче. Лорд-дракон, командир, привыкший ломать сопротивление, стоит передо мной — и давит одной своей решимостью.

— Ты слишком много видишь в этом личного, — бросает он.

— Личного? Это моя жизнь, мой брак, мои кости и кровь! — я уже почти кричу, голос дрожит, но я не отступаю.

Он нависает надо мной, дыхание обжигает.

— Дейран… — выдыхаю я, срываясь. — Если пойдешь на то, что запланировал, я не останусь.

И в этот миг его терпение лопается.

Он словно зверь, сорвавшийся с цепи, резко наклоняется, с силой сгребает меня в охапку и прижимает к себе.

Губы накрывают мои — грубо, жадно, властно.

Я сдавленно мычу, протестуя, упираюсь в его грудь ладонями, но он лишь сильнее вжимает мое тело в свое.

Этот поцелуй — не просьба, не ласка. Это утверждение его власти надо мной.

Это ярость и отчаяние, стиснутые в одно порывистое движение.

Сначала я бьюсь в его объятиях, будто пойманная птица. Сердце колотится так, что я слышу стук в висках. Кулаки слабо ударяют в его грудь — там, где каменная броня мышц и упрямства.

Он не отступает.

Его губы жгут мои — дыхание горячее, требовательное.

На секунду короткий полу вдох свободы, и я хватаюсь за него, как за соломинку.

— Отпусти… — вырывается у меня приглушенно.

Тело напряжено, злость кипит в венах, но вместе с ней поднимается и то, что я пытаюсь задавить, затолкать подальше.

Любовь.

Такая безмерная, что от нее дыхание перехватывает.

За годы брака она не раз помогала мне оправиться от жестоких ударов судьбы, пережить самые страшные дни. Любовь согревала изнутри, уверяла, что я не одна, что нужна, любима, незаменима.

Что с этим мужчиной я в горе и радости, в богатстве и бедности.

Что рядом с ним мне ничего не страшно.

Но именно любовь в этот раз беспощадно жалит мое сердце. Потому что больнее всего ранят именно любимые.

Ведь кому, как не им знать, куда бить.

Дейран отпускает мои пылающие губы и опускается жадными поцелуями по шее.

И я вдруг понимаю: это — последняя ночь.

Он не отступит от своей затеи, он приведет в дом другую. И тогда все рухнет окончательно. Потому что я не вынесу этого, не смирюсь.

Но… это завтра.

А сегодня… сегодня он все еще только мой.

Что-то ломается внутри, и я перестаю сопротивляться. Слезы — горячие, соленые — стекают по щекам.

Дейран возвращается к моим губам, и я отвечаю на его поцелуй.

Я сама впиваюсь в него, будто в живительный источник.

Он мое спасение и гибель одновременно.

Муж рычит низко, глухо, словно зверь, теряющий остатки контроля. Толкает меня к кровати, и я падаю на мягкий матрас, распахнув руки, как перед падением в бездну.

Подол юбки задирается, холодный воздух касается кожи — и тут же сменяется жаром мужских ладоней.

Он не раздевает меня полностью, не дает времени подумать.

Все происходит стремительно, жестко.

Его страсть обрушивается на меня ураганом. Я вижу вспышки синего огня в его глазах и вдыхаю полной грудью запах этого пламени.

Запах знойного лета, раскаленной пустыни и горячих от солнца камней. Он плавит меня изнутри, не оставляя ни единого промежутка твердости.

Каждое прикосновение прожигает насквозь, а затем раскачивает и швыряет с головой в бушующее море чувств.

Я задыхаюсь — от переизбытка эмоций, от боли, от желания.

От прощания.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я наконец прихожу в себя.

Лежу, не двигаясь, пока дыхание постепенно выравнивается. В груди пустота, будто из меня вырвали что-то жизненно важное, и осталась только горечь. Покрывало скомкано, волосы прилипли к влажным вискам, а сердце стучит гулко и неровно.

Мы не произносим ни слова.

Дейран встает первым.

Его шаги уверенные, тяжелые.

На мгновение он задерживается у двери, поправляет одежду, бросает на меня быстрый взгляд — и я понимаю: он думает, что я сдалась. Приняла его условия и затею.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Поднимаюсь, сажусь на край кровати, обхватываю плечи руками.

Комната тиха, лишь свечи догорают, да тени ползут по стенам.

И в этой тишине взгляд снова падает на кольцо. Оно все так же лежит рядом со шкатулкой, ненужное и брошенное. Огранка бриллианта улавливает огонек свечи и вспыхивает пламенем — таким ярким, что глаза режет.

Я не тянусь к нему, чтобы поднять со столика и надеть.

Я только смотрю.

И все яснее понимаю: какими бы словами Дейран ни пытался меня убедить — в душе я уже все решила.

Взрыв прогремел, наш брак стремительно рушится, и обратного пути у этого процесса, увы, нет.

Дорогие читатели, поддержите, пожалуйста, книгу и добавьте ее в библиотеку, чтобы не потерять.

Приятного чтения!

Утром мне тяжело встать с постели.

Я лежу на широкой кровати и вожу ладонью по простыне. Ткань слегка шероховата, смята в складки… Будто напоминание о том, что было вчера. Но вместо тепла от недавней близости внутри — пустота. Она тянет вниз, словно в бездну, и я проваливаюсь глубже с каждым вдохом.

Вчерашняя страсть оставила после себя только горечь.

Я знаю — это была ночь прощания, хоть он и думал, что доказал мне свою силу, свою власть. Для него — утверждение, для меня — прощальный ритуал.

От этого боль только резче, будто ледяной клинок застрял в груди.

За окнами ясное утро. Конец августа — воздух еще теплый, прозрачный, наполненный запахами сухой травы и увядающих цветов.

А у меня на душе мрачно.

Сердце ноет от слов мужа, от того бездумно брошенного «старая», от того, что он всерьез думает о другой женщине.

Я сажусь на край кровати, прикрываю лицо ладонями.

Хватит.

Тянуть больше нельзя.

Либо мы расставим все по местам сейчас, либо я просто разрушусь до основания.

Одеваюсь медленно, сосредоточенно, словно надеваю доспехи. Легкое платье, шелковый платок на плечи, волосы заплетаю и закалываю в высокую прическу — никакой лишней мягкости, только собранность.

Вдеваю ступни в домашние туфли и замираю у двери.

А может, я накручиваю себя и еще не поздно?

Может, есть альтернативы?

Выхожу и медленно иду по коридорам и лестницам — к его кабинету. Стены кажутся холоднее, чем обычно, полумрак под арками угрожает задушить меня.

Я вхожу без стука, как всегда.

Кабинет встречает привычным порядком: высокие полки с книгами, развернутые карты земель, герб рода в серебряной оправе.

В камине горит огонь — в конце лета подобное кажется странным, но я воспринимаю это как должное. Без него здесь холодно. Магия ледяного дракона пропитывает камень, и стены будто вечно дышат морозом.

Дэйран сидит за массивным столом, склоняясь над бумагами. Его плечи напряжены, на скулах играют желваки. Ему не нравится то, что он читает.

Даже дома он выглядит как военачальник, правая рука императора — грозный, собранный, чужой.

Я останавливаюсь на пороге.

Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. В его темных глубинах — лед, властность, тревожная тень.

Атмосфера кабинета давит. Власть и холод — и я, в этой тьме, словно гостья, которую вот-вот выдворят прочь.

Я подхожу, пододвигаю стул и сажусь напротив мужа, ощущая тяжесть его кабинета, словно сама мебель настроена против меня.

Стол между нами кажется стеной, но я все равно решаюсь произнести то, что пришло на ум по пути сюда.

— Почему именно другая женщина? — мой голос звучит твердо, хотя сердце гулко бьется в груди. — Я еще могу родить. Мы не пробовали обратиться к целителям или задействовать стороннюю магию. Ты даже не говорил со мной об этом.

Он едва заметно хмурится и снова опускает взгляд в бумаги. Тонкие серебристые пряди падают на лицо, и я не могу разглядеть его глаз.

Молчание давит.

Но я упрямо жду ответа.

— Это не имеет смысла, — бросает он отрывисто, как будто речь идет о пустяке, а не о нашей жизни.

— Не имеет смысла? — я почти смеюсь, но смех звучит надломлено. — Наш брак? Я? Двадцать два года вместе?

Он морщится, словно я вонзила ему иглу прямо в сердце.

Пауза становится невыносимой.

И вдруг он роняет коротко, почти буднично:

— Есть предсказание.

Я замираю. Слова обжигают меня сильнее огня.

— Предсказание? — шепчу, а затем голос срывается в ярость. — И с каких это пор ты веришь во всю эту чушь? Ты, который всегда смеялся над бабьими сказками и легендами? Ты, который не верил даже в приметы про черного кота или счастливый клевер?

Он откидывается на спинку кресла, выражение лица становится суровым, а глаза холодными.

— Все не так просто, Анара, — его голос низкий, тяжелый. — Как я уже сказал, есть предсказание. Наследника мне родит другая женщина.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Гул крови в ушах заглушает все вокруг.

Это не мой Дейран.

Не тот мужчина, который держал меня за руку после выкидыша, который шептал мне, что я — его единственная. Сейчас передо мной сидит чужой человек, готовый разрушить нашу семью ради призрачных слов колдовки.

Или жреца?

Откуда Дейрану донесли эту мысль: от драконьих богов или темных сил?

Атмосфера сгущается, словно над замком нависла гроза, и молнии вот-вот рассекут небо.

Я слышу, как голос мой срывается, но остановиться уже невозможно.

— Это предательство! — бросаю я ему в лицо. — Ты готов разрушить нашу семью ради каких-то слов жрицы!

— Ты не понимаешь, Анара, — он резко встает из-за стола, словно не может усидеть. Его фигура заслоняет желтоватый свет от камина. — Речь идет не обо мне и не о тебе. Речь об империи, о долге рода!

— А как же я? Как же двадцать два года нашей жизни? Ты готов все это перечеркнуть!

— От меня требуют наследника! — его голос становится громче, и стены кабинета будто вторят этому гулу. — Я не могу иначе!

— Тогда развод! — выкрикиваю я, ощущая, как сердце разрывается на части. — Развод, слышишь? И не фиктивный, как ты уже распланировал, а самый настоящий!

— Ты останешься моей женой, — он холоден, властен, его ледяная магия пронизывает воздух, делая его колючим. — Я запрещаю тебе говорить о разводе. Замолчи и выйди, пока не наговорила лишнего.

Я сжимаю кулаки, в груди закипает обида, и слова вырываются прежде, чем я успеваю подумать:

— Лишнего, значит? Это как ты вчера ляпнул про мою старость?

Он на мгновение закрывает глаза и вздыхает устало:

— Я не должен был этого говорить… Конечно же я так не считаю, Анара. И прости, что слова мои тебя так ранили. Да и не думал я, что ты воспримешь их всерьез! Боги, ты же моя истинная, в тебе энергия будет кипеть еще лет пятьдесят!

Я лишь отворачиваюсь, пропуская его тираду мимо ушей.

Слишком поздно.

Эти слова уже отпечатались в моем сердце ожогом, который ничем не стереть.

Дверь в кабинет вдруг приоткрывается, и на пороге появляется Лайла. Ее лицо бледное, в больших зеленых глазах тревога. Длинные золотистые волосы собраны в косу, несколько прядей выбились и мягко падают на щеки.

На мгновение мне кажется, будто я вижу свое отражение в юности — ту Анару, что только вошла в замок Дейрана невестой.

— Мама? Папа?.. — голос у нее подрагивает, но она все же заходит внутрь. — Что происходит?

Мы с мужем оба замолкаем, и тишина становится еще тяжелее, чем крики. Лайла медлит, сжимает руки перед собой, оглядывает нас растерянным взглядом.

Я подхожу к ней, хватаю за ладонь, как за последнюю надежду, и слова вырываются сами, с отчаянием:

— Лайла… твой отец хочет найти другую женщину. Чтобы она родила ему сына!

Я почти кричу, хотя понимаю, что раню этим и ее тоже.

Но я не могу остановиться — я хочу, чтобы дочь услышала правду, встала рядом, поддержала меня.

— Скажи ему, что это безумие! — я смотрю на нее умоляюще. — Скажи ему, что он не имеет права!

В груди вспыхивает крошечная искра надежды: она — моя кровь, моя дочь, моя девочка. Она должна понять, должна быть на моей стороне…

Лайла моргает несколько раз, переводя взгляд то на отца, то на меня. Ее лицо бледнеет еще сильнее, губы дрожат — видно, что она не ожидала услышать подобное.

— Когда… — голос у нее срывается, она глотает ком в горле и берет себя в руки. — Когда вы собирались сказать нам об этом? Мне? Делии?

Я сжимаю ее пальцы сильнее, словно цепляюсь за соломинку. Но Лайла осторожно высвобождает руку, и это движение обжигает меня.

— Надо связаться с Делией, — говорит она, уже спокойнее, даже тверже. — Обсудим это вчетвером.

— Нет, — резко бросает Дейран, нахмурившись. — Тут нечего обсуждать.

Но дочь упряма, как и он сам.

Она подходит к шкафу, достает изящное зеркало в серебряной оправе, и поверхность его вспыхивает мягким светом.

Через миг в нем появляется лицо моей младшей — Делии. Волосы чуть взъерошены, она, наверное, училась и оторвалась от книги.

— Что-то случилось? — спрашивает она, настороженно прищурившись.

— Да, — быстро отвечает Лайла, не отрывая взгляда от зеркала. — Папа хочет… найти другую женщину. Чтобы она родила ему сына.

В груди у меня замирает сердце. Я жду, что сейчас Делия вспыхнет, возмутится, встанет за меня горой. Но вместо этого я слышу слова, от которых холодеют руки:

— Мама… папа прав. Род требует наследника.

Я моргаю, не веря своим ушам, но дальше — еще хуже.

— Ты же уже стара, мама, — Делия говорит это жестко, будто приговаривает меня. — Ты не смогла забеременеть за последние семь лет. Ты не сможешь дать сына и теперь. А папа обязан продолжить род. Мы созванивались с ним, он мне рассказал. Ты ведь так и останешься его женой и нашей мамой, просто придется взять на воспитание еще одного ребенка. Разве тебе сложно?

Эти слова бьют в самое сердце.

Я чувствую, как подкашиваются ноги.

Дочки смотрят на меня глазами своего отца — твердыми, холодными, правильными.

А я… я для них будто стала лишней.

— Я требую развод! — мой крик взрывается в воздухе, как раскат грома. — Развод! Больше ни дня не пробуду в этом замке, Дейран. Рядом с тобой! Рядом с вами!

Я не забочусь о том, что после этой бездумной истерики, возможно, буду жалеть о сказанном. Меня несет в пропасть, и замедлиться не получается.

Руки дрожат, слезы застилают глаза, я почти не вижу, как переговорное зеркало со звоном падает на пол и рассыпается сотней блестящих осколков.

Лайла вскрикивает от испуга.

Дейран устремляется ко мне.

Его шаги тяжелые, и от каждого по каменному полу расползается тонкий иней. Стены начинают покрываться трещинками льда, воздух становится пронзительно холодным.

— Значит, развод.

Его голос звучит так ровно и так страшно, что я замираю, как зверь, загнанный в угол.

Тишина повисает глухим колоколом.

Я понимаю — сказанное уже не вернуть.

Он смотрит на меня ледяными глазами и продолжает:

— Тебе не придется страдать и терпеть. Я не желаю больше наблюдать твои истерики.

— Папа, ты серьезно?! — Лайла в ужасе смотрит то на него, то на меня.

Он отводит взгляд, словно я перестала существовать для него, и холодно бросает:

— Уведи мать. Дай ей успокоительное.

За окном вдруг налетает ветер, стекла дрожат от порывов.

Ливень с хлестким шумом бьет в окна, словно сама буря вторглась в этот дом.

Лайла касается моей руки, но я вырываю ее — слишком порывисто, слишком резко. И сама ухожу из кабинета, по коридору, где звенящая тишина смешивается с гулом дождя.

В груди пустота.

Точка невозврата пройдена.

Неделю спустя

Я сижу в карете, глядя в пустоту, и пальцы судорожно сжимают гладкий, слишком тонкий лист пергамента.

Документ о разводе.

Всего лишь несколько строк, печать, подпись — и вся моя жизнь перечеркнута.

Все, что было «мы», растворилось в чужих словах и сухих формулировках.

Колеса мерно грохочут по камням, этот стук отдается в голове набатом. Лошади цокают копытами, и в их ритме что-то безжалостно-неотвратимое.

Словно сама судьба тянет меня прочь от дома, в котором я оставила сердце.

Воздух за окном пахнет сыростью — недавний дождь смыл пыль с дороги, напитал землю, но для меня этот запах тяжел, почти удушлив.

Сырая свежесть напоминает о могильном холоде, и внутри поднимается волна дрожи.

Горечь давит на грудь, словно я проглотила камень.

Вина жжет изнутри. Я чувствую, что сорвалась, разрушила все в порыве отчаяния.

А вдруг я могла иначе?

Что если бы я смирилась… позволила ему исполнить долг… выдержала?

Я могла бы закрыть глаза.

Сделать вид, что ничего не происходит.

А потом воспитывать того ребенка — его сына.

Ее сына — как своего.

Я бы могла полюбить его.

Ведь любовь к Дейрану переполняет меня и сейчас, даже после всего.

Но сразу же в голове вспыхивает другой образ.

А если бы он тоже полюбил? Ту, другую.

Ленору.

Настоящей любовью, такой, какую я не смогла удержать.

Я ведь знаю: однажды это случится. Рано или поздно. Дейран не каменный, у него есть сердце, и спать с женщиной, ничего к ней не испытывая…. Разве он сможет делать это так долго, сколько потребуется для зачатия сына?

Он полюбит ее.

В этом нет сомнений.

И тогда, если бы я все еще была подле него — осталась бы одна.

Совсем.

Даже без иллюзий.

В какую сторону ни глянь, я прихожу к одному итогу — к одиночеству.

Я закрываю глаза, и в этот миг пустота внутри меня тянет вниз, словно в бездонную пропасть. Колеса стучат, время катится вперед, но мне кажется — я осталась на обочине собственной жизни.

Я отдергиваю тяжелую бархатную занавеску и смотрю в окно.

Сквозь туман и серое небо проступает силуэт замка — каменные стены, башни, шпили, знакомые до боли. Там прошла вся моя жизнь, там остались смех, радости, наши первые шаги вместе.

И вдруг мне кажется, что на самой высокой башне, затаился дракон — хрустальный, почти прозрачный силуэт с расправленными крыльями.

Мой дракон. Его сила. Его холод.

Я моргаю — и башня пуста. Лишь тучи тянутся по небу.

Но сердце сжимается так, будто я на самом деле его видела.

Сердце рвется пополам, и я резко отворачиваюсь, не позволяя себе смотреть дольше.

Слишком больно. Слишком непоправимо.

Гораздо хуже даже не сам развод, не предательство — а то, что дочери не встали рядом.

Не услышали. Не поддержали.

Наверное, в их памяти я навсегда останусь истеричной матерью, которая не сумела смириться… Которая не смогла быть сильной, как они хотели бы. И они будут помнить именно это.

За окном мерно сменяются картины: сначала голые каменные склоны гор, потом густые леса, где кроны еще хранят зелень, и дальше — поля, напитанные недавним дождем.

Все проносится мимо, как чужая жизнь, к которой я больше не принадлежу.

Перед глазами снова и снова всплывает взгляд Дейрана — холодный, решительный, будто высеченный изо льда. Я знаю его слишком хорошо: за этим взглядом не скрыть ни сомнений, ни сожалений.

И все же мысль свербит, отравляет: а вдруг развод — лишь часть его плана?

Что если бумаги всего лишь фикция?

Он решит свои дела с другой женщиной, заполучит сына, а потом вернется ко мне… будто ничего и не было. Ведь будет знать, где меня искать — не просто так он передал мне во владения поместье Ордейн в пригороде столицы.

Я сжимаю пальцы в кулак, ногти впиваются в ладонь.

Нет. Не приму. Никогда.

Но где-то глубоко внутри звучит предательское эхо: или?..

Сомнения мучают: правильно ли я поступила? Или просто позволила эмоциям вырваться, окончательно разрушила то, что еще можно было склеить?

Карета пахнет старым лаком и кожей, мягкое сиденье подо мной чуть пружинит при каждом толчке на ухабах. Деревянные панели блестят темным отливом, в углу покачивается маленький фонарь.

Напротив сидят две мои служанки. Одна держит на коленях шкатулку с драгоценностями, словно оберег, другая — сундучок с документами и моими записями.

А снаружи: на внешней лавке, рядом с чемоданами, сидит мой будущий садовник — широкоплечий мужчина лет сорока. Дейран выделил его и пообещал позже прислать еще людей, в том числе и охрану.

Зачем она мне нужна? Не понимаю.

Вместе с этой мыслью я ловлю горькую иронию: он отпускает меня… но не отпускает полностью.

Даже в разводе — его тень рядом.

Карету начинает подбрасывать все сильнее — будто сама дорога решила вытряхнуть меня из этой жизни. Я вздрагиваю каждый раз, когда колеса срываются с камней, и хватаюсь за край сиденья, чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм.

Я отдергиваю занавеску и выглядываю наружу. Впереди только извилистая горная дорога, уходящая вниз, и крутые склоны, где кусты цепляются корнями за камни, как утопающие за соломинку.

И тут в воздухе появляется резкий запах. Сначала легкий, почти неуловимый, а потом густой, давящий — смесь гари и серы. Он обжигает ноздри, словно предупреждение.

В следующую секунду что-то тяжелое с глухим ударом обрушивается на крышу кареты.

Я вскрикиваю и инстинктивно вжимаюсь в спинку сиденья.

Служанки ахают, одна роняет шкатулку, крышка отскакивает, по полу рассыпаются украшения.

Лошади пронзительно ржут, и в тот же миг карета резко ускоряется. Возница пытается удержать поводья, но грохот копыт и треск колес заглушает его крики.

Меня швыряет в сторону — карета кренится, скользит по гравию, колеса предательски скрипят.

Кажется, еще немного — и мы сорвемся вниз, прямо в пропасть.

Крики служанок пронзают воздух, сливаются с лязгом металла и истеричным ржанием лошадей. Деревянные стены кареты дрожат, будто живые, угрожая разлететься на куски.

Повозку несет вперед, и я ощущаю, как ее медленно, неумолимо тянет к краю. Склон под колесами все круче, треск гравия — как предвестие падения.

Время вдруг растягивается, каждый миг становится мучительно долгим.

Я вцепляюсь пальцами в обшивку, ногти царапают гладкую поверхность.

Бесполезно.

Резкий скрежет — и колеса срываются.

Карета летит в пустоту.

Мысли мчатся так же стремительно, как падение.

Лайла… Делия…

Дейран.

Удар.

Боль, ослепляющая и острая, как раскаленный клинок.

Тьма.

…Ветер срывает лохмотья ткани с изломанного остова кареты.

Обрыв уходит вниз, утопая в белом тумане.

И все скрывает чернота.

Нонна

Полумрак.

Комната тонет в густых тенях, словно сама ночь склонилась надо мной. Воздух теплый, тяжелый, пропитанный запахом лекарств, сушеных трав и тихих людских слез.

Где-то у самой кровати шепчутся мои дочери. Я слышу всхлипы правнучки, чувствую, как маленькая ладошка дрожит, сжимая мои пальцы.

Я лежу тихо, без движения.

Тело старое, уставшее, больше не мое. Но душа спокойна. Я прожила свою жизнь до конца, как могла, как умела. Дала детям дом, воспитала внуков, дождалась правнуков.

Что еще женщине нужно?

Только сердце сжимается — не от страха, а от старой боли.

Володя. Мой Володя.

Я вижу его лицо так ясно, будто он рядом: его светлые глаза, улыбка, руки, в которых я всегда была как за каменной стеной.

Но его не стало, когда ему было всего сорок. А мне — тридцать семь. Молодая вдова с тремя детьми на руках.

Я выстояла. Я сумела. Но никого больше к себе не подпустила, не смогла.

Потому что любила. Всю жизнь.

Губы шевелятся беззвучно, я шепчу ему в пустоту:

«Вот бы прожить еще одну жизнь… только ту, где мы вместе, где ты со мной до самой старости…»

Тьма мягко накрывает глаза, дыхание становится легким, прозрачным. Голоса в комнате растворяются, и вот уже нет ни боли, ни тела, ни времени.

Только белый туман вокруг.

Он мягко обволакивает меня, как ватное одеяло. Такой густой, что кажется, я плыву по облакам.

Дышать легко, нет боли, нет усталости.

Легкость пронизывает меня от макушки до пят. Я больше не старуха, не больная женщина, я просто… душа.

И вдруг этот белый мир начинает меняться: изнутри вспыхивает мягкое золотое сияние, словно кто-то рассыпал в воздухе звездную пыль. Она струится вокруг, переливается, согревает кожу — если у души вообще есть кожа.

Мне кажется, я иду, хотя ног не чувствую. И с каждым шагом туман редеет.

Передо мной раскрывается сад. Настоящий, живой, весенний. Воздух пахнет свежестью, влажной землей и цветами. Сладко и ярко, как в детстве.

Повсюду зелень — густая, сочная, с тонкими стеблями и крупными листьями. Цветы — незнакомые, но прекрасные, как с другой планеты: белые, розовые, небесно-голубые, с золотыми сердцевинами.

Все это дрожит в утреннем свете, будто мир только что родился.

В центре сада стоит белая каменная лавка, гладкая, с изящными узорами. На ней сидит женщина.

Я замираю.

Она невероятно красива — не просто ладно сложена, а словно соткана из света.

Белая тога с золотой отстрочкой, длинные блестящие волосы цвета воронова крыла, сияющие глаза. Улыбка спокойная, добрая, но взгляд — слишком глубокий и проходит сквозь меня, добираясь до самой сути.

Я подхожу медленно, робко, и сажусь рядом. Сердце стучит — а ведь я уже не живая.

— Где я? — шепчу. — Это рай?

Она улыбается.

— Не совсем.

Голос ее — как колокольчик, но глубокий, с вибрацией, от которой по коже пробегает тепло.

— Ты пожелала прожить свою жизнь заново, — говорит она. — И я могу дать тебе этот шанс. Хочешь?

У меня перехватывает дыхание.

Сначала — недоверие. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Потом радость — вдруг это возможно? И тут же, как холодная струя, — подозрение.

Я прищуриваюсь, смотрю прямо ей в глаза.

— Чего мне это будет стоить? И кто вы? Богиня? Судьба? Смерть?

На миг перед глазами вспыхивает привычный образ — старуха с косой, черный плащ, пустые глазницы. Но женщина рядом совсем не похожа на смерть. Она сияет, пахнет весной.

Она лишь улыбается мягко, чуть наклоняя голову.

— Знать, кто я, не обязательно, — отвечает. — Но ты права: за вторую жизнь есть плата.

Женщина переводит взгляд куда-то вдаль, словно видит сразу тысячи дорог, тысячи судеб. Ее голос становится чуть глубже, но все таким же мягким — от этого контраста меня пробирает до костей.

— В одном из моих миров, — говорит она, — случилась жестокая несправедливость. Люди, одержимые алчностью и страхом, заключили сговор. Они втянули в него женщину, которая заслуживала совсем иного. Ее жизнь рушится прямо сейчас.

Я моргаю, не понимая.

Мир, сговор, женщина…

Речь идет о ком-то реальном?

— Она на краю гибели, — продолжает незнакомка. — Если ее душа сорвется сейчас — умрет не только она. Умрет и ее нерожденный малыш.

Я машинально прикрываю рот ладонью. В груди холодеет.

— Но этот ребенок… — она смотрит на меня, и ее глаза вдруг вспыхивают золотыми искрами. — Он должен родиться. Его имя вплетено в полотно судьбы. Если случится непоправимое — покатятся под откос сотни, тысячи жизней. Сломаются связи, изменятся пути, может случиться катастрофа мирового масштаба.

Я ошеломленно смотрю на нее. Ужасы, о которых она говорит, слишком велики, слишком страшны — и звучат так, будто это не метафора, а буквально.

— Вы… вы серьезно? — выдыхаю я, едва находя голос.

Она кивает, спокойно, словно говорит о дождливом дне.

— Ты должна занять тело этой несчастной. Дать ее душе время восстановиться и окрепнуть. Предотвратить гибель ребенка. Это мое условие.

Внутри меня все сжимается.

Слова незнакомки звучат мягко, но за ними стоит что-то огромное, как океан, и холодное, как звезды.

Это явно не простая просьба.

Это испытание.

Я сглатываю и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Кто она? Эта женщина, чье тело… чью жизнь вы хотите, чтобы я заняла?

— Она истинная пара ледяного дракона. Добрая, чистая и прекрасная. Но сломленная. Ее душа сейчас балансирует на опасной, очень тонкой грани. У края пропасти, над которой даже у меня нет власти.

— Истинная пара… дракона? — шепчу я с недоверием.

— Ты скоро все поймешь, сейчас нет надобности тратить на это время.

— Ну ладно… А что мне нужно будет делать? — слова сами слетают с губ. — Как я вообще пойму, что правильно, а что нет? Я не знаю той жизни, того мира…

Женщина улыбается чуть печально, словно слышала эти вопросы много раз:

— Ты милосердная душа, Нонна. Сердце подскажет тебе правильный путь. А момент завершения миссии ты не пропустишь.

Она склоняется ближе, ее взгляд становится еще глубже:

— Я вложу в твою память якори, чтобы ты могла на них опереться. Но решать, как поступать, будешь сама.

Слова ложатся на меня тяжелым грузом. И все же в груди теплеет: впервые за долгие годы кто-то говорит со мной так, будто я важна для чего-то большего.

— И… потом, — выдыхаю я едва слышно, — вы дадите мне шанс прожить мою жизнь заново? И Володя… он будет жив?

Женщина кивает, уголки ее губ приподнимаются:

— Под моим крылом сотни миров, Нонна. Я отправлю тебя туда, где ты будешь счастлива.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасительный круг, и вдруг осознаю, что боюсь еще сильнее:

— А вдруг я забуду себя? Настоящую? Сольюсь с той… другой… и не захочу возвращаться?

Она смотрит на меня в упор. Ее синие, прозрачные, как небо, глаза удерживают в себе целые миры.

— Ты сделаешь тот выбор, — говорит она спокойно, — который будет единственно верным.

— Что ж… — я глубоко вдыхаю. — Тогда я согласна!

Слова прозвучали вслух яснее, чем я ожидала. Они сами закрепились в воздухе — и в тот миг, когда я сказала их, внутри меня разлилось странное ощущение завершенности.

Но внезапно ледяным уколом меня пронзает запоздалая мысль.

— Подожди, — я резко вскидываю взгляд. — Ты сказала: там опасно. А если… если меня убьют? Если я не справлюсь? Что тогда?

Женщина не спешит с ответом. Она просто поднимает руку к волосам, темным, словно отлитым из ночи, и достает тонкую заколку в форме золотого цветка лотоса. Металл переливается мягким сиянием, и кажется, что в глубине лепестков горит собственное солнце.

Она бережно вкладывает украшение в мою ладонь, ее пальцы чуть касаются моей кожи. Тепло пробегает по телу.

— Постарайся все сделать правильно.

В этот миг золотое сияние вспыхивает сильнее, охватывает нас обеих.

Сад, лавка, сама женщина — все растворяется в световой волне.

Воздух наполняется запахом гиацинтов, пронзительно чистым, свежим, как дыхание весны.

Я чувствую, что лечу, теряю опору под ногами и вместе с тем — все земное, тяжелое, старое.

Пространство вокруг бескрайнее, бесконечное.

Свет становится все ярче. Еще ярче. До ослепления.

И — вспышка.

Пустота.

Тишина.

Я открываю глаза. 

Свет кажется слишком тусклым, а мир вокруг — слишком плотным, словно меня вырвали из воздуха и бросили в вязкую землю.

Запах воска, тяжелый и сладковатый, будто сам воздух напитан свечным пламенем.

Я лежу на жесткой, грубой кровати.

Тело ноет. Каждую мышцу, каждый сустав наполняет глухая боль, как если бы я рухнула с небес и едва уцелела.

В голове клубятся чужие воспоминания, смешиваясь с моими. Детские лица, знакомые запахи, радостный смех моих внуков… и одновременно — рыжие отблески огня в камине, холодные глаза мужчины, голоса дочерей, треск колес на горной дороге.

Я пытаюсь вдохнуть глубже — легкие другие, молодые, послушные. Сердце бьется ровнее, увереннее.

Это не мое старое, усталое тело.

Я ощущаю гладкую кожу, мягкую упругость мышц — и только невыносимая ноющая боль напоминает: я не во сне.

Медленно поднимаю руки и разглядываю их. Они не старые, морщинистые, как прежде, а молодые. Пальцы тонкие, белокожие, изящные. Суставы не скрипят, не ноют.

На предплечьях — синяки… Темные, устрашающие кровоподтеки.

Следы аварии...

Я провожу по одному из них кончиком пальца, и по телу прокатывается дрожь.

Воспоминания вспыхивают ярко: лошадиное ржание, грохот колес, обрыв и мир падает в пропасть…

Я резко втягиваю воздух и сжимаюсь, потому что боль возвращается сильнее, чем прежде.

Карета, крики, удар.

Там я умерла.

Или… нет? Я не умерла. Я здесь.

Но где — «здесь»?

Я вдруг ловлю себя на мысли: «Теперь меня зовут Анара».

Слова вспыхивают в голове неожиданно — чужие и свои одновременно. Имя врезается в сознание, как новое дыхание.

Не Нонна.

Анара.

Молодая. Живая. С чужими воспоминаниями, которые я должна называть своими.

Руки бессильно падают вдоль тела, и пальцы упираются во что-то твердое у бедра. Я медленно поднимаю находку к глазам.

Заколка. Золотая, в форме лотоса. Та самая.

Женщина в белой тоге вложила ее в мою ладонь… Что это? Вряд ли памятный подарок. Может, оберег?

Я смотрю на нее, и сердце срывается в бешеный ритм. Незнакомка ведь сказала…

«Постарайся все сделать правильно».

Мои губы шепчут едва слышно:

— Значит, все правда?

С трудом приподнимаю голову и пытаюсь осмотреться.

Узкая комнатка, низкий потолок. Стены грубые, каменные, от них тянет холодом. Всего одна свеча на столике — ее дрожащий огонек бросает длинные тени. На стене висит большой деревянный крест. Маленькое витражное окошко пропускает едва заметный голубоватый свет. Больше ничего.

Я чувствую, как боль постепенно вылезает из каждого нерва. Все слишком реально, слишком живо. Мне нужно время, чтобы понять — что происходит и что теперь делать.

Дверь тихонько скрипит, и в комнату входит пожилая женщина с чашей в руках. Вся в черном: свободная монашеская ряса скрывает тело до самых пят, голову тоже покрывает плотная ткань, а на груди поблескивает простой серебряный крест.

Похожий, но деревянный, висит на стене напротив кровати.

Я узнаю его — символ, такой знакомый и в то же время чужой для этого мира.

Церковь? Монастырь? Как странно.

Я ведь помню — здесь поклоняются драконьим богам, их храмы и алтари возвышаются в городах. Но следом память также подсказывает: есть иные люди, немногочисленные, но верующие во Всевышнего, Единого Бога. У них есть монастыри, тихие и отдаленные от имперских дорог.

Женщина подходит ближе и, заметив, что я открыла глаза, ахает:

— Слава Всевышнему! Настоящее чудо…

В ее голосе слышится искренняя радость. Она ставит чашу на столик, продолжая восклицать:

— При таком падении и ни единого перелома! Мы думали, вы уйдете в пустоту и не очнетесь… Но вот, на третий день вернулись к нам.

Я хрипло шевелю губами:

— Третий день?..

— Да, — кивает она, сжимая руки у груди. — Когда братья Мирей и Хок нашли обломки кареты, были уверены, что никто не выжил. Но брат Мирей прислушался и ему почудился слабый стук сердца. Он не смог оставить вас в пропасти.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— А остальные?..

Ее взгляд омрачается.

— Увы, никто больше не выжил. Кучер лежал рядом. Других разбросало далеко от кареты. Одна только лошадь подавала признаки жизни, но бедняжка так пострадала, что пришлось избавить ее от мучений.

Она делает паузу, возведя глаза к небу и прошептав несколько слов, затем продолжает:

— Братья соорудили носилки, погрузили вас. Собрали все, что уцелело и донесли до своей повозки. Затем доставили сюда. Три дня и две ночи мы не отходили от вас. И вот — вы открыли глаза.

Я ощущаю, как в горле встает ком.

— Спасибо… спасибо вам.

— Не благодарите, дитя, — качает она головой. — Так было уготовано свыше. Вот, лучше попейте, горло то пересохло ведь.

Она подносит ко мне глиняную чашу, в которой оказывается вода, и помогает сделать несколько глотков.

— Все в руках Всевышнего, милая. А пока отдыхайте. До рассвета еще несколько часов. Завтра придет сестра Медея — покажет монастырь, позаботится, чтобы вы поднялись на ноги. Никто не станет гнать вас прочь, пока не окрепнете.

Я, собравшись с силами, спрашиваю:

— А… как вас зовут?

Она улыбается — светло, по-матерински.

— Сестра Офена.

И тихо выходит, оставляя за собой мягкий шорох ткани.

Я закрываю глаза.

Тепло слов Офены окутывает и согревает меня, подобно одеялу. Сон медленно подхватывает и утягивает вниз.

Вскоре начинают мерещиться обрывки видений: сильные руки, гуляющие по телу, вспышки холодной синевы в глазах, страстная ночь… Потом обидные слова, сказанные любимым голосом, и ноющая боль в груди.

Столовая, спальня, кабинет — локации меняются, набирая скорость.

Кадры чужой-моей жизни превращаются в водоворот, накрывающий с головой и стремительно уносящий прочь.

И вдруг все останавливается.

Замирает.

Я слышу зов… Вернее, чувствую его. Это не слова, не крик — а нечто иное, необъяснимое.

Кто-то ищет меня сквозь тьму.

А я падаю глубже в сон, ускользая от этого зова и прячась в плотном белом тумане. Вдруг он вспыхивает золотом искр, и над головой проносится тень.

Я смотрю вверх.

Вижу огромные драконьи крылья.

И вновь меня затягивает в круговорот воспоминаний. Словно кто-то свыше заводит мою жизнь на повтор.

Вспышки.

То одна, то другая.

Тепло его рук на моей коже, жар страстной ночи. Потом — резкая смена: холодный голос, слова, бьющие больнее клинка. Я снова вижу его глаза: они полны льда, чужие, неприступные… и в то же время мне кажется — там прячется что-то еще.

Будто именно он ищет меня, зовет, протягивает руку через расстояние и тьму.

— Дейран… — имя срывается с губ, горечью обжигая горло.

Я вздрагиваю и резко просыпаюсь.

Сажусь на кровати и шумно дышу, как после изнуряющего бега.

В груди стучит сердце — быстро, неумолимо, словно хочет вырваться наружу. Я с трудом ловлю воздух. Внутри тоска, вязкая, тяжелая, и страх, что этот зов, этот взгляд не отпустят меня никогда.

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять дрожь, но тревога остается. Будто я все еще там, во сне, под его взглядом.

Свет пробивается в узкую комнатку робкими лучами, и серый рассвет становится чуть теплее. Я спускаю ноги с кровати, касаюсь босыми ступнями пола. Двигаюсь медленно, осторожно, потому что каждое движение отзывается в теле гулкой болью.

Две памяти сталкиваются внутри меня — как реки, сошедшиеся в одном русле.

Нонна и Анара.

Старая жизнь и новая.

Но постепенно я понимаю: тело диктует свои правила. Я воспринимаю себя как Анару, пусть и мыслю еще по-старому, с привычками и тяжестью прожитых лет.

«Теперь меня зовут Анара», — повторяю про себя, словно заклинание.

Я оглядываю комнату в поисках зеркала. Хочется увидеть, кто я теперь, как выгляжу. Но в этой убогой келье ничего нет, кроме узкой кровати, столика, креста на стене и маленького витражного окошка, в которое пробивается свет.

Поворачиваю голову в другую сторону и замечаю в дальнем углу несколько покореженных разбитых чемоданов, сваленных в кучу. Видимо, это мои вещи, которые братьям удалось собрать на месте крушения… Но рассматривать их я буду потом.

Солнечные лучи рассыпают блики по полу, а снаружи слышится пение птиц. Мир кажется слишком живым, слишком настоящим — и от этого у меня кружится голова.

Дверь тихо скрипит, и в комнату входит девушка. В одной руке она держит глиняный кувшин, в другой металлический таз. Через плечо перекинуто полотенце.

Высокая, худенькая, с серыми глазами и простодушным лицом. Волосы темные, до плеч, платье серое, самое обычное. Меня удивляет, что она не облачена в монашеский наряд, как Офена.

— Вы проснулись, — говорит девушка, и робко улыбается. — Я Медея.

Я киваю, наблюдая, как она приближается. Разлепляю пересохшие губы и хрипло говорю:

— А я — Анара.

— Как вы себя чувствуете, спрашивать не буду. И без того вижу, что плохо. Но ничего, это мы быстро поправим.

Медея помогает мне подняться, умыться холодной водой из принесенного ею кувшина. Затем подает тонкое хлопковое полотенце, а сама уходит ненадолго. Очень скоро возвращается с вещами, небольшой деревянной баночкой и кружкой дымящегося отвара.

Протягивает мне простое коричневое платье и мягкие кожаные туфли. Материя грубая, непривычная, но теплая.

Я одеваюсь, болезненно морщась при каждом движении. Мимоходом рассматриваю себя, пытаясь собрать цельный образ. Белокожая, стройная, с длинными светло-золотистыми волосами, ниспадающими почти до самой талии.

Удивительно, я воспринимаю себя Анарой, но совсем не знаю, как выгляжу.

— А теперь садитесь, я смажу лечебной мазью все болезненные места, — уверенно командует девушка.

Я слушаюсь. Хочется поскорее избавиться от последствий аварии, хоть и понимаю, что это не быстрый процесс.

Медея молча обрабатывает мои ссадины и синяки, ловко, уверенно, будто делает это не в первый раз. Потом протягивает кружку с терпким настоем. Я отпиваю — горько, но зато волна тепла приятно расходится по телу.

— Спасибо, — с благодарностью шепчу я, ощущая, как боль слегка отступает.

Медея просто кивает, улыбаясь одними глазами.

— Пойдемте, я покажу здесь все. До завтрака есть немного времени.

— Ох… не уверена, что длительные прогулки — это то, что мне сейчас нужно. Признаться, мне хочется просто лечь и не двигаться.

Она коротко смеется и качает головой.

— Ой, нет, кровать сейчас для вас злейший враг! Нужно шевелиться, чтобы тело скорее начало выздоравливать.

Какой интересный подход к лечению…

— Хорошо, — вздыхаю. — Очень надеюсь, что ты права.