Развод. Сердце на осколки

Не веря своим глазам, разглядываю две полоски. Быть такого не может! Это какая-то ошибка!

Тело покалывает иголочками, словно меня опустили в жидкий азот. Радости и счастья нет, только недоумение.

Медленно моргаю и вновь распахиваю глаза . Может быть, мне кажется? Только ярко–красные линии не дают мне усомниться в реальности.

Медленно выхожу из туалета, не отрывая взгляд от теста. Пытаюсь осознать, что теперь с этим делать.

Ник уже здесь. Ходит, как хищник, кругами.

На автомате протягиваю руку и выключаю свет в туалете.

– Ну что?

Молча протягиваю ему тест. Он отшатывается, как от проказы.

– Да бл..ть! – со всей силы бьет ладонью о стену. И меня включает от этого звука, от его отчаяния.

– Не надо так... – Уронив тест, бросаюсь к нему. Глажу по плечу, чтобы успокоить. – Не переживай. Я ещё у врача не была. Медицина сейчас вперед шагнула... Можно и оставить. – Сглатываю. – Малыша...

– Ты соображаешь, что несешь, Настюша? – Зажимает моё лицо ладонями, так что поднимаются щеки. – Надо что–то делать... Ну... С плодом. Пока срок маленький.

– Ник, – из–за захвата, говорить трудно. – Я не хочу!

– Ты что, дура конченая? – рычит мне в лицо. Брезгливо оттолкнув меня, поворачивается спиной. – Все вы бабы только одним местом думаете! – Опустив голову тяжело дышит.

Прижимаюсь к нему сзади, провожу ладонью по напряжённым плечам.

– Всё хорошо будет. Я выдержу, правда!

Он резко поворачивается.

– Не раздражай меня своей тупостью. – Верхняя губа подрагивает, обнажая зубы. – Хватит думать только о себе!

– Ты с ума сошёл? Я думаю только о вас? О тебе, о детях!

– И вот подумай, что будет, если их мать под старую жопу решит обзавестись еще одним наследником. И скорее всего, не переживёт эту беременность.

– Нет, нет, – всхлипываю, прикрыв рот рукой. – Я справлюсь...

– А клининг, который ты возглавляешь? Что будет с ним? – Ник наступает, вытесняя меня в гостиную.

– Ничего с ним не случится, Надя подменит! – сиплю еле слышно.

– Все девять месяцев, ты проведешь в больнице. Какая Надя? – Дышит тяжело с нахрапом. – А Ромку кто будет на хоккей возить?

– Ник, давай я схожу к врачу сначала. Потом будем принимать решение. Вместе с тобой принимать. – Стараюсь схватить его за руку, но он выдёргивает ладонь.

– Какое тут решение может быть? – Рычит. – Ты угробишь себя и нашу семью. Что ты хочешь узнать у врача?

– Я спрошу, – лепечу в испуге. – Может быть, кардиостимулятр поставят, сделают что–нибудь... Я хочу попробовать. Пожалуйста...

Его глаза стекленеют на секунду и мне становится жутко. Я уже знаю, что за этим последует приступ неконтролируемой ярости.

– От кого ты забеременела?

– Ты что, Ник... – Пячусь спиной, выставив перед собой руки. – Ты же знаешь, у меня никого нет.

– Ты так хочешь оставить его... Наверное, есть причины. Это от другого да? – его пальцы сжимаются на моей шее, слегка встряхивают. – Ты другого себе нашла? Хочешь обзавестись сувенирчиком от любовничка?

Хриплю, пытаясь вырваться.

– Нет, нет...

Он отбрасывает меня брезгливо, как ненужную вещь. И я, потеряв равновесие, лечу назад и больно ударяюсь спиной о столик.

Захныкав, опускаюсь на колени. Меня трясёт от боли и обиды.

За что он так со мной? Я же не виновата. Я сама не понимаю, как это случилось. Я пью таблетки!

Вздрагиваю, когда моей головы касается тёплая ладонь.

– Насть, прости. – Опускается рядом со мной на пол, сдавленно шепчет. – Я идиот... Я... Я испугался за тебя. Я так испугался.

Глубоко и навздрыд вздохнув, утыкаюсь ему в грудь. Он обнимает меня, укачивая, как ребенка.

– Маленькая моя, прости... Но, если с тобой что–то случится, я не переживу. – Ласково целует в макушку. – Если тебе нужен ребёнок, давай возьмем из детдома. Алинка уже большая, скоро внуки будут. Но позволять тебе... Нет.

Я всхлипываю, прижатая большими ладонями к широкой груди. Тёплые волны выталкивают меня из бездны обиды и отчаяния. Он беспокоится обо мне, он меня любит. Вот так, своеобразно, но очень–очень сильно. И я его люблю. И наших детей....

Сердце постепенно успокаивается, бьется теперь мелко и торопливо.

– Согласись, я прав.

В ответ низко склоняю голову. Да, Ник всегда прав! И я не имею права рисковать всем, ради эгоистичного желания снова почувствовать рыбок в животе.

– Я был груб, – прижимает меня к себе так сильно, что трудно дышать. – Но это от страха. За тебя... – Судорожно вбирает ноздрями воздух. – Ты же пойдёшь на аборт, правда?

– Да... – произношу на выдохе.

– Завтра же с утра пойдёшь к врачу. Я скажу Ларисе, она тебя запишет... Договорится, чтобы сразу все сделали.

– Да...

Он тут же отпускает меня и встаёт на ноги. Потирает лицо ладонями, приходя в себя, и достаёт телефон из кармана. Набирает свою ассистентку.

– Лариса, срочно жену мою запиши к гинекологу. Найди такого, чтобы сразу и осмотр, и аборт. Я не знаю, где и какого! – Рявкает грозно. – Это ваши бабские дела! Я дал задание, выполняй!

Снова садится передо мной на корточки и ласково отводит прядь волос за ухо. Улыбается.

– Вот и всё, маленькая... Лариса найдёт. Уже завтра забудем обо всём, как о страшном сне. – И, подумав, добавляет. – Кстати, узнай у врача про стерилизацию, чтобы больше не волноваться. Тебе вредно.

Руки дрожат, когда я делаю глоток воды из пластикового стаканчика, и несколько капель проливается на грудь.

– Вот чёрт! – Дергаюсь и смахиваю воду с дорогой шёлковой блузки. Остаток воды выливается на юбку.

Отбросив пустой стаканчик в сторону, не выдерживаю. Опершись локтями о колени, закрываю лицо.

Слёзы льются сами, просачиваются сквозь пальцы, и я уже не стесняясь реву, уткнувшись в ладони. Стесняться мне нечего.

В коридоре частной клиники никого нет. А врачи... Да они и не такое видели!

Я чувствую свою вину перед мужем, перед неродившимся малышом. Как я могла такое допустить! Только всё устаканилось, вошло в привычную колею.

Ник прав. Тысячу раз прав!

Небольшая финансовая организация Никиты совсем недавно стала приносить стабильный доход. Наконец–то появились нормальные деньги, и мы смогли позволить себе и большую квартиру, и частную школу для Ромки. Ник даже помог мне организовать небольшое клининговое агентство. Конечно, управлять уборщицами – не совсем то, о чём я мечтала, но зато у меня есть своё дело.

И сейчас, когда всё наконец–то становится на свои места, ещё один ребёнок даже для здоровой женщины моего возраста стал бы помехой. Что уж говорить обо мне.

Тяжело вздыхаю, пробежавшись пальцами по животу. Невольно накатывает тоска по шевелениям, запаху тёплой младенческой макушки.

Нет, это всё уже не для меня! Хватит. Скоро Алина внуков родит – ей уже двадцать два, вот тогда и понянчусь.

– У вас случилось что–то? – рядом раздаётся глубокий мужской голос и я испуганно поднимаю голову. Всхлипывая, с удивлением рассматриваю стоящего рядом мужчину.

Брюнет лет сорока. Любопытный прищур серых глаз, сильная волевая челюсть с лёгкой небритостью, светлый кашемировый свитер под горло. Пальцами сжимает дорогой смартфон.

Стыдливо вытираю нос тыльной стороной ладони.

Я настолько не ожидаю увидеть его под кабинетом гинеколога, что забываю о собственных бедах.

– Простите, – смахиваю слёзы. – Ничего особенного не случилось. Приёма жду...

Он молча скользит по мне взглядом, и я невольно поддергиваю воротник блузки, пытаясь спрятать синяки на шее.

– Вас так расстроило ожидание приёма? – уголок губ слегка приподнимается и грубоватые черты лица сразу становятся мягче.

– Наверное, ваша жена выйдет, и меня позовут, – вымучиваю жалкую улыбку.

– Я никого не жду.

Эта фраза звучит так уверенно, что я сама начинаю сомневаться в правильности своих действий.

В недоумении перевожу взгляд на кабинет врача. Может быть, я ошиблась? Сижу около кабинета хирурга или терапевта. Но нет, на кабинете надпись – акушер–гинеколог.

Наверное, в моих глазах немой вопрос. Только мужчина его игнорирует. Лезет в карман брюк и достаёт оттуда носовой платок. Протягивает мне.

– Вот держите. Не надо так расстраиваться из–за беременности.

– Что? – Я тяну руку за платком, и она зависает в воздухе. – Откуда...

– Берите. Обойдётся всё. Не переживайте. – Вкладывает мне в ладонь безупречно чистый платок и встаёт. Подходит к двери и дёргает её на себя.

– Не надо... – слабо мяукаю, но уже поздно.

– Я не понял, вас пациентка в коридоре ждёт! – Гаркает в открытую дверь. – Почему приём не начинаете? Что за беспредел?

Слышно приглушённое оханье, звон ложки и торопливые шаги.

– Проходите! – Не дожидаясь врача, которая, видимо, отвлеклась и забыла который час, мужчина распахивает передо мной дверь.

– Простите... – протискиваюсь между его широкой грудью и дверным косяком. – И спасибо.

– Не стоит так часто извиняться.

Мне кажется, или он смотрит на меня с жалостью?

Дверь захлопывается за моей спиной.

Из кабинета гинеколога выхожу в приподнятом настроении. У меня такое ощущение, что лопнул туго надутый шар, который распирал меня изнутри. Такого облегчения я давно не испытывала.

Хорошо, что всё обошлось. И я готова была обнять суровую врачиху, которая сделала УЗИ и успокоила тем, что беременность полностью исключена. А то, что я в последнее время чувствую себя странно – так от возраста не убежать.

Привычным жестом прикладываю руку к груди и прислушиваюсь. Сердце бьётся часто и рвано. У меня так бывает, когда перенервничаю. Когда–нибудь оно совсем остановится, но я надеюсь, что это случится, как можно позже.

У меня серьезный порок сердца. И выносить малыша мне не под силу.

Поэтому я сейчас чувствую непередаваемое облегчение, не нужно решать сложную дилемму – убить ещё нерождённого ребёнка или оставить двух своих детей без матери.

Усаживаюсь на тот же диванчик, где рыдала час назад. С блаженной улыбкой ещё пару минут сижу, пялясь в стену. Чувствую, как стресс покидает моё тело и душу.

Представляю, как обрадуется Ник! Он так меня бережёт, так переживает.

Достаю телефон и набираю мужа.

Гудки идут бесконечно долго, но он сам не подходит. У него часто такое бывает – когда проходят встречи в переговорной с инвесторами, он не берёт с собой телефон, чтобы не отвлекаться.

– Я смотрю, у вас настроение улучшилось?

Обернувшись, вижу того же самого мужчину.

– Да, – отключаю вызов и прячу телефон в сумочку. – Это была ложная тревога.

– Такое бывает?

– Врач сказала, что на этой неделе у неё уже второй случай. Бракованная партия тестов на беременность. – С облегчением вздыхаю, до сих пор не веря в происходящее. – Бедные женщины. Ведь кто–то из них очень ждёт положительного результата.

Мужчина так и стоит, смотрит на меня с насмешливой улыбкой и почему–то я испытываю неловкость. Зачем я вообще ему это рассказываю?

И что ему надо вообще?

– Вы, наверное, врач? – спрашиваю из вежливости. – Работаете здесь?

– Нет, здесь работает моя жена, а я работаю в городской больнице.

– М... – понимающе мычу. На самом деле, не знаю, это хорошо или плохо, работать в городской клинике, а не в частной.

Но то, что он врач, как–то располагает. Меня распирает от горячего желания поделиться своим облегчением. Не дочери же звонить: «Алина, поздравь меня. Твоя мама не беременна».

– А вы... Вы тоже – гинеколог?

– Нет, кардиолог.

С интересом присматриваюсь к новому знакомому.

– Надо же, прямо знак свыше. – Улыбаюсь. – Я наблюдаюсь у Савельева, знаете такого?

Он сразу оживляется, в глазах – искорки.

– Савельев – отличный специалист. У вас что–то с сердцем?

– Аритмия, брадикардия... – смеясь машу рукой, – не буду вас напрягать своим букетом. Десять лет назад беременность далась мне очень тяжело. Врачи сказали, что третий ребёнок меня убьет, – развожу руками. – Так что понимаете, у меня были вески причины здесь рыдать.

– Зря, – пожимает плечами. – Не сомневайтесь, спасли бы и вас, и ребёнка. За десять лет столько нового появилось.

На секунду мелькает шальная мысль. А вдруг? Вдруг тест не ошибся, тогда можно было бы...

Кладу руки на плоский живот. Ловлю на себе хитрый взгляд мужчины и, смущаясь, встаю.

– Простите, я пойду. Муж заждался...

– Вы опять извиняетесь.

– Да, простите... Чёрт!

Окончательно путаюсь, взмахиваю ладонями и краснею, как школьница.

Он понимает, что засмущал меня. Опять улыбается уголком рта. У него то получается как–то по–доброму и очень мило. Достаёт из нагрудного кармана визитку и протягивает мне.

– Держите, надеюсь не пригодится. Но вдруг... Савельев всё–таки не оперирует. – Снова эта обаятельная улыбка.

– Спасибо, – сжимаю визитку, уголки покалывают ладонь. – Было очень приятно...

– Мне тоже.

Размашисто шагает по коридору. А мне почему–то дико интересно, кем здесь работает его жена.

Расжимаю ладонь и всматриваюсь в визитку.

Ярославцев Олег Игоревич. Врач-кардиолог, хирург.
Телефон. И ниже кривая линия кардиограммы - единственное украшение.

Пока иду к выходу, читаю вывески на кабинетах, но Ярославцеву среди них не вижу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пробок нет, хотя в это время до дома добраться непросто. И в этом я вижу ещё один знак судьбы. Сегодня явно мой день! Я даже успеваю заехать в магазин и купить мясо и овощи.

Ник ругает меня за то, что я не пользуюсь доставкой, не хочет, чтобы я таскала тяжёлые сумки. А я не могу покупать продукты по картинке. Ну это же мясо всё–таки... Его видеть нужно. Да и овощей могут набросать мятых или гнилых. Лучше я сама, мне это не сложно.

Пока муж на работе, а Ромка в школе, я успею приготовить вкусный ужин. Алина живёт отдельно – снимает квартиру. Она сама так решила – хочет привыкнуть ко взрослой жизни. Можно и её позвать, отощает на своих студенческих дошираках.

В недоумении вращаю ключом в замочной скважине – дверь открыта. Утро было такое суматошное и нервное, неудивительно, что забыли.

У нас хороший коттеджный поселок, охраняемый, везде камеры. Так что это не страшно, мы и спим часто с открытой дверью.

Ник для нас купил большой и хороший дом. Сделал ремонт, я заказала мебель. В наших хоромах красота неописуемая. Свободно, просторно, стильно... Первую половину жизни мы с Ником поскитались по съемным углам, так приятно, что теперь можно расслабиться и просто жить.

Сбросив кроссовки, тащу пакеты на кухню. Долго разбираю сумки, шуршу и хлопаю холодильником.

Вспомнив, что не помыла руки, иду в ванную. И только сейчас замечаю в прихожей аккуратные бежевые сапожки с опушкой.

Алина у нас?

–– Алька, кричу во всё горло. – Где ты? Я дома!

Угу, в нашем теремке, разве докричишься. Из ванной доносится шум воды.

– Алька, пусти руки помыть.

Какое–то время стою под дверью, прислушиваясь. Сквозь шум воды доносится женский смех и мужское довольное урчание.

По позвоночнику словно ползёт ледяная змея. Противная, липкая... Привычным жестом прикладываю руку к груди. Сердце ухает медленно и гулко, замирает, а потом частит от волнения.

– Алька, ты там с кем? – Тихонько скребусь ногтем.

Довольный женский смех рассыпается колокольчиком. И снова мужское бу–бу–бу.

Сердце колотится уже не в груди, а в висках.

Моргаю, а перед глазами плывёт мутное марево. Кончики пальцев немеют. Трясу головой, чтобы прийти в себя и дёргаю ручку двери.

Первое, что я вижу – растёкшаяся о стеклянную перегородку душевой грудь, запрокинутое женское лицо и открывшийся в порыве страсти рот.

Не Алина, да я и так уже это знаю.

Ватные ноги не держат меня, и я медленно сползаю спиной по косяку двери, не в силах отвести взгляд.

Ник намотав на кулак тёмные волосы, вгоняет себя в незнакомую женщину грубо и резко, заставляя её изгибаться и елозить грудью по стеклу. Лицо запрокинуто, глаза закрыты, на губах – оскал, который я никогда не видела.

Душ беззвучно хлещет по его плечам, отскакивая крупными каплями. Шум в ушах заглушает все звуки.

Чуть приподнимаюсь, хочу сказать им, чтобы остановились. Кричу, но вместо звука из горла вырывается только хрип.

Сердце вдруг становится тяжёлым, как булыжник, и меня опять тянет вниз.

Это какой–то жуткий страшный сон. Снова пытаюсь встать, и мир обрушивается на меня, потолок наклонившись, врезается в стену. Руки сами цепляются за косяк, но пальцы скользят, не держат.

Ник, почему–то уже в белом полотенце вокруг бёдер, подхватывает меня и куда–то тащит.

Иногда, как будто сквозь помехи в радио, проскакивают какие–то звуки – женский визг, шум воды, грохот стекла.

Поднимаю свою руку и с удивлением смотрю, как по пальцам стекает красная струйка крови. Я что–то разбила?

– Настя, Настя! – меня легонько кто–то хлещет по щекам. Полоска света режет, как ножом, по глазам.

Пытаюсь фокусироваться на лице мужа, которое всё время куда–то уплывает. За его плечом мелькает незнакомая темноволосая женщина. Голая и противная.

Не хочу на неё смотреть и снова прикрываю глаза.

– Настя, чёрт возьми! – орёт Ник, и бьет меня по щеке уже серьезно. – Очнись уже. Какого хрена ты приперлась? Я же тебя на аборт отправил!

В сердце впиваются острые ногти, рвут его на части. И мир рассыпается.

– Анастасия Юрьевна... Настя... – кто зовёт меня из чёрной тьмы, разрываемой пиканьем приборов.

Не хочу возвращаться, потому что помню, что снаружи меня ждёт что–то страшное.

Мычу, отворачиваясь.

– Настя, пора вставать. – Нараспев тянет мягкий голос. - Нас ждут великие дела.

Улыбаюсь.

Меня с такими словами будила мама. Ждали меня, обычно, не великие дела, а школьный ранец и бутерброд с маслом. Но всё равно приятно.

Неохотно приоткрываю глаза. С недоумением разглядываю пухлое морщинистое лицо и седые кудряшки, выбившиеся из-под шапочки.

- Ну вот, очнулась... – медсестра деловито поправляет мне подушечку, и бросает взгляд на трубки капельниц. – Сейчас врача позову. – Затем склоняется и доверительно шепчет. – Ты не волнуйся, хорошо всё прошло. В золотые руки попала, повезло...

Она торопится к двери, шаркая стоптанными шлепанцами, а я в недоумении озираюсь. Я в больнице?

Я помню, что произошло. Только смазано и равно. И думать об этом мне не хочется.

В палате светло, за окном или раннее утро или пасмурный день. Остро пахнет антисептиками и почему-то кремом. Наверное, от сиделки...

Хочется приподняться на локте, но правую руку воткнут катетер.

А левая… Болит. И почему-то привязана к кровати. А под ключицей – тупая тяжесть, будто под кожу зашили камень.

Аккуратно зубами пытаюсь оттянуть простынь, что там у меня?

– Там кардиостимулятор.

У дверей стоит высокий мужчина. Его плохо видно в тёмном коридоре. Только белый халат выделяется ярким пятном.

Щелкает выключателем, и яркий электрический свет заливает комнату.

- Кардиостимулятор хороший, новый. Последний модели. - Подходит ближе и внимательно всматривается в показатели монитора. – Как же вы так, Анастасия Юрьевна? Я вам визитку давал на всякий случай. А не для того, чтобы вы ко мне приехали на карете в отделение тем же вечером.

Переводит взгляд на меня. Взгляд холодный, с прищуром. Узнаю его и вспыхиваю до корней волос.

Тот самый.

Ярославцев!

У меня тонкая кожа, и я краснею по любому поводу. Даже загар не спасает – мой недостаток не скрыть. И вот сейчас лицо покалывает иголочками и я, наверное, становлюсь ещё более пунцовой от того, что он это видит. Замкнутый круг.

- В карете? – лепечу невнятно.

- Да, в карете скорой помощи. Спасибо вашему мужу, быстро сообразил.

При упоминании Ника внутри всё сжимается, а я привычно вслушиваюсь в свои ощущения. Мне кажется, что где-то внутри меня с тихим щелчком включается приборчик и я раздаётся гудение.

Точно, кажется...

Сердце бьется ровно и чётко.

- Как самочувствие сейчас?

- Не знаю... Странное. А что произошло? Олег...

- Олег Игоревич, - присаживается рядом и кликнув ручкой, записывает какие-то цифры с экрана. – Сознание потеряли из-за блокады. Пришлось действовать быстро, но сейчас самое опасное позади. Если будете вести себя хорошо, левую руку отвязываем. Её пока не поднимать.

Киваю.

- Вот и умница...

У него это «умница» так хорошо получается, что прямо испытываю гордость от того, что обещала всего лишь не дергаться.

Отложив ручку и блокнот, развязывает мою руку. Надолго задерживает её в ладони. Мне кажется дольше, чем того требует врачебная этика. Я уже готова вновь покраснеть, как он равнодушно замечает.

- Руки у вас холодные. Ничего, после наркоза такое может быть.

Равнодушно опускает мою ладонь на кушетку, и я от досады на себя чуть не прикусываю губу. Больно надо ему меня за руки хватать.

Я же не принцесса, еле живая женщина за сорок.

- Кстати, синяки на шее у вас откуда? – Задаёт неожиданный вопрос.

- Эм... – Мнусь. - Так... На массаже была.

Наверное, теперь я бледнею, потому что Ярославцев отводит глаза и издаёт странный гортанный звук.

- Операция прошла успешно. – Сообщает в стену. – Но, знаете, Анастасия Юрьевна... Я очень ответственно подхожу к своей работе. И мне не хотелось бы, чтобы... – Хмыкает. - Неловкий массаж, повлиял на её результаты. Особенно, когда вернётесь домой.

- Я буду осторожной.

Говорю ему это, а у самой при мысли о возвращении солнечное сплетение сводит судорогой. Ноет, зараза так, что я и пошевелиться не смогла бы, даже если и захотела. Я эту душевую кабину видеть не хочу! И Ника тоже!

- Ваш муж переживает очень, под дверями круги наматывает. На минуту могу разрешить ему зайти.

- Не надо! – выдыхаю хрипло. Наверное, слишком поспешно.

- Понимаю. – Глаза Олега Игоревича темнеют. - Я навещу вас через...

Поднимает к глазам руку с часами, но не успевает договорить.

За дверью – глухой удар кулаком в стену, сдавленное: "Чёрт, сколько можно!"

В приоткрытой щели двери мелькает лицо - бледное, с тёмными кругами под глазами. И Ник медленно переступает порог.

– Настя... – голос у него хриплый, словно он не спал всю ночь.

А у меня в груди гудит ровно и зло, словно шершень расправляет крылья.

Олег Игоревич делает шаг вперёд, перекрывая ему дорогу.

– Она отдыхает!

Но Ник, увидев меня, бросается к кровати. С размаху падает на колени хватает ладонь и начинает горько, по-бабьи причитать в мои пальцы.

- Настя, Настя... Прости! Умоляю тебя, прости!

- Не трогайте пациентку! – Рявкает Олег Игоревич, и его голос громом разносится по палате. И повторяет чуть тише. – Не смейте прикасаться к женщине.

– Не трогайте пациентку! – Рявкает Олег Игоревич, и его голос громом разносится по палате. И повторяет чуть тише. – Не смейте прикасаться к женщине.

Ник смотрит на него с таким удивлением, будто у него нагло потребовали не прикасаться к его законной собственности. К машине, например.

К только что оплаченным на кассе трусам или колбасе...

Отпустив меня встаёт, одергивает полы мятого пиджака. С хрустом резко ведёт подбородком. Вижу, что на взводе.

– Я её муж, – брызгая слюнями, тычет пальцем в бейдж врача. – Законный! По какому праву...

Ярославцев смахивает его палец, как надоевшую муху. Деловито засовывает руки в карманы халата.

– Я терпел ваши истерики в коридоре. Но сейчас вы в палате больной, которая не хочет вас видеть. Уходите.

Его голос звучит глухо, но от этого не менее угрожающе.

– Меня не хочет? – взвивается Ник.

Поворачивается ко мне, глаза круглые, как блюдца. Словно не ожидал от меня такой подлости.

– Насть, ты чо?

Снова бросается ко мне, на этот раз садится на кровать и меня ощутимо встряхивает. Левое плечо отдаётся болью. Невольно морщусь и издаю слабый стон.

Ярославцев делает шаг вперед, одним отточенным движением выбрасывает руку вперед. Пальцы клещами впиваются в шею Ника.

– На выход, пошёл...

Тот хрипит, бешено вращая глазами.

– Не нравится, да? – ворчит Ярославцев, поднимая его с моей кровати. Не отпуская захвата, ловко выкручивает ему руку за спину и ведет к двери. – Другим тоже не нравится. Синяки остаются!

– Не надо, – с удивлением слышу свой тихий голос. Это я сейчас пищу еле слышно? – Олег Игоревич не надо...

Врач останавливается, смотрит на меня в молчаливом недоумении.

– Пусть останется, на пару минут. Он переживает за меня...

Я не терплю насилие в любом виде. А Ник, всё–таки муж, отец моих детей. За годы брака я привыкла любую боль делить пополам, и сейчас мне кажется, это я хриплю, а не он. К тому же я знаю своего мужа, он так просто не уйдет. И врачу потом достанется, нажалуется начальству, обвинит в рукоприкладстве. Зачем лишние проблемы?

Ярославцев отпускает Ника, брезгливо отряхивает ладонь одну о другую. Тот отшатывается, вжимается в стену и зло пыхтит, потирая горло.

– Всё хорошо будет, – вяло улыбаюсь врачу.

– Я за дверью, если что. – Ярославцев выходит, одарив на прощание Ника таким взглядом, что тот издаёт несуразный всхлип.

Дверь хлопает, и муж тут же снова оказывается у моей койки.

– Настя, прости... Сто раз прости. Бес попутал. Я не хотел!

– Если ты об этом, Ник, то не стоит... Это выглядит жалко.

– Прости, Настюша... Ты уехала в больницу... Ну это... На аборт. Я с горя напился. В баре сам не понял, как шмара какая–то прицепилась. Настя, я даже имени её не знаю.

Молчу, уставившись взглядом в потолок.

– Ты пойми меня, у меня же тоже горе! Это же и мой ребёнок... Был.

– Нет никакого ребёнка. И не было, – шепчу онемевшими губами.

– Ну, вот видишь, как хорошо. – Прижимается к моей руке губами. – У нас с тобой и так двое чудесных детей. – И с неожиданным сочувствием интересуется. – Больно тебе?

Молча опускаю глаза.

Да, больно. Но это ничто по сравнению с той болью, которую я испытала от его предательства.

Внутри меня что–то треснуло, раскололось пополам. И это не сердце, это что–то другое. Живое, нежное. Душа, может быть?

– И нет ведь худа без добра правда? – хрипит севшим голосом. – Если бы не этот случай, ещё неизвестно, как оно было бы...

От изумления я не верю своим ушам. О чем он?

– Если бы не это недоразумение, у тебя бы блокады сердца случилась. Кардиостимулятор бы не поставили. Ты теперь жить будешь, Настя. Хорошо жить!

Он улыбается, а мне жаль, что левой рукой нельзя шевелить. А в правой – катетер.

Может катетером его по лицу?

– Если бы не это, он бы мне не понадобился... – шиплю. – Жила бы, как и раньше. Хорошо жила.

– Господи, я как ни подумаю, о том, что чуть тебя не убил, у меня прямо... – будто не слышит меня. – У самого сердце щемит. Если бы они тебе самый лучший приборчик не нашли, клянусь, зубами бы его вырвал из чьей–то груди.

Меня потряхивает, когда представляю эту картину.

– Шучу, шучу... – успокаивающе бормочет. – Я за тебя на все готов. У нас же дети, семья.

– Нет семьи, – глухо мычу, уставившись в потолок.

Странно, но с кардиостимултором я себя чувствую ровнее. Жестче. Наверное, ещё вчера, я бы плакала, переживала. А сейчас, будто поддержку чувствую.

– Как это нет семьи? Настя, ты выйдешь, я тебя в отпуск свожу. Хочешь в отпуск? Выбирай отель, курорт...

Стоило попасть в больницу, чтобы получить такое предложение. Я о совместном отпуске умоляла уже лет пять. То дела, то болезни, то денег нет, то проблемы наступают...

– Ей нельзя сейчас в отпуск. – возмущённый олос от дверей. – Восстановление нужно!

– Опять ты... – огрызается Ник. – С женой поговорить нельзя.

– Две минуты прошло.

Ник поправляет на плечах спадающий халатик, понуро тащится к двери.

На прощанье смотрит так, что если бы не моторчик в груди, я рисковала бы получить очередной приступ.

Бровки приподняты, глазки трогательно блестят. На фотографиях ми–ми–мишных котят, и то таких не видела.

– Я жду тебя дома, малыш... – с этими словами прикрывает дверь.

Олег
– Папа, я уж думал, ты никогда не придёшь!

Сын бросается ко мне и крепко обхватывает за талию.

– Ну, малыш... Ты что! Куда я денусь от тебя. – Ерошу светлую макушку. Добавляю, подумав. – И от мамы тоже.

Мне кажется, Ярик всегда знает, когда я приду. Чёрт его знает откуда?

На окне, наверное, сидит.

– Поиграешь со мной в танчики?

– В настоящие или на приставке? – расстегиваю молнию куртки, выкручиваюсь из неё и с трудом дотягиваюсь до вешалки. Это тяжело сделать, когда ты стреножен пятилеткой.

– В настоящие, конечно... Хотя не важно. В любые! — Ярик подпрыгивает от нетерпения.

– Сейчас, Яр, руки только вымою и переоденусь. – Вытягиваю шею. – Покушать у нас есть что-нибудь? Голоден, как волк...

– А папа у нас ни в какие танчики играть не будет, – Инна выплывает из кухни при полном параде. Рыжие локоны уложены волнами, обтягивающее черное платье открывает стройные ноги. – Он после работы. Устал очень, так ведь?

Фраза, вроде бы и правильная. Но сказана таким ядовитым тоном, что отравиться можно.

– Поиграю, поиграю... – Легонько подталкиваю сына в спину. – Сейчас переоденусь и поиграем.

Ярик с радостным воплем уносится по коридору, а я под ледяным взглядом Инна иду на кухню. Она семенит следом.

– Олег, ты же обещал пораньше. Меня уже заждались все.

– Человеческие жизни важнее, чем день рождения Светки. – Отвечаю устало.

Как я и ожидал, на кухне – шаром покати.

– Не Светки, а Раечки. Ты совсем не интересуешься моей жизнью! – Инна повышает децибелы.

– Всё, я дома, можешь идти.

Я так устал! Нет, не от пациентов. От этого морального ежедневного дрюканья по поводу и без. Я понимаю, что уделаю недостаточно внимания семье. Но в последнее время ловлю себя на мысли, что все чаще думаю о том, что только на работе чувствую себя нужным.

И, если бы не сын, наверное, ночевал бы в ординаторской на диванчике.

На дверце холодильника – расписание "развивающих занятий" Ярика, составленное Инной. Ни одного свободного окошка.

Зато внутри – пусто. Только банка с оливками и йогурт с истёкшим сроком годности.

– Ты Ярика кормила? – захлопываю дверцу и иду к плите. Инна идёт следом, как вамир - за жертвой.

– Ребёнок в пять лет должен питаться родительским теплом и вниманием. Должен купаться в нём...

– Про белки, жиры и углеводы, как педиатр, думаю, ты в курсе. Рассказывать не надо? Поднимаю кастрюлю с крышки и смотрю на тоскливые полузасохшие макароны.

– Не надо говорить мне о том, что я плохая мать! – Высказывает мне высокомерно. – У тебя очередной «сложный случай», а я, как загнанная белка, кручусь в колесе. Мне не до кулинарных изысков. – Подумав, добавляет. – Наверное, он у мамы поел.

То есть она не знает, ел её сын или нет? Сейчас свалит, теще позвоню, выясню.

– Слушай, я нормально зарабатываю. Можем нанять няню. Или хотя бы домработницу. Чтобы не гадать, ел ребёнок или нет, — не повышаю голос, просто сообщаю.

– Какая няня? Блин, Олег! – заводится Инна. – Ты жрать хочешь, а прикрываешься заботой о ребёнке – у тебя в больнице столовая есть. Не вижу проблемы – ты ешь на работе, Ярик – у бабушки. Все счастливы и сыты. И вообще, тебе тут жить осталось месяц от силы. разведемся, я уж разберусь. И горничную найму, и няню... С твоих алиментов.

– Не ори ты, – не выдержав, рявкаю. – Я хочу Ярику нормально эту новость преподнести. Не хочу, чтобы он узнал вот так вот... Из–за перепалки по поводу отсутствию нормальной жрачки дома.

– Ты и выражаешься, как... – поджимает губы, пытаясь подобрать нужные слова. – Как мужлан какой–то.

Я начинаю заводиться. Включаю воду и склоняюсь над мойкой. Вода расплёскивается и шумит. Стараюсь взять себя в руки.

– Инна, тебя подруги ждут, – выдыхаю. – Иди!

Только кажется, жена чувствует в этом очередной укор. Заводится с полуоборота.

– И не надо меня упрекать! – Взизгивает. – Я устала одна растить ребёнка! У меня на работе сопливые дети. Прихожу домой – здесь тоже дети... Меня уже клинит, понимаешь? Я просто хочу немного отдохнуть.

Чуть поворачиваю голову – там рисунок Ярика на стене. Инна, я и он – все с огромными красными руками и улыбками на лицах.

– Вот и отдыхай. – Выключаю воду и поворачиваюсь к ней. – Инна, я не мог прийти раньше, понимаешь?

– Мы и разводимся из-за того, что ты постоянно «не можешь». Ты не смог быть на юбилее моей мамы...

– У меня в тот день пациент чуть не умер, мужчина, 83 года...

– Ему уже пора на тот свет, мог и не спасать! А моя мама чудом пережила такое унижение!

Не выдержав, встряхиваю её за плечи.

– Ты сама врач! Как ты такое говорить можешь?

– Я могу и дальше перечислять... – Инна яростно сверкает глазами. – Ты дежурил в нашу годовщину, тебя из отпуска вырвали на неделю раньше, и я потом осталась одна с Яриком на море...

– Не в питомнике диких тигров ведь, Инна! Не на льдине в Арктике! На море! Что страшного произошло?

– У тебя всегда работа на первом месте... Но ничего! – презрительно щурится. – После развода всё изменится. Если кто–то «умирает» в среду или пятницу — извини, папаша. У тебя — танчики.

Она выходит с кухни, громко хлопнув дверью.

Слышу, как она щебечет с Яриком – прощается и просит быть хорошим мальчиком. Потом каблуки щелкают по полу, щелчок замка входной двери и тишина.

– Пап, ну ты что, скоро? – доносится из комнаты. А затем громкое «пиу–пиу», танки пошли в атаку.

– Иду сын, – откликаюсь.

На кухне приторно пахнет духами Инны. Подхожу к окну и дёргаю створку, хочется вдохнуть свежего воздуха.

На стекле моё отражение — лицо мужчины, который умеет спасать жизни. И ни черта не понимает, как спасти свою.

И ещё одна жизнь не даёт мне покоя. Эта пациентка. Богданова.

Не понимаю, спас я её или проклял. Хотя...

Если бы сейчас всё повторилось, я бы поступил точно также. Потому что выбора у меня не было. Буду верить, что обойдётся.
Дорогие мои, приглашаю вас в историю, где тоже живут взрослые герои и острые эмоции: 

Я боролась с болезнью мужа целый год, спасая его от смерти и инвалидности, а он отплатил мне изменой. Я не простила, и теперь мне придётся бороться за себя. И я не собираюсь проигрывать, я буду счастлива.

💔 Измена и развод

🌹 Сильная героиня

💕 Настоящий мужчина

Алина влетает в палату с такой скоростью, что задевает стул, который с грохотом падает. Она наклоняется, чтобы поднять его, и врезается коленом в медицинский столик.

Ойкает и, прихрамывая, продолжает двигаться ко мне.

– Мама, ты жива? Господи! – касается ладонью моего лба. – Я так испугалась...

– Жива, жива... – Приподнимаюсь на подушках и улыбаюсь дочке. – Я тебя ещё вчера ждала...

– Не могла, прости. Как узнала, сразу прилетела.

– Прилетела? – Приподнимаю бровь. – Откуда?

– Не важно... – Отводит глаза. – Я потом тебе всё-всё расскажу, хорошо?

– Прижимается ко мне щекой, и её рыжие волосы пахнут солёным ветром. – Мамочка моя, любимая! Чуть с ума не сошла от волнения.

Поглаживаю её плечо, и в груди разливается тепло. Даже предательство Ника сейчас кажется мелочью.

Бог с ним! Я готова простить всё, только за то, что он подарил мне эту бешеную, непослушную, чудесную девочку.

Алинка – не такая выстраданная, как Ромка – вот вторую беременность я даже вспоминать не хочу.

Алину Ник называл «залётной», она у нас получилась случайно. Мы тогда детей не планировали, Никита всё обещал, что на ноги встанем, жильём обзаведёмся, и дети тогда уже пойдут.

Возможно, если бы Алина не появилась, я бы никогда больше и не родила.

– Как всё произошло? Как ты умудрилась? Сердце остановилось совсем, да? Кардиостимулятор поставили? Точно хороший? Самый лучший надо!

Она тараторит, а я не знаю, на какой из вопросов первым отвечать.
Одно понимаю – об истинной причине моего «приступа» Ник умолчал. Его идеальная биография не должна быть запятнана такой пошлостью, как измена в душевой.

Алинка у меня бойкая. И спонтанная. И проблем с ней было – хоть отбавляй.
В пять лет разбила нос мальчишке во дворе. В семь – сломала руку, прыгнув с гаража. В день своего рождения пришла с прогулки покусанная дворнягой, которую пыталась «дрессировать».

Вместо торта с десятью свечками получила сорок уколов в живот. Кажется, именно тогда Ник сказал, что ему нужен «нормальный» ребёнок.

Дочка не оправдала его ожиданий. Во-первых, девочка. Во-вторых, какая-то неформатная. Наверное, только золотая медалистка и чемпионка Европы могла удовлетворить все его амбиции.

И профессию Алина выбрала неправильную, по его мнению – ветеринара. Непрестижно и неденежно.

Нику обязательно нужно было гордиться кем-то! Вот сейчас, когда под ключицу мне вшили кусок металла, всё видится по-другому. Сердце бьётся по-новому – без дрожи, без паники. Только холодный, расчётливый ритм. Это не просто прибор, это моя броня.

То, что я раньше принимала за желание иметь большую семью, теперь кажется эгоизмом – ему нужен был мальчик-продолжатель, кукла для демонстрации.
А тогда, двенадцать лет назад, Ник замучил меня. Высчитывал овуляцию, таскал по врачам. Уже тогда было понятно, что вторые роды мне дадутся сложно, но он настаивал. А я млела от того, какой у меня чудесный чадолюбивый муж.

Ромка родился слабеньким, недоношенным, требовал много внимания. И Алинка мне помогала – сердце уже тогда стало сдавать. А вот отец, который так мечтал о сыне, был слишком занят.

Сказать ей правду или нет?
Выдыхаю. Всё равно она узнает рано или поздно.

– Доченька... – Глаза начинают предательски щипать. – Мне нужно тебе кое-что сказать про отца.

И я выкладываю всё. Про душевую. Про ту женщину. Про то, как разбилось моё сердце.

Алина застывает. Сначала краснеет, потом бледнеет, потом её лицо становится каменным.

– Этот... этот... – Она ищет слово похуже, но даже её богатый лексикон даёт сбой. – Я так и знала! – Вскакивает, начинает метаться по палате. – Он всегда с тобой обращался, как... Не ставил ни во что, а ты терпела!

– Алин, – перебиваю её, стараясь говорить спокойно. – Он останется твоим отцом. Это не изменит его любви к тебе.

Дочь замирает. Потом медленно поворачивается, и в её глазах – такая взрослая, выстраданная боль, что у меня сжимается горло.

– Мам, ты что, совсем слепая? – Она говорит тихо, но каждое слово режет кинжалом. – Он никого не любит. Ни меня, ни тебя, ни даже своего драгоценного Ромку. Он любит только себя.

– Не надо, – говорю тихо. – Он же твой...

– Мам... – Взгляд у неё становится взрослым – не моя буйная девчонка, а сильная женщина. – Давно надо было развестись. Я всегда боялась, что он тебя убьёт как-нибудь. И ведь чуть не убил! Зря ты тянула...

Слово «развод» сказано. Пусть не мной, а моей дочерью. Но сказано.

Я не отвечаю сразу. Просто сижу и молчу. Я думала, что, сохраняя брак, прогибаясь под мужа, спасаю семью. Ведь детям нужен отец. А был ли он у них?

Плечи опускаются, расслабляясь. Будто с них снимают тяжёлый груз. И я чувствую, как что-то внутри отмирает – спокойно, почти без боли. Я принимаю сейчас важное решение...

– Ромка приходил к тебе? – Алина вглядывается в меня внимательно. – Ему тоже расскажи, пусть знает!

– Нет, – отвечаю, глядя в одну точку. – Только по телефону с ним разговаривала. Он в школе...

Я не успеваю закончить.

Дверь распахивается – на пороге Ник. В белом халате, с цветами и апельсинами. Весь правильный, чистенький. Начищенный, как медный пятак.

Алина фыркает и встаёт.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Куда собралась? – Ник хватает Алинку за локоть, останавливая. – Даже не поздороваешься?

– Привет, – послушно кивает и тут же продолжает ехидно. – И пока.

Ник с недоумением смотрит на дочь.

– Что– то не так?

– Домой пора. Душевую кабину хочу вымыть. – отстранившись смотрит на него, прищурившись. – Хотя... – Хмурится. – Ты же у меня в гостях и не был. И так чистая...

Встряхнув рыжими волосами, выходит. На ходу бросает:

– Пока, мам. Я ещё заскочу...

Дверь за Алинкой закрывается. А лицо Ника приобретает такое выражение, будто ему в глотку запихнули лимон.

– Ясно, – швыряет пакет с апельсинами в угол, и они яркими мячиками раскатываются по палате. – Донесла уже?

Слегка приподнимаюсь на локтях и, кряхтя, усаживаюсь поудобнее.

– Она взрослая девочка, не вижу смысла скрывать.

– На, это тебе. – Хрипит, бросает мне на ноги букет из роз. – Порадовать тебя хотел...

– Спасибо, – шепчу еле слышно. – Мне очень приятно.

– Унижать меня тебе приятно.

Проходит к столику, где стоит мой нехитрый полдник, недавно принесённый медсестрой. Булочка, прикрытая салфеткой, творожок и остывший чай. Осматривает всё это хозяйство и, подняв кружку, принюхивается. Делает небольшой глоток и морщится.

– Дрянь, какая!

Молча наблюдаю. Я знаю, что Ник быстро заводится, и в такие моменты его лучше не провоцировать.

– Приятно тебе меня унижать! – повторяет с нажимом, пальцы, сцепившиеся вокруг моей кружки, белеют от напряжения. – Перед детьми... Пожалела бы дочь!

– Ник, – говорю мягко. – Она всё равно бы узнала причину, по которой мы с тобой разводимся...

– О чём ты говоришь?

Он смотрит в окно, и я вижу только четко очерченный профиль. Резко очерченные ноздри раздуваются, будто принюхивается.

– Ты же не будешь отрицать, что развод в нашем случае...

Он зажимает ладонью глаза, вздыхает. Звук долгий, раздражённый, будто не может поверить в мою непроходимую тупость.

– Насть, я извинился. Я тысячу раз готов сказать, что был неправ. Это роковое стечение многих обстоятельств... – сообщает ровным и тоном, будто читает инструкцию к кофеварке. – Ты вернёшься домой, и мы продолжим жить, как прежде.

– Ник, я не могу вернуться туда.

Он медленно поворачивается ко мне. Нет, Ник не огромный качок. Но жилистый, жёсткий и цепкий.

Сейчас, когда он смотрит на меня не мигая, его лицо с грубыми чертами лица и злыми чёрными глазами пугает меня до мелкой дрожи. Похож на добермана!

Он стискивает зубы. В напряжённом ожидании облизываю губы.

– Я не вернусь. – Шепчу одними губами.

Секунда. Кружка с остатками чая врезается в стену над моей головой, меня накрывает осколками и каплями. Плечи дёргаются в испуганном всхлипе. Закрываю лицо руками и в слабом бессилии пытаюсь забиться в угол мокрой кровати.

– Нет, ты вернёшься!

Сердце сжимается. В мой моторчик будто отверткой тычут, и там что– то коротит.

Мне это кажется, понимаю. Но как объяснить острую боль за грудиной и кислый комок в горле, который не позволяет нормально сделать вдох.

Я не вижу его, ладони плотно прижаты к глазам. Но слышу, как он присаживается на корточки перед кроватью.

– Посмотри на меня!

Испуганно трясу головой. Нет, я не хочу его видеть. Не могу...

Слишком близко. Слишком давит. Тело будто помнит, что нельзя перечить, нельзя дергаться, нельзя даже резко моргнуть. Каждый мускул знает это. Как выдрессированная собака, улавливаю даже тон его дыхания, и вся скукоживаюсь внутри.

Всхрапнув, Ник с усилием отводит мои руки.

– Не надо... – Всхлипываю жалким клёкотом и выставляю ладони перед собой, защищаясь. По лицу текут остатки чая, смешиваясь со слезами.

– Ты что, малыш... – Перехватив напряжённую ладонь, прикладывает её к губам, не сводя с меня горящего взгляда. – У нас же семья, сын, дочь, бизнес...

– Алина большая, Ромка поймёт... – хриплю еле слышно.

– Ни хрена не поймёт Ромка. – Шепчет ласково, но глаза – тёмные омуты. Я смотрю в них, как заворожённая злым духом. – Ты вернёшься, и всё будет, как раньше. Ты поняла меня?

Закусив губу, машу головой, сопротивляясь.

– Нет...

Но он будто не слышит.

– И все будет хорошо. Ты пойдёшь на работу, всё будет, как и раньше. Без тебя и дома, и в твоём бизнесе – никак...

– Это мой бизнес, – слабо шиплю. – Ты сам говорил.

– Нет, дорогая. Он в клининг мои деньги вложены. И квартира, насколько ты помнишь – моя. И Ромка не останется... Он – мой наследник, приемник... Я не хочу, чтобы его воспитывала слабая истеричная... – замолкает подбирая слова, в этот раз, видимо решает обойтись без лишних унизительных грубостей. – ...Женщина. У тебя больное сердце, тебе негде будет жить, у тебя нет своего дела.

– Не продолжай!

– К тому же тебе нужен уход, спокойная семейная обстановка и любящие люди рядом.

Он говорит со мной, как с безвольной дурочкой. Будто ничего не было.

Грустно смотрю на кровать в мокрых коричневых пятнах.

– Я не хочу, – выдаю последний жалобный писк.

– У тебя нет другого выхода, малыш.

Я хочу сказать «нет». Но горло снова сдавливает. В теле — ватность. Не страх, а какая– то холодная пустота. Я больше не верю, что могу изменить что– то словами. Ни он, ни я — мы не слышим друг друга. Он говорит, словно выносит приговор. А я живу под этим приговором уже много лет.

И сил нет... Даже сейчас.

Встаёт и идёт к двери. Останавливается и смотрит на меня через плечо.

– У тебя до выписки есть время подумать над своим поведением. И пока, угощайся. – Уголок губ слегка приподнимается. – Хорошие, мадагаскарские...

Ногой пинает ко мне апельсин, и он катится ярким пятном по серому больничному полу. Закатывается под кровать.

Я выше натягиваю простынь, мне хочется укутаться ей с головой.

– Я всё тебе сказал. И думаю, ты меня поняла...

Хлопает дверь, а я так и сижу, уставившись в одну точку. Жду, когда кардиостимулятор снова успокоит моё слабое, помятое сердце.

Сижу на кровати, пытаясь вывести мысли из сумбура. Приходит дрожь – следствие отходняка.

При Нике я была будто заморожена, контролировала эмоции, старалась молчать и не провоцировать. И вот...

И вот, вместо облегчения, которое я должна испытывать, моё ослабевшее тело начинает трясти.

Я ожидала, что всё будет непросто. Но мне до хотелось бы разойтись спокойно, без нервотрёпки.

Ромка!

Если Ник закрутит вокруг меня информационную войну, я не уверена, что сын захочет остаться со мной. Он же ребёнок. Ему легко навешать лапши на уши, сказать, что я больна и сама не осознаю насколько. Что меня надо беречь...

Ромка будет умолять меня оставить его с отцом из жалости. Мысли о том, что Ник способен наговорить про меня гадости или подкупить сына, я гоню прочь. Не может же он быть настолько гнилым и убогим.

Хотя... Больше нет той прежней беззаботной жизни, когда я была уверена в завтрашнем дне. Теперь мне и умирать страшно. Потому что Ромку придётся оставить не на любящего мужа, а на бешеного незнакомца.

Волнуясь, набираю сына. И когда он бодро отвечает, сердце сразу наполняется любовью. Чувствую, как меня возвращает к жизни.

— Как ты, Ром? Контрольную по английскому написал? Ту, к которой мы вместе готовились, а?
Хочу вызвать у него добрые воспоминания. Мы ведь учили эти дурацкие неправильные глаголы — смеялись до колик.

Но выходит неудачно.

— Мам, тебе, кроме учёбы, хоть что-то интересно?

— Эм... Всё интересно, — лихорадочно думаю, что бы спросить. — Ты что ел сегодня?

Прикусываю язык. Самый идиотский вопрос в мире! Как я только могла его задать?

— Мам, я нормально ем. Папа меня кормит. Мы еду заказываем.

Нервно перебираю пальцы, не зная, что ещё сказать. Он другой. Не мой мальчик. И я не могу понять, что с ним случилось.

Он сам опережает:

— Чем ты недовольна, мам? Зачем ты папу обижаешь? Он же всё для тебя делает. В больнице ночевал. Чуть с ума не сошёл от переживаний.

— В больнице?.. — переспрашиваю, растерянно. — А он рассказал тебе, что случилось?

— Так и так понятно, что случилось! — голос срывается. — Он тебя к врачу затащить не мог. Довела себя...

Прикусываю губу. Внутри воюют две части: обиженная женщина и мать, не желающая нанести ребёнку психологическую травму.

— Это папа тебе так сказал?

— Конечно он! Тебя вообще ничего не волнует, кроме моих оценок и еды. Как бабушка, честное слово. Ещё бы спросила, носил ли я шапку.

Он злится — и я понимаю его. Для меня он до сих пор тот самый мальчик с разбитыми коленками, которому я строила куличики в песочнице.

— Ром... Мы с твоим отцом... — делаю паузу. — В последнее время накопилось много противоречий.

— Это в голове твоей противоречия! — неожиданно кричит он. — Всё же нормально было! Ты понимаешь, что всё нам испортишь? И себе, и мне, и папе?

Слишком взрослые слова для ребенка.

— Ром, я соскучилась... — вырывается со всхлипом.

Только уже поздно. Он не слышит — ослеплённый обидой и подростковым гневом.

— Если вы разводитесь — я остаюсь с папой, слышишь?

— Может, навестишь меня? Я буду рада...

— Хоть не будет мучить меня глаголами и овсянкой...

Наверное, нужно время. Пусть остынет. Первый удар по моему ребёнку успел нанести Ник, не знаю когда... Может быть уже вчера подстраховался. Я сейчас могу только навредить нашим отношениям. Останусь для него той, кто портит ему жизнь.

— Прости, Ромка, у меня процедуры. Потом поговорим...

Горло сжимает спазм. Слова даются с трудом.
Главное, что у меня есть — мои дети.

Слёзы катятся по щекам. Даже сил вытереть их нет.

Телефон снова вибрирует. Я замираю. Может, это ромка? Одумался? Пожалел о своей горячности?

— Да, Ром! — поспешно отвечаю, стараясь не выдать голосом слёзы.

— Привет, Настюш, как ты? Я так переживаю! Все переживают.

Сердце сжимается.

— Всё в порядке, Наталья Владимировна, — говорю ровно, из последних сил. — Ещё три дня — и домой.

Главбух, весёлая и бойкая женщина, обычно поднимает всем настроение. Но не сегодня.

— Насть, прости, что беспокою, но Никита Романович не у тебя?

Смахиваю слезу.

— Не-е-ет... — тяну. — А что случилось?

— Моющие закончились. Завтра — объект. А я дозвониться не могу, платёж провести надо. Вот и думала...

Молчу, сжимая телефон до хруста пластика.
— Если он рядом, передай трубку, мне только платёж согласовать...

Плотно сжав губы, смотрю на розы, лежащие у меня на коленях. Скидываю их движением ноги. Но они цепляются колючками — как Ник.

— Или скажи, как с ним связаться. Я не могу без него. Сама знаешь...

«У тебя нет другого выхода, малыш...» — звучит в голове.

— Может, с вашего счёта оплатить, как всегда? Вы потом сочтётесь — по-семейному.

Розы падают на пол с глухим стуком.

— Нет, с моего не надо, — отвечаю, может, слишком резко. — Я девочкам позвоню. Пусть глянут на складе — вдруг что осталось.

— Поняла... — тянет. — Ну, дело ваше.

Сама виновата, что не имела доступа к бухгалтерии клининга. Считала: одна семья — общий бюджет. А Ник уверял, что не хочет меня грузить «лишними проблемами».
Иногда я сама делала срочные платежи. Потом он возмещал — если я напоминала.

Захожу в приложение банка. Конечно, поступлений нет. Денег — немного.
«У тебя нет другого выхода, малыш...»

Запуская пальцы в волосы, утыкаюсь лицом в колени. Мышеловка какая-то!

Вижу своё неприглядное будущее: ночую в подсобке ветеринарки у Алинки, а Ромка — чумазый, голодный, не может войти в ванную, потому что отец там с очередной пассией...

От этих мыслей меня прошибает потом.

Телефон снова вибрирует, но я не отвечаю. Боюсь — ни один кардиостимулятор не выдержит таких нагрузок.

— Почему сидите? А ну быстро ложитесь!

Поднимаю взгляд — передо мной Ярославцев. Даже не заметила, как он вошёл.

— Не понял! Вы домой не хотите? — смотрит на валяющиеся на полу цветы и раскатанные апельсины. — Совсем себя не бережёте!

Рявкает грозно, но всё равно я ему благодарна. Это забота. А сейчас даже эти крохи человечности мне приятны.

– Простите, Олег Игоревич, – торопливо утираю мокрые щёки. – Всё хорошо. Я так...

Он останавливает меня недовольным взглядом, а я почему-то испытываю облегчение. Наверное, все пациенты так себя ощущают рядом с врачами, которые спасли им жизнь? Я не знаю.

Но в его присутствии меня одновременно распирает благодарность и охватывает ощущение, будто с его появлением испаряются все мои неприятности.

Не спрашивает про беспорядок в палате, и за это я ему отдельно признательна. Что я могу сказать? По-бабски жаловаться на мужа?

Ярославцев медленно, будто опасаясь наступить на мины, обходит апельсины. Подходит ко мне.

Тащит к себе стул, который скрипит ножками по линолеуму, и я морщусь. Он тут же подхватывает его и ставит рядом беззвучно.

Привычным жестом сбрасывает с шеи фонендоскоп и вставляет в уши блестящие дужки.

– Давайте послушаемся...

Послушно опускаю простыню, и он погружает металлическую головку стетоскопа в вырез больничной ночнушки.

Металл – ледяной, а руки у него – сухие и тёплые. Вспыхиваю при мысли, что лежала перед ним на операционном столе. Голая.

Но он даже не смотрит на меня. Едва заметно шевелит губами. Передвигает этот чёртов кружочек влево-вправо, а я из-под ресниц поглядываю на него, и почему-то мне хочется, чтобы он слушал подольше.

От него спокойствием веет. Кажется, уйдёт – и опять всё навалится...

Ярославцев недовольно набрасывает стетоскоп обратно на шею.

– Я не отпущу вас!

– Что? – выныриваю из своих мыслей. Сначала даже кажется, что он говорит мне это не как врач...

– Вы не бережёте себя. И позаботиться о вас некому.

Суетливо поправляю ночнушку на груди.

– Ну почему же, есть...

– Вы здесь третий день, а вам до сих пор одежду не привезли. И посуда больничная. И апельсины вам нельзя, у вас аллергия...

Открываю рот, чтобы уточнить, откуда у него такие сведения, но быстро соображаю. Конечно, у него в руках моя больничная карта.

Только странно, что мой врач знает обо мне больше, чем мой муж.

Мелькает шальная мысль: за последний год голой меня видел только он. А может, и дольше.

Ник «развратные игрища» не приветствовал. Быстро под одеялом – и спать... Утром же дел много, вставать рано.

Тем удивительнее, что душевые кабины его так возбуждают.

Снова подкатывает обида к горлу – за себя, за свою женственность. Поджимаю губы, чтоб не разреветься.

– Анастасия, так нельзя, понимаете? Я вам кардиостимулятор поставил не для того, чтобы вы своё сердце опять гробили.

Олег Игоревич накрывает мою ладонь рукой. Пальцы у него красивые, длинные – такие и должны быть у хирурга. Так и хочется смотреть, не отрываясь.

Помолчав, добавляет:

– Или позволяли другим его гробить.

– Я не позволяю, – ловлю его недовольный взгляд, снова туплю и бормочу. – Извините.

– Да хватит вам извиняться уже! – он чуть не взрывается. – Ну что это такое? Вы же нежная, красивая, привлекательная женщина. Настоящая королева! Ну что это за расшаркивания постоянные? Не надо!

– Не буду, – покорно улыбаюсь и поправляю за ухо выбившуюся прядь.

Мне тяжело ему противостоять, и приятно, что для кого-то я королева.

Телефон снова дрожит, и я раздражённо вздыхаю. Даже в эти редкие мгновения женского счастья кто-то смеет вмешиваться.

– Вам сил нужно набираться, отдыхать. Кардиостимулятор – не панацея, просто помощь для вашего сердца. К тому же каждый организм индивидуален, ещё не известно, как ваш отнесётся к такому «костылику». И если вы и дальше будете себя добивать, то нам придётся встречаться с вами на регулярной основе...

Он говорит, я одним ухом слушаю и думаю о том, что повезло же какой-то женщине.

Явно не обижает, и любовниц в ванной не прячет. Вон, на работу к своей жене приезжал, я же помню. Только позавидовать можно ей. Таких мужей нужно запускать в массовое производство. Штамповать пачками и выдавать, чтобы у каждой женщины был свой.

Тихо улыбаюсь своим мыслям.

И снова вибрация.

– Вы ответьте уже, кто-то потерял вас.

– Угу.

Снимаю экран с блокировки и пару секунд смотрю на сообщения, отказываясь верить своим глазам.

– ...Есть ещё медикаментозная терапия, но в вашем случае это малоэффективно...

Слова вливаются в меня туманным облаком и тут же выскальзывают обратно.

Я смотрю на экран, и губы покалывает иголочками. Почему-то на лбу выступает пот.

– ...Анастасия! – Он поднимает меня за подбородок, серые глаза совсем близко – каждую ресничку вижу. – Вы что это? Не уплывайте...

А я и не уплываю. Смотрю ему в глаза, цепляюсь сознанием за своё крошечное отражение в зрачках.

Потому что я борюсь с желанием перевести взгляд вниз и прочитать остальные сообщения. А пока перед мысленным взором бегут буквы, складываясь в слова. «Отстань от него, тварь», «Фригидная старая курица» и что-то ещё...

Но тоже гадкое и очень противное.

Ярославцев вырывает из моих рук телефон, пробегает глазами по гаснущему экрану.

– Бл...! – Вскакивает и мчится к двери, орёт: – Сестра, сюда, быстро!