РАЗВОД со Злым Ёкаем

Рейна

Небеса были черны. Паланкин покачивался в такт шагам носильщиков — размеренно, почти убаюкивающе. Неподвижная, я сидела на нём. Сквозь тканную вуаль, закрывающую лицо, мир казался размытым.

Мое тело было затянуто в тяжелые слои широмоку — свадебного кимоно — белоснежного, как первый снег. Белое — цвет смерти. Цвет, в котором невеста уходит в дом жениха. Или просто уходит…

Воротник сдавливал горло, пояс затянули так сильно, что я с трудом дышала, рыжие волосы убрали в тугую ритуальную причёску невесты, а подол украсили тонкой вышивкой изображающей цаплей на сосне — символ долгой и счастливой жизни… Жизни? Что за нелепая насмешка!

Не навстречу жизни меня сейчас несли!

Через вуаль я видела лес. Размытый, призрачный — тёмные стволы, переплетённые ветви, редкие прогалины, куда падал синеватый свет луны. Впереди — показывая дорогу носильщикам — шел жрец в алом. Он тягуче напевал ритуальную песню, которую обычно исполняют в день свадьбы.

Происходящее походило на кошмар. На жуткий сон! Но тем ужаснее было — что всё реально.

Сцепив зубы, я попыталась повернуть голову.

Тело не слушалось, получилось — едва-едва — но этого хватило, чтобы увидеть жрецов по бокам паланкина. Трое с этой стороны, и трое с другой… Белые одеяния, белые полосы ткани поперёк лиц — ни рта, ни носа не видно — только глаза. Пустые, как у рыб на рыночном прилавке. Безжалостные.

Их бесполезно молить. Я уже пробовала! Жрецы или не слышат моего слабого шёпота, или не желают слышать.

В жгучей надежде я попыталась обернуться и посмотреть назад. Туда, откуда мы пришли…

Может, Кайто за мной вернётся?! Спасёт! Может, это ошибка? Или шутка! Глупая, злая, но шутка. Может…

Но звон монет в моей памяти звучал слишком отчётливо.

Слишком хорошо я помнила, как жрецы кинули тугой кошель… Небрежно, почти презрительно. А руки Кайто… — руки человека, который должен был вскоре стать моим мужем… руки, которые ещё утром нежно убирали прядь с моего лица — эти руки поймали кошель. Придирчиво взвесили, пощупали, будто то были руки жадного торгаша с рынка.

Но я всё равно продолжала надеяться…

Может он там — позади?

Может, если я обернусь…

Но шея отказывалась подчиняться, мышцы ныли. Тело не слушалось… потому что меня отравили. Я догадывалась когда. Напиток, которым днём угостил меня Кайто имел горькое послевкусие… Затем я потеряла сознание. А очнулась уже возле леса на паланкине в свадебных одеяниях. Но может быть…

— Да продал он тебя, хватит оборачиваться, — процедил жрец в алом, оборвав свою песню. Его голос был сухим, как шелест бамбука на ветру. — Ты должна гордиться своей участью, глупая девка. Ты спасёшь эти земли от беды, что веками пожирает поля и души. Разве это не есть высшее благо?

Я хотела крикнуть в ответ, что о благе громче всех рассуждают лишь те, кто хочет использовать других! Я хотела плюнуть в этого жреца! Но губы онемели, язык казался размокшей ветошью. Из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон.

— Будь покорной своему новому Великому Господину, — добавил жрец. — Быть может, он и одарит тебя, никчёмную, быстрой и лёгкой смертью за послушание. Так что уж постарайся. Ради своего блага.

Ради блага…

…чтобы умереть без боли.

Куда меня несут?!

Кто хочет мою жизнь?!

Я не знала… Но умирать не хотела!

В который раз я попыталась пошевелить пальцами, заставить магию, которая теплилась где-то глубоко в груди, выплеснуться наружу. Но искра лишь жалобно тлела, не в силах разгореться. Я и раньше не умела её использовать. А уж сейчас и подавно…

Тем временем глухой лес становился все мрачнее. Даже крики ночных птиц стихли, будто сама природа затаила дыхание. Жрецы вышли на поляну. И вдруг остановились.

Воздух здесь был неподвижным, плотным и даже липким. Он оседал на коже холодной изморозью, заставляя каждый волосок на теле встать дыбом.

По земле струился зловещий туман. И всюду были начертаны символы — на камнях, на стволах деревьев, на земле. В центре возвышались каменные столбы, покрытые рунами. На них висели бумажные обереги, которые хаотично раскачивались, хотя ветра я не чувствовала.

Паланкин опустили на землю.

А потом вдруг все шесть жрецов упали на колени. Даже алый. Склонив головы так низко, что лбы коснулись земли, они замерли.

— О великий ёкай Бездны, — завыл алый жрец. — Владыка ужаса, что плетет венцы из боли смертных, услышь нас! Явись из тьмы, что стала твоей плотью! Мы, ничтожные слуги твоей грядущей воли, принесли тебе дары. Принесли тебе невесту, чистый сосуд, нетронутый цветок! Сделай её своей женой, прими её плоть и искру, чтобы восстановить свою силу и явить милость нам, жаждущим твоего величия, о Ваалморт-ас.

С каждым словом жреца у меня холодели пальцы. А сердце, казалось, перестало биться, превратившись в ледяной ком.

Нет-нет-нет-нет!

Неужели они правда взывают к нему?