Развод. Спектакль окончен

«ВАШ МУЖ ВАМ ИЗМЕНЯЕТ»

Новое анонимное сообщение.

Как же меня это уже заколебало!

За пять лет брака с Русланом я получила их сотни. И каждое — очередная попытка развалить нашу семью.

Но сейчас, когда его политическая карьера набирает обороты, а «семейные ценности» стали главным козырем его партии, подобные атаки стали просто фоном моей жизни.

В настоящее время бизнес отошёл на второй план. Муж поставил себе цель — стать заметной фигурой в одной из крупнейших партий страны. Поэтому наша семья сейчас под особым вниманием. Во всех смыслах.

Иногда у меня ощущение, что все кругом ждут, когда же мы оступимся, чтобы громко крикнуть: «Смотрите, мы же говорили, вот и развод!»

Из любопытства открываю вложение. Фото: Руслан обнимает Женю. Смеюсь. Конечно же, фотошоп, хоть и качественный. Какие же идиоты!

Женя — жена моего брата Димы, моя подруга и пиарщик в предвыборной кампании Руслана. Между ними ничего быть не может. Какой абсурд, господи. Хоть бы думали, что пишут.

Усмехаюсь про себя: кто вообще поверит в это?

И тут приходит ещё одно сообщение:

«А может, это не муж вам изменяет, а вы ему?»

Мозг просто отказывается воспринимать столь бредовое предположение.

Я злюсь и мгновенно удаляю всё, блокирую контакт.

Сижу на заднем сиденье, вжавшись в угол Машиной машины, и бесцельно листаю фотки в галерее. Пальцы сами собой сжимают телефон так, что кости белеют.

— Май, чего злишься? — Маша, моя коллега по сцене, бросает на меня с водительского места встревоженный взгляд в зеркало.

— Да задолбали уже этим спамом, — выдыхаю, заставляя пальцы разжаться.

Она ничего не понимает. Никто не понимает, каково это — жить в осаде. За улыбкой для соцсетей и светских раутов приходится постоянно скрывать ожидание удара в спину.

Особенно такие сообщения напрягают в моменты, когда мужа не видишь долгое время.

Как же я скучаю по Руслану.

Всю неделю в Питере, где у нас сейчас гастроли, думала только о том, как вернусь домой, как увижу его, как услышу его голос.

Поэтому, когда Маша сказала, что едет в столицу на выходные, я буквально напросилась с ней.

Это единственная возможность провести денечек рядом с тем, кто для меня самый важный человек на свете.

До недавнего времени моя жизнь была относительно спокойной: несколько фильмов, пара сериалов, спектакли в театре — ничего особенно громкого. Но главная роль в мюзикле, на который никто особо не ставил, изменила всё.

Даже режиссер и продюсер не ожидали, что постановка взорвёт страну.

Всё пошло лучше любого сценария — вирусные ролики в соцсетях, публика разных возрастов, восторженные отзывы. Нас буквально подхватила волна и вынесла на самую верхушку популярности в считаные дни.

И вот сейчас — неделя в Питере с гастролями. А дальше и по всей стране.

Не представляю, как вынесу разлуку с мужем, но отказаться не могу. Это моя мечта.

Маша останавливается у нашего дома.

— Давай, Маюш, заеду за тобой через два дня, — говорит она, улыбаясь. — Отдохни и наслаждайся мужем.

Подмигивает.

— Спасибо, — киваю и выхожу из машины.

Сердце бьётся быстрее, скоро увижу его…

Захожу в дом. Дверь закрывается с тихим щелчком, отрезая меня от внешнего мира. Слышу, что Руслан уже вернулся. Кажется, он в столовой.

Двигаюсь на цыпочках в надежде сделать сюрприз. Я не смогла до него дозвониться и сообщить, что еду.

Он стоит у окна спиной ко мне, в своей любимой белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Расслабленная, знакомая поза. У меня перехватывает дыхание от нежности и желания подкрасться сзади, обвить его руками, прижаться к этой твердой, надежной спине...

Но взгляд, скользнув по комнате, неожиданно натыкается на… Женю?

Она сидит на диванчике, в моем коротком шелковом халате цвета шампанского. Пояс завязан так небрежно, что полы распахнуты, открывая оголенные ноги выше колена.

И она не просто сидит — она словно позирует перед художником, ее тело изогнуто в томной, вызывающей позе. Кокетливо играет пальчиками ног с ярким педикюром.

Она чуть наклоняется вперед, демонстрируя вырез и идеальную грудь. При этом не сводит с Руслана глаз.

Ее взгляд тяжелый, медленный.. Она что-то говорит, и по ее губам скользит хитрая, знающая, призывная улыбка. Кончик языка на мгновение касается уголка рта

Мой мир сужается до одной точки. Звук отключается. В голове начинает гудеть.

Стою и пытаюсь осознать, что вижу.

Не может быть... Она жена Димы, моя подруга. Это просто разговор, да? — пытаюсь убедить себя, но тревога уже пульсирует в висках.

Тру глаза, словно могу стереть эту картину. Может, я просто устала с дороги? Может, мне показалось?

Но нет. Тут совсем не дружеская атмосфера. Тут язык тела, кричащий о желании. Невозможно смотреть на это и интерпретировать как-то иначе.

Тихое, леденящее понимание поднимается из глубины, вытесняя последние остатки радости. Между ними явно что-то есть.

И меня накрывает волной такой яростной, такой животной злости, что пальцы сами сжимаются в кулаки.

Мне хочется вцепиться в этот шелковый халат — мой халат! — и с рычанием вышвырнуть Женьку из дома на улицу. Выбросить, как мусор. Пусть стоит на холодном асфальте в своем подчеркивающем все изгибы трофее и объясняет соседям, как она тут оказалась.

Но я не двигаюсь. Потому что Руслан тоже видит всё. Видит этот немой, пошлый флирт. И он... не против. Он не отстраняется. Не пресекает. Он просто спокойно смотрит. И в его глазах — не раздражение, а какое-то... удивительное принятие. Как будто так и должно быть.

И от этой мысли злость внутри меня замирает, превращаясь в комок ледяного ужаса.

Прежнее желание броситься к нему с криком «Я дома!» теперь кажется наивным, почти пошлым. Оно сменяется безмолвным оцепенением.

Делаю шаг назад, пытаюсь контролировать дыхание.

Сердце дрожит, но разум цепляется за любой клочок оправдания.

Но с каждой секундой надежда тает, оставляя лишь горькое ощущение предательства.

Мельком вспоминаю сообщение и то фото в машине. Значит, это не фотошоп. Это... правда.

Женя замечает меня первой. В её глазах появляется ужас. Она резко вскакивает, инстинктивно затягивая пояс халата.

— Майя? Ты... что ты здесь делаешь? — голос её срывается на фальцет.

— Странный вопрос. Я живу здесь, — хриплю, не узнавая свой голос. — А ты?

— Я... мы... — она бессильно замолкает.

— Наверное, ты пролила на себя кофе и взяла в моем шкафу этот халат, да? — подсказываю ей отмазку, ирония ядом проникает в мой голос.

Она судорожно кивает, цепляясь за эту соломинку.

В этот момент поворачивается Руслан.

И всё рушится. Всё. От одного его взгляда.

Он смотрит на меня не как муж, которого только что застукали с любовницей. Нет — в его позе ни капли вины или замешательства. Он смотрит, как прокурор, который только что вынес обвинительный приговор. И подсудимый в этом зале — я.

В его глазах — не гнев, не ярость. Холодная, отполированная до блеска ненависть. Та, что обжигает больнее крика.

Но почему?.. Это же я должна кричать! Я должна метать молнии!

— А... вот и ты, явилась, — произносит он ровным, стальным голосом. — Как раз вовремя. Мы тут с Женей решали, что делать с нашей... общей проблемой.

Я вижу, как он сдерживает бурю внутри — уж это я научилась распознавать. Каждая мышца его тела напряжена до предела.

Чувствую всем существом это давление, эту ярость, направленную на меня.

— Вот, что я решил. Через полчаса тебя здесь не должно быть. Иначе я за себя не ручаюсь. — Голос ровный, но сквозь сталь пробивается сдерживаемая ярость. — Документы на развод получишь через адвоката. . А теперь исчезни и больше не появляйся у меня на глазах.

Он разворачивается и уходит. Через несколько секунд хлопает входная дверь. Ушел, оставив меня в полном шоке.

Я застываю. Вдохнуть невозможно — грудь сжимает невидимая рука. Чувствую, как всё рушится. Наш брак. Доверие. Весь наш мир.

Из-за нее? — смотрю на Женю. Как он мог так просто перечеркнуть всё, что у нас было? Что он в ней нашел?

— Я тут ни при чём! — вскрикивает та, ловя мой взгляд. — Сама виновата!

Ее слова обжигают, я не хочу с ней разговаривать, но только она может что-то объяснить.

— Что... это значит? — выдыхаю я, из последних сил пытаясь выглядеть спокойной. Я не могу доставить ей такого удовольствия и показать, что готова уже выть.

— Телик включи, всё поймёшь. Пошла я. Спасибо за халат. — И она быстро уходит, не оглядываясь.

В гробовой тишине медленно беру на полке пульт. Включаю. Бегут кадры... реклама... Судорожно переключаю каналы. Наконец новости... И вдруг — моё лицо. Крупным планом.

— В Петербурге прошел закрытый показ нашумевшего мюзикла… — уши слегка закладывает от мелькающих в углу экрана кадров… — после чего состоялась закрытая вечеринка.

И тут на экране снова я.

Пьяная, в неприлично откровенном наряде, в объятиях двух полуголых мужчин.

Я, которую целуют в шею. Я, которой там точно не было и быть не могло.

Сердце выскакивает из груди. Паника, ужас, обида — всё спрессовывается в тугой ком, сдавливающий горло.

— ...среди знаменитых гостей была замечена жена политика Руслана Дорохова, молодая актриса Майя Лебедева, сыгравшая в мюзикле главную роль, — доносится голос диктора. — Общественность выступила с резким осуждением, учитывая консервативные взгляды её мужа... В Сеть попали кадры, которые вы можете видеть на экране.

Слова впиваются, как иглы. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю по стене на холодный пол.

Кадры повторяются снова и снова. С каждым повтором острее становится ощущение ловушки.

Я хочу закричать, но голос не слушается. Я даже не могу заплакать… потому что не знаю, что меня убивает больше: измена Руслана или эта подстава.

Ирония ситуации обжигает сильнее унижения. Обычно в романах и фильмах об измене героиня с гордо поднятой головой бросает к ногам неверного мужа обручальное кольцо или просто сбегает. В любом случае, она — та, кто уходит, сама.

Меня же... меня просто выгнали, как будто я в чем-то виновата, не дав права на защиту.

Но еще хуже — я не хочу защищаться. Доказывать что-то этому предателю, который вышвырнул меня из моего же дома, словно вручил постановление о выселении за какую-то немыслимую задолженность, о которой я и не подозревала.

Руслан не просто изменил — он переписал правила. Он сделал меня не обманутой женой, а преступницей, в одночасье разрушившей семью, которая была для меня самым дорогим в жизни.

Где-то громко хлопает дверь. Женя ушла.

В тишине пустого дома остаюсь лишь я — преступница без преступления.

Вот и всё. Спектакль окончен. Занавес. Аплодисментов не будет.

Представляю вам героиню книги Майю Лебедеву, молодую талантливую актрису, супругу известного бизнесмена и политика

Супруг Майи - Дорохов Руслан Евгеньевич. Бизнесмен, миллиардер, с недавних пор перспективный политик

Я сижу на холодном полу, и в голову, словно обрывки чужого сценария, лезут воспоминания.

Мне не раз предлагали роли в сериалах про измены. «Это сейчас в тренде, Майя, зритель любит такие истории». Я всегда отказывалась.

Как-то иррационально боялась — словно, сыграв ложь и предательство, я притяну их в наш с Русланом идеальный мир.

Наивная дура. Моя бдительность не спасла нас. Песочный замок нашей жизни размыло одной волной. Даже не волной — просто приливом лжи.

Теперь мне и сценарий не нужен. Не нужен режиссер. Боль, которая скручивает живот, и пустота, в которую проваливается сердце, — настоящие.

Самые правдивые роли не играют. Их проживают. И за них не рассчитываются гонораром, а списывают с тебя — кровью, доверием, верой в себя.

Но почему? Как так случилось? Руслан... он же говорил, что любит. Шептал это на ухо после жарких ночей, или держа за руку в машине, когда мы куда-то ехали, целуя в макушку, когда я засыпала…

Впрочем… если подумать, то все это было совсем давно. А в последнее время мы были слишком заняты. Оба.

В этом причина? Или просто я дура? Верила в сказку.

Я ведь действительно была уверена, что он изменился. Верила, что полюбил. Но видимо... Такие, как Руслан, не меняются. Они просто получают то, что хотят. И им становится скучно.

Стеклянная дверь балкона отражает моё измождённое лицо.

Когда-то я оказалась не такой, как все его предыдущие женщины. Тем и зацепила. А потом... наскучила?

Наша семья, наш дом... Всё это просто красивая картинка. А я — главный аксессуар в его успешном образе.

Где-то в горле встаёт горький ком.

Те анонимки...

Все сообщения о других женщинах, что я так яростно отвергала, веря ему. А что, если в них была правда? Не просто ложь конкурентов, а правда, которую я отказывалась видеть?

Первая ли Женя? Или таких было множество до нее?

Нет. Стоп. Эта ситуация не про измены. Это про что-то другое.

Мысль врезается внезапно, заставляя вздрогнуть. То видео! Кому оно выгодно?

Не Руслану — скандал бьёт и по его репутации. Хотя… Он же выгнал меня, даже не выслушав. Словно ждал повода.

Или… его опередили.

Конкуренты. Те, кому он перешёл дорогу в политике или в бизнесе. Ударить по нему через меня — излюбленный приём. Скомпрометировать жену, выставив её шлюхой, чтобы подорвать доверие избирателей к «семейному» политику.

Самое логичное объяснение, которое ему и самому должно было прийти в голову. Но не пришло.

А может, это месть мне? Кто-то, кого я сама когда-то не заметила, кем-то пренебрегла на пути к своей цели. Актриса, у которой я «увела» роль? Какой-то мужчина, от которого я когда-то отвернулась?

Список недоброжелателей в нашем мире редко бывает пустым.

Или… самый страшный вариант. Руслан сам всё организовал? Чтобы избавиться от надоевшей жены, сохранив лицо и получив симпатии публики. «Бедный Руслан, его так подло обманули». И никто не узнает, что он сам крутит шуры-муры за спиной жены.

Ледяная волна прокатывается по спине.

Кто бы это ни был, цель не просто оскорбить меня. Цель — уничтожить. Вычеркнуть из профессии, из общества, из жизни Руслана. Сделать из меня монстра, в которого все поверят.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как по телу вдруг разливается странное, ледяное спокойствие.

Нет. Я не буду спасать наш брак. Его уже нет. Но ине нужно спасти себя. Своё имя. Свою карьеру. Всё, что осталось от той девушки, которая когда-то верила, что всего добьётся своими силами.

И первый шаг — найти того, кто подставил меня.

Нет, первый шаг — покинуть этот дом.

У меня есть полчаса. Всего полчаса, чтобы исчезнуть.

Медленно поднимаюсь с пола, опираясь о стену. Ноги ватные, в ушах — звон. Мысли мечутся, как пойманные птицы, не находя выхода. Куда мне идти?

Этот город огромен, а вот список людей, к кому можно поехать с таким позором, внезапно оказался пугающе коротким.

Коллеги? Сокурсники?

Последние годы, выйдя за Руслана, я растворилась в работе и его мире. Его друзья, его окружение. Мои собственные связи остались на заднем плане или стали фоном.

Первая и единственная мысль, тёплая и спасительная, как луч света в темноте: папа.

Мой добрый, немного наивный папа. Он любит меня. Он знает меня. Он ни за что не поверит этим кадрам.

Папа всегда был моей тихой гаванью, он подскажет, что делать.

А ещё... нужно как можно скорее встретиться с режиссёром. Люди из театра, с которыми я работала годами. Они-то знают меня настоящую. Никто из них не поверит в этот бред.

И главное — найти тех, кто знает, что меня не было на той вечеринке. Нужно немедленно начать звонить, искать алиби, собирать доказательства.

Мысль о действии, пусть и отчаянном, немного придаёт сил, прогоняя парализующий шок. Делаю глубокий вдох и направляюсь к лестнице, чтобы собрать вещи.

Теперь у меня есть призрачный, но всё же план, как выжить в этом аду.

В спальне на антресоли пылится мой старый дорожный чемодан. Он куплен ещё до Руслана, приехал со мной «покорять» столицу и не был выброшен как какая-то память о прошлом. Пригодился.

Интуитивно я понимаю, что действую слишком спокойно, слишком методично. Словно наблюдаю за собой со стороны.

И тут до меня доходит: это не спокойствие. Это механизм самозащиты, который включился, чтобы я не сошла с ума здесь и сейчас. Чтобы я могла сделать следующие несколько шагов.

Расстёгиваю молнию. Ровными, ритмичными движениями скидываю внутрь джинсы, простые футболки, свитера.

Никаких платьев от кутюр, купленных на его деньги. Никаких туфель из последних коллекций, сумочек и прочей мишуры, в которой я была всего лишь манекеном для его статуса. Всё это останется здесь, в этом музее нашей сломанной сказки.

Взгляд цепляется за серебряную рамку на тумбочке. Наш снимок с отпуска в Италии. Мы смеёмся, я загорелая, прижимаюсь к его плечу.

Внутри что-то трескается, в глазах появляется предательская влага. Резко отворачиваюсь, с силой щёлкаю замком чемодана.

Больше я сюда не вернусь. Даже если докажу всем, что на видео не я. Даже если он будет ползать на коленях.

Эта жизнь закончилась. Пора уходить.

Такси приезжает быстро. Указываю адрес — кроме дома отца, мне ехать больше некуда.

Пока едем, меня не отпускает мысль: а что, если там окажется Дима?

Как я посмотрю ему в глаза? Что вообще делать, если жена брата изменила ему с твоим же мужем?

Сказать правду? «Дима, мы с тобой в одной лодке, нас обоих предали те, кому мы доверяли больше всего».

Он души не чает в своей Женьке. Они же учились вместе, вместе строили карьеру, теперь работают в одной команде у Руслана. Для него это будет двойное предательство — лучшего друга и жены.

Ему будет больно, он не поверит, начнётся скандал, а у меня нет сил и доказательств. Только моя унизительная уверенность.

Значит, молчать? Притворяться, что я ничего не знаю, пока Женя разыгрывает рядом со мной роль верной супруги? Нет, это выше моих сил.

Значит, надо найти слова. Совершенно точные, неотразимые. Чтобы он не смог НЕ поверить.

Квартира отца и мачехи находится не так далеко. Её купил Руслан. Он настоял на их переезде, чтобы мой дорогой папочка был рядом.

Помню, как папа был против, хмурился: «Мы продадим дом и купим что-то попроще, сами». Но Руслан не позволил, а Галина, жена отца, его поддержала, уговорив папу не упрямиться. «Не лишай нас такого счастья, дочка рядом!» — говорила она, прекрасно зная, куда надавить.

В итоге — просторная трешка в солидном кондоминиуме в центре, с видом на парк.

И теперь, узнав о нашем разводе, папа наверняка захочет уехать обратно, в наш родной город. Он не примет такого «дара». Для него это будет не квартира, а постоянное напоминание о моём провале, о человеке, который купил нашу жизнь, а потом выбросил её, как мусор.

Ещё одно тяжёлое бремя ложится на плечи.

Пока я еду в этой тишине, становится ясно: мой приезд взорвёт не только мою жизнь, но и жизнь отца. И я не знаю, что страшнее — встреча с Димой или это осознание.

Галина открывает дверь. По одному только голосу в домофоне понимаю — она уже в курсе. В её «заходи» нет ни капли тепла, только сдавленное недовольство. Мой приезд её не радует.

Переступаю порог. В прихожей пахнет кофе и дорогими духами. Я сразу понимаю: отца нет. Зато в гостиной, на диване, сидит Женя.

Их взгляды, быстрые и понимающие, встречаются. Словно двух змей, застигнутых в одном гнезде.

Говорят, свекрови часто не любят невесток. Не знаю, правда ли это. У Руслана нет матери, мы с ним в этом похожи. Он сирота, который сделал себя сам, без помощи и наследства.

Но моя мачеха, похоже, ненавидит целенаправленно только меня. У неё уже был готовый объект для неприязни, когда Дима привёл в дом Женьку. И ее Галина почему-то полюбила. Нашла в ней родственную душу. Раньше меня это радовало.

А сейчас, по тому, как они переглянулись — этот короткий, молниеносный сигнал, — я понимаю: легко не будет. Женька уже успела настроить её против меня. Это очевидно.

— Майя, — Галина произносит моё имя без интонации, ставя чашку с кофе перед Женей. — Мы видели новости. Объясни, что за цирк ты устроила? Руслан звонил, он в ярости.

Она даже не спрашивает «правда ли это». Она уже всё для себя решила.

Я стою посреди их гостиной, в квартире, купленной моим мужем, и чувствую себя непрошенной гостьей на собственном суде. И судьи уже вынесли приговор.

Руслан звонил им? Не смешите меня. у меня вырывается сдавленный, хриплый смешок.

Я поворачиваюсь к Жене, и вся накопившаяся боль, гнев и предательство сгущаются в один ядовитый шар в горле.

— Может, попросим у Жени объяснить, что происходит? — язвительно бросаю в ее сторону, и каждый звук режет мне губы, как стекло. — Она у нас, знаете ли, даже слишком близка к Руслану, наверняка сможет всё объяснить. Да, Жень? Ничего не хочешь сказать?

Я впиваюсь в неё взглядом, пытаясь прожечь эту маску, увидеть хоть каплю стыда, хоть тень правды. Но вижу лишь холодное, отполированное спокойствие. Она так легко не сдастся.

Невинно хлопает длинными ресницами, её лицо — идеальная маска искреннего огорчения, и от этого ещё более тошно.

— Вот только не надо на мне срываться, — говорит она сладким, обиженным голоском, который заставляет мои ногти впиться в ладони. — Я тут ни при чём. Я пыталась успокоить Руслана, уговаривала его не горячиться и дать тебе объясниться…

Голос её дрожит, будто она вот-вот заплачет. Актриса. Оскароносная актриса.

— Но ты сама сделала всё, чтобы разозлить его, — продолжает она, и в её главах проскальзывает едва заметное торжество. — Трубку не брала. Исчезла из виду. Режиссёр не знает, где ты…

— Я ЕХАЛА ДОМОЙ! — Голос срывается, предательски выдавая дрожь, которую я так отчаянно пытаюсь подавить. Громкий, хриплый, полный такой животной боли, что даже Галина на секунду замирает. Слёзы подступают к глазам, и я яростно их сжигаю изнутри. — А КОГДА ПРИЕХАЛА, ТО ЧТО УВИДЕЛА? БОЛЬШОЙ СЮРПРИЗ!

Я почти кричу, задыхаюсь. В груди всё сжимается, сердце колотится так, будто хочет вырваться из тисков.

Женя с совершенно непроницаемым лицом продолжает изображать невинность. Она отводит взгляд, делая вид, что ранена моей агрессией.

— Удивительно, что для тебя это сюрприз, — вдруг набрасывается на меня Галина, явно ничего не понимая, её голос становится острым, как лезвие, и обжигает хуже пощечины. — Ты должна была предвидеть, чем кончится твоё безответственное поведение! Развлечься захотелось?

Она делает шаг ко мне, её лицо искажено гримасой брезгливости и праведного гнева.

— Совершенно очевидно, что Дорохов подобного не простит. Не знаю, чем ты думала, когда вела себя так… так развратно! — она почти выплёвывает последнее слово. — СТЫД!

Оно висит в воздухе, тяжёлое и ядовитое.

Атмосфера в комнате сгущается, становится невыносимым.

Я стою одна против двух, дрожа от унижения и ярости, и стены этой шикарной квартиры внезапно начинают сходиться, давя на виски. Это не убежище. Это — очередная ловушка, и я только что в неё угодила.

— Где папа? — спрашиваю тихо, понимая, что в этом гвалте мой голос никто не услышит. Но я знаю: если кто и поймет меня сейчас, то только он.

— Он еще не в курсе. На работе, — шипит Галина, перехватывая мой взгляд. — И не смей ему звонить. И ты что, к нам решила переселиться? Я против. Отец, конечно, согласится, но знай — я не дам тебе жить здесь комфортно. Это наш дом.

От ее слов по телу разливается ледяная волна. Я смотрю на эту женщину в ее уютной, дорогой гостиной, и меня охватывает горькая ярость.

— Мне от вас ничего не надо, Галина Николаевна. Я уеду завтра.

Она лишь фыркает в ответ, и в этом звуке — вся ее сущность.

— Я думаю, что ты вообще не должна была беспокоить родителей после того, что сделала, — вставляет между тем Женя и получает в ответ теплое одобрение от свекрови.

— Если о себе не думаешь, то хоть бы о семье подумала, — подхватывает Галина, её голос звенит холодной сталью. — А о брате ты подумал? Жене и Диме теперь как работать на Руслана? Ты хоть понимаешь, что жизнь им рушишь? Ладно хоть Руслан не идиот, не уволил их сразу же. Понимает, что они не отвечают за твои действия. Бессовестная.

От этих слов меня буквально качает. Она… она переживает за их карьеру? Пока моя жизнь разваливается на куски…

— Я бессовестная? — вырывается у меня горький, надтреснутый смех. — А может, кое-кто другой? Да, Женя? Или спать с чужими мужьями — это теперь норма?

Дальнейший диалог превращается в самый идиотский фарс. Они вдвоём набрасываются на меня, их голоса сливаются в ядовитый хор, не давая мне и слова вставить. Их слова — как удары хлыста. Я отступаю под этим напором, и в голове стучит одна мысль: нет, мне никогда не поверят.

Отчаяние поднимается комом в горле, и я, задыхаясь, выкрикиваю прямо в лицо Жене:

— Женя, ты просто тварь! Двуличная змея! Спишь с моим мужем и притворяешься перед всеми невинностью!

И в этот самый момент, будто по сигналу, дверь распахивается, и на пороге появляется Дима.

Его лицо искажено яростью. Он даже не смотрит на меня, его взгляд сразу находит Женю, которая мгновенно надевает маску.

— Вот ты стерва, Майя, — выдыхает он с таким презрением, что у меня перехватывает дыхание. — Свой брак разрушила, теперь ещё и наш с Женей тянешь за собой.

Я замираю в полном шоке, не в силах издать ни звука. Он… мой брат. Пусть и не родной до конца, сын папы и Галины. Но у нас всегда были хорошие, тёплые отношения!

Я не думала… не думала, что он вот так, с порога, без тени сомнения ополчится против меня. Он ведь меня знает! Он должен понимать, что я не способна на то, что показали по новостям!

Я смотрю на него, ищу в его глазах хоть каплю неуверенности, вопрос, просьбу объяснить. Но вижу только слепую, яростную веру им — Жене и Галине. И понимаю, что только что потеряла не только мужа, но и брата. В этой шикарной гостиной я осталась совершенно одна.

Я смотрю на эту картину: мой брат, обнимающий женщину, только что бывшую в халате в моем доме с моим мужем. И он защищает ее от меня. Воздух становится густым и токсичным. Здесь мне не место. Здесь мне никогда не дадут слова.

Я разворачиваюсь и, не говоря больше ни слова, иду к выходу. За спиной — их тягостное, обвиняющее молчание.

Мне некуда идти. Но оставаться здесь, в этом доме-ловушке, где мою боль называют театром, — невозможно.

Я уже тянусь к ручке двери, готовая вырваться из этого удушливого кошмара, как вдруг за спиной раздаётся пронзительный звонок телефона.

— Алло? — голос Галины ещё хранит следы недавней ярости, но почти сразу обрывается. Она замолкает, и в тишине слышно только её учащённое дыхание. «Да... Да... Я понимаю...»

Словно подкошенная, она шатается и тяжело опускается на край дивана. Телефон выскальзывает из её ослабевшей руки и с глухим стуком падает на ковёр.

— Отец... — её губы едва шевелятся, лицо становится землистым. — В реанимации...

Эти слова повисают в воздухе, разряжая его от взаимных упрёков и наполняя леденящим ужасом. Все мы — я, Дима, Женя — замираем, объединённые одной внезапной, страшной новостью.

Но в следующую же секунду шок отступает, и я ловлю на себе тяжёлый, полный немого обвинения взгляд Галины. Её молчание кричит громче любых слов: «Это ты. Это всё из-за тебя».

Слова Галины повисают в воздухе, тяжёлые и звенящие.

Отец в реанимации.

На секунду в прихожей воцаряется абсолютная тишина, в которой слышно лишь прерывистое дыхание мачехи.

Все мы — я, Дима, Женя — парализованы этим ударом.

Первым приходит в себя брат.

— Машина внизу, — говорит он глухо, уже хватая ключи. — Быстро.

Никто не спорит. Ссоры, измены, обвинения — всё это мгновенно превратилось в ничтожный прах. Единственное, что теперь имеет значение, — это папа.

Поездка в больницу проходит в напряжении. Я смотрю в окно на проплывающие огни города, и кажется, будто всё это происходит не со мной.

Внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный ком. Страх скребётся изнутри, холодный и безжалостный.

Но на поверхности — ледяное спокойствие. Механизм самозащиты снова взял верх, не давая мне рассыпаться здесь и сейчас.

Рядом Галина не замолкает ни на секунду. Она всхлипывает в платок, её плечи мелко дрожат — идеальная картина отчаяния.

Но когда она поднимает на меня взгляд, я вижу в её сухих глазах не боль, а расчёт. «Смотрите, какая я бедная, а она — бесчувственная статуя».

В приёмной реанимации время течёт иначе. Оно густое, липкое, пропитанное страхом и запахом антисептика.

Мы сидим в пластиковых креслах — я отдельно, они втроём напротив. Галина продолжает свой спектакль: тихие рыдания, прерываемые громкими вздохами, чтобы привлечь внимание медсестёр. Смотрите, как я люблю мужа.

Наконец выходит врач — уставший мужчина в зелёном халате.

— Семья Лебедева?

Галина буквально соскакивает с кресла и бросается к нему, хватая его за рукав.

— Доктор, родной, как он?! Он живой? Я не переживу этого! — её голос дрожит с такой неестественной точностью, что у меня сжимаются кулаки.

Врач вежливо, но твёрдо высвобождает рукав.

— Состояние тяжёлое, стабильно тяжёлое, — говорит он, бегло оглядывая нашу странную группу. Его взгляд на мгновение задерживается на мне — на единственной, кто не рыдает и не заламывает руки. — Множественные переломы, ушиб лёгкого, черепно-мозговая травма. Сейчас он под аппаратом ИВЛ, в медикаментозном сне.

Я делаю шаг вперёд, оттесняя Галину, которая тут же разражается новым витком демонстративных рыданий, падая на плечо Диме.

— Что мы можем сделать? — спрашиваю, в голове проносится: переливание, донор, деньги на лекарства, что угодно. Мой голос звучит тихо, но ясно, пробиваясь сквозь её шумовые эффекты.

— Сейчас — только ждать. Всё в руках коллег и, простите за банальность, воли самого пациента. Команда делает всё возможное. Если что-то потребуется, мы сообщим.

Врач уходит, оставив нас с этой беспомощностью. Ждать. Самое страшное, что можно услышать, когда на кону жизнь родного человека.

Галина, получив свою порцию внимания, тут же «успокаивается», лишь изредка вздрагивая для поддержания образа.

Я отворачиваюсь к окну, в чёрное стекло, за которым отражается наша искажённая болью компания. И понимаю, что помимо борьбы за папину жизнь, начинается другая война — за правду. И проиграть в ней я не могу.

Время уходит. Нужно брать себя в руки и что-то делать.

Мобильный вибрирует в тишине, заставляя всех вздрогнуть. Вадим Александрович. Режиссер.

Я отхожу к окну, подальше от их взглядов, но в гробовой тишине больничного коридора каждое мое слово все равно слышно.

— Алло?

— Майя, что, блин, происходит? — его голос резкий, без обычных приветствий. — Объясни!

— Я не знаю, Вадим Александрович, — шепчу, чувствуя, как сзади на меня смотрят три пары глаз. — Меня там не было.

— Что значит «не было»? — он фыркает в трубку, и этот звук болезненно отзывается в висках. — Всем же очевидно, что на видео ты! Лицо, фигура... Всё!

За моей спиной слышится сдержанный смешок. Женя. Я сжимаю телефон так, что стекло чуть не трещит.

— Я сама не понимаю, как так может быть, — отвечаю ровно, но, чувствую, что слабею. Все аргументы, вся правота разбиваются о простой и тупой факт: на видео я.

— Твой муж не может как-то это остановить? — в голосе режиссёра появляется раздражение. — Оно расползается по СМИ и сети как вирус! Весь театр в шоке!

Руслан мог бы. Если бы захотел.

Горький ком подкатывает к горлу.

Но он выбрал другой путь. Выгнал меня и дал скандалу зелёный свет.

— Я... я постараюсь связаться с кем-то, кто мог бы доказать, что это не я, — выдавливаю, совершенно не понимая, как смогу это сделать. В мире словно не осталось никого, кто бы за меня заступился.

— Да уж, постарайся, — его тон становится ледяным. — Чёрный пиар, конечно, тоже пиар. Но мне он на хрен не нужен. Уж извини. Мне придётся подыскать тебе замену.

Щёлк. В ушах звенит. Я неподвижно стою у окна, глядя на тёмное стекло, в котором отражается моё бледное, разбитое лицо.

Замена.

Последний якорь, последнее, что осталось от меня самой — моя работа, моё призвание — только что вырвали с корнем. Теперь я никто. Жена, которую выгнали. Дочь и сестра, которая никому не нужна. Актриса, которой тут же нашли замену.

Тихое фырканье Галины за моей спиной звучи как заключительный аккорд.

Но мой ад еще не закончен, и я это знаю.

Медленно опускаюсь на холодный пластиковый стул в коридоре. Звонок режиссёра еще гудит в ушах.

Больше нет сил ни на гордость, ни на расчёты. Руки сами тянутся к телефону. Я открываю список контактов — такой короткий, такой пустой. В основном коллеги по театру, несколько старых подруг, с которыми мы давно перестали быть близки.

И я начинаю писать. Просто тыкаю пальцем в имена, одно за другим, без разбора.

«Не понимаю, что происходит. Меня на видео нет. Поможешь разобраться?»

«Это не я. Клянусь. Любая информация важна.»

«Меня подставили. Если слышал что-то, дай знать.»

Сообщения улетают в пустоту. Я не жду чуда. Я просто делаю это, как последний ритуал утопающего, который уже не верит в спасение, но всё ещё посылает сигнал в темноту. Хуже уже не будет.

А так... а так, может, хоть один человек отзовётся. Хоть один голос в этом хоре всеобщего осуждения скажет: «Я верю тебе».

Я откидываюсь на спинку стула, глядя в потолок. Телефон лежит на коленях, молчаливый и чёрный. А вокруг меня, в больничной тишине, зреет новое, леденящее душу понимание: я осталась абсолютно одна против всех. И если помощь придёт, то не от людей. Её придётся найти в себе. Или создать из ничего.

Боковым зрением замечаю, как Дима встаёт со своего места и медленно подходит ко мне. Его лицо выражает не столько злость, сколько растерянность.

— Май... — он начинает тихо, садясь рядом. — Может, всё же объяснишь... что вообще происходит? Этот звонок... Ты правда не знаешь, кто это сделал?

В его голосе нет прежней агрессии, только усталое недоумение. И в этот миг я вижу в нём того самого брата, с которым мы когда-то могли говорить обо всём.

Но я не успеваю открыть рот.

— Димочка, — раздается спокойный, весомый голос Жени. Она подходит и кладёт руку ему на плечо, её взгляд твёрдый и уверенный. — О чём тут спрашивать? Конечно, она не признается. Ты бы признался на её месте?

Она смотрит прямо на меня, и в её глазах — не злорадство, а холодная, неоспоримая уверенность.

— Все всё видели, — продолжает она, слегка сжимая его плечо. — Видео, фото. Это же очевидно. Она просто не знает, что ещё придумать. Не мучай её и себя. Бессмысленно это. А тебе, Май, пора бы прекратить отнекиваться и признаться уже. НИКТО тебе не поверит. Так не бывает, понимаешь? Руслан всё проверил. Видео настоящее. Есть свидетели.

Я вижу, как её слова попадают точно в цель. Неуверенность в глазах брата гаснет, сменяясь разочарованием и усталостью. Момент возможного диалога упущен.

— Да... — тяжело вздыхает он, поднимаясь. — Ты права. Май, ты всех нас подставила.

Он позволяет ей отвести себя обратно, на их сторону коридора. Ещё один мост сожжён. Я остаюсь сидеть одна, глядя, как он уходит, и понимаю — Женя не просто любовница Руслана. Она архитектор этой новой реальности, где я — лгунья, а она — голос разума.

Усмехаюсь. Кисло и беззвучно.

Все правильно.

Конечно. Дима верит жене. Потому что если он поверит мне... если признает, что я говорю правду про видео... то ему придется сделать следующий шаг. Признать, что я могу говорить правду и о другом. О том, что я видела в своем доме. О его драгоценной Женечке и моем Руслане.

А этого он не вынесет. Его мир рухнет. Гораздо удобнее обвинить во всем меня — сестру, которая «совсем спятила» и «городит чушь».

Я всегда считала его сильным. Наивная дура. Он не сильный. Он просто трус, который прячется за юбку жены, лишь бы не смотреть правде в глаза.

И это осознание бьет больнее, чем его крик. Потому что на крик можно огрызнуться. А на трусость... что можно сделать с трусостью? Ничего. Она просто есть. Тихая, удобная, предательская.

Смотрю в спину уходящего Димы, и эта усмешка застывает горькой маской на лице.

Если даже брат, который знает меня с детства, так легко поверил в эту ложь... Что уж говорить о посторонних? Режиссёр, с которым я отыграла десятки спектаклей, без раздумий нашёл замену.

В горле встаёт комок бессилия. Начинает казаться, что я ничего не смогу сделать против этой мощной, хорошо спланированной атаки. Они везде. Их голоса громче. Их «доказательства» нагляднее.

И вдруг телефон на коленях тихо вибрирует. Загорается экран. Одно новое сообщение.

С незнакомого номера.

Сердце на мгновение замирает, готовое к новому удару. Я медленно провожу пальцем по экрану.

«Я знаю, что тебя там не было».

Текст простой. Без эмоций. Без подписи.

Я застываю, впиваясь взглядом в эти семь слов. Они горят в темноте больничного коридора, как единственная искра в кромешной тьме.

Кто это? Друг? Недруг? Ловушка?

Не знаю. Но это первое сообщение за весь этот кошмарный день, в котором нет ни обвинения, ни жалости. Только простая, безоговорочная вера в мою правду.

И этой одной фразы оказывается достаточно, чтобы ледяная скорлупа безнадёжности треснула.

Дрожащими пальцами я тыкаю в экран, едва попадая по буквам.

«Кто вы? Помогите мне доказать! Прошу! У меня жизнь рушится».

Отправляю. Сердце колотится, дрожит, останавливается.

Впиваюсь взглядом в экран, жду.

«Извини, не могу. Мое имя не упоминается в скандале, и я не могу признаться, что была там».

Чёрство. И окончательно.

Отчаяние снова накатывает волной. Это не спаситель. Это просто свидетель, которому страшно.

«Вы можете сказать это моему...» — начинаю писать, цепляясь за призрачную надежду, что Руслан, услышав правду... Но тут же понимаю — он уже всё для себя решил. Он не станет слушать. А мне самой его прощение вряд ли нужно теперь.

Стираю написанное.

Новые слова рождаются отчаянной мольбой:

«Мы можем увидеться? Пожалуйста. Мне нужны детали. Любые».

Отправляю и зажмуриваюсь.

Этот незнакомец, то есть незнакомка — единственная ниточка, связывающая меня с реальностью. А я вишу над пропастью, держась за неё одними кончиками пальцев.

Ответное сообщение всплывает на экране, короткое и безжалостное:

«Нет, прости, я не могу рисковать».

Земля уходит из-под ног. Это был мой единственный шанс. Единственная надежда.

Следующее сообщение приходит почти сразу:

«Я просто написала, чтобы поддержать, вдруг тебе кажется, что ты сошла с ума. Нет. На этом всё. Не пиши мне больше».

Поддержать? Это не поддержка. Это пытка. Дать глоток воздуха и снова бросить на дно.

Я лихорадочно печатаю, пальцы подрагивают:

«Постой, скажи мне хотя бы, кто там ещё был. Может быть, я смогу уговорить кого-то другого...»

Ответ приходит мгновенно, будто она ждала:

«Имена тех, кто там был, есть в сети. Остальные, как и я, не станут светиться».

Я пытаюсь отправить ещё что-то, хоть что-то... Но сообщение не уходит.

Рядом с последней фразой незнакомки появляется холодный, безликий значок — «Сообщение не доставлено».

Меня заблокировали.

Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на пол.

Я не поднимаю его.

Просто сижу, сгорбившись, и смотрю в одну точку. В горле встаёт ком, сдавливая дыхание. Хочется закричать, завыть от бессилия, разбить что-нибудь.

Но я лишь беззвучно вздрагиваю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Они победили. Пока что победили. Оставили меня в полной, абсолютной изоляции.

Телефон всё ещё лежит на полу. Я смотрю на него, и какая-то новая, отчаянная решимость поднимается из самой глубины.

Надо посмотреть. Посмотреть в лицо этому чудовищу, которое разрушило мою жизнь.

Поднимаю телефон, включаю.

Новости. Набираю в поиске.

Имена... Громкие имена, до которых мне никогда не дотянуться.

И вдруг — мелькает знакомое лицо. Есть.

Катя. Актриса, с которой мы играли в одном сериале не так уж давно.

У нас обеих были второстепенные роли, и мы даже ходили вместе в кафе довольно часто.

Она была там, на этой дурацкой вечеринке! И она бы обязательно подошла ко мне, если бы я тоже там была.

Сердце снова начинает бешено трепетать. Вот он, шанс! Я лихорадочно нахожу её контакт и звоню.

— Алло? — её голос звучит бодро, даже беззаботно.

— Это Майя.

— А, привет. Как дела? Отошла уже? — она смеётся. — Вот мы вляпались, да? Чёрт дернул нас с тобой туда пойти.

От её слов у меня бежит дрожь по спине.

— В смысле? Катя, меня там не было. Ты же знаешь!

— Не было? — она фыркает. — Ой, не смеши, Майка. Мне-то не втирай. Мы же пили вместе. Что значит «не было»?

Я сжимаю телефон так, что трещит корпус.

— Ааа, поняла, — продолжает она снисходительным тоном. — Ты пытаешься мужу лапши на уши навешать? Но это не ко мне, извини. Я не люблю врать. Скажи правду, мой тебе совет. Чем быстрее повинишься, тем быстрее простят. Скажи, мол, не знала, что всё будет так, открыла не ту дверь и бла-бла. Короче, ты поняла. Давай, удачки! Чмоки-чмоки.

Щелчок в трубке. Гудки.

Я сижу с телефоном у уха, не в силах пошевелиться.

Не могу поверить. Она... она не просто ошиблась. Она УВЕРЕНА, что пила со мной. Она видела меня. Так же отчётливо, как я вижу сейчас перед собой лицо Женьки.

Это не просто подстава. Это что-то гораздо более чудовищное.

Больше ни одного сообщения. Тишина. Никто не отвечает на мои отчаянные попытки достучаться.

Обреченность густеет в больничном коридоре, становясь невыносимой.

Врач выходит, говорит, что состояние стабильно тяжёлое, и нам здесь ночевать не нужно. Встаёт вопрос, от которого сжимается желудок: куда ехать?

— К нам даже и не думай, — заявляет Галина в лоб, подчёркивая каждое слово. Её лицо — маска брезгливости.

— И не к нам, — тут же подхватывает Женька, упирая руки в бока. — Вообще забудь о нас. Как посмела ты меня обвинить в такой низости, как измена, Майя? Я считала тебя подругой!

В её глазах — обильные, идеальные слёзы. Я, как актриса, знаю им цену — ноль целых, ноль десятых.

Дима автоматически обнимает её и смотрит на меня как на врага. Но в его взгляде, пусть на дне, ещё теплится что-то человеческое.

— Могу подбросить до гостиницы, — говорит он глухо, избегая моего взгляда.

— Не надо. Сама как-нибудь.

— Как хочешь.

— Видишь, она не ценит твоей заботы! — вставляет Галина, и её голос звенит от ядовитого торжества. — И мужа своего не ценила! Руслан столько для неё сделал! Бессовестная. Вся её карьера — это результат вложений Руслана. А она просто тварь. Так тебе и надо! Неблагодарные твари живут в дерьме. Карма у них такая!

Каждое слово — как удар хлыстом. Внутри всё дрожит от унижения и ярости.

— Вот и запомните свои слова, — говорю я тихо, но так, чтобы слышали все. Голос, к моему удивлению, не дрожит. — Однажды они к вам вернутся бумерангом.

— Ах ты! — Галина аж краснеет от гнева и делает рывок в мою сторону, занося руку. Но я не отступаю, смотрю ей прямо в глаза.

Её удерживает Дима.

— Мама, успокойся! Идём, тебе нужно отдохнуть.

Он почти силой усаживает её в машину и достаёт мой чемодан из багажника. Я слышу возмущённые крики мачехи из салона и ядовитые реплики Женьки.

«Нет, ты слышала её? Слышала? Какая сволочь!»

Дима ставит чемодан на асфальт и качает головой. Смотрит так, будто предельно разочарован во мне.

— Мама права, — говорит он устало. — Подумай об этом. Извинись перед Русом. Может, простит. Все же он в тебя вложился, как никто другой.

Он уходит. А я остаюсь в очередном, глухом шоке.

Это неправда! Я всего добилась сама. Даже Руслан это знал и уважал. И они все знали!

Но почему-то сейчас разом принялись отрицать очевидное, переписывая мою жизнь, как будто я была лишь марионеткой.

Сажусь на холодную лавочку, вызываю такси.

И тут на меня накатывает. Внезапно, неудержимо. Обида, унижение, предательство — всё смешивается в один сплошной клубок боли.

Я не могу сдержать рыданий. Они вырываются хриплыми, разрывающими грудь спазмами. Я плачу, как не плакала, наверное, с детства.

Горько, безнадёжно и совсем одиноко...

Дорогие читатели, приглашаю вас в новую историю нашего литмоба "Скандальный развод"

Софа Ясенева

Муж не просто изменил мне. Он сделал это, в присутствии тысяч людей. Теперь я хочу, чтобы этот развод стал для него худшим кошмаром.

Когда слёзы немного отступают, я с трудом достаю вибрирующий телефон. Такси подъехало.

Отыскиваю глазами серебристую иномарку. За рулём молодой парень. Я открываю дверь и падаю на сиденье.

— Мне бы в гостиницу, пожалуйста, — голос срывается. — Можете посоветовать недорогую?.. Просто чтобы переночевать.

Он бросает на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида — я вся в слезах, с чемоданом. Кивает, трогается.

Едем молча. Проезжаем пару кварталов, и вдруг его взгляд снова ловит мое отражение. Присматривается.

— Слушайте, а вы... не эта… Майя Лебедева, случаем? Актриса, которую по всем новостям показывают? Жена политика какого-то.

Сам же усмехается над бредовостью своего предположения, качает головой.

Ледяная волна накатывает на меня с головой. Но тело действует само — я фыркаю, отводя взгляд в окно.

— Я? Майя Лебедева? — мой смех звучит на удивление естественно, даже для меня самой. — Не смешите пассажиров, молодой человек. Я на свою зарплату учителя такие вечеринки не потяну.

Таксист пожимает плечами, но отворачивается, сосредотачиваясь на дороге.

— Бывает. Все они на одно лицо.

Я закрываю глаза, прислонившись лбу к прохладному стеклу. Сердце колотится где-то в горле. Я только что солгала так легко, будто делала это всю жизнь. Но, видимо, теперь это мое амплуа.

Он высаживает меня у небольшой, но на вид приличной гостиницы. Девушка на ресепшене с любопытством разглядывает мой потрёпанный вид, но когда я подаю паспорт, в её глазах вспыхивает не просто узнавание — целая история, которую она уже прочитала в новостях.

Она молча кивает, когда я, понизив голос, прошу нигде не светить моё имя, и так же молча принимает лишнюю купюру при оплате номера.

Я так устала, что еле-еле поднимаюсь на второй этаж, волоча чемодан. Сил хватает только раздеться, смыть с себя весь этот день под обжигающим душем и упасть на кровать.

Сон приходит сразу, но он тревожный, обрывочный. Даже здесь меня преследует Руслан. Его холодное, отстранённое лицо. Фраза, которую он произнес напоследок висит в воздухе: «А теперь исчезни».

Утром я просыпаюсь от тошноты. Кажется, я не ела почти сутки. Последний раз — с Машей по дороге из Питера.

Маша!

Мысль пронзает, как луч света. Она возвращается в Питер завтра. Может, поговорить с ней?

Она всегда была прямолинейна, но честна. Я не знаю, ждут ли меня еще в театре, но вдруг она в курсе.

Набираю её номер. Она соглашается встретиться через час в кафешке недалеко от гостиницы.

После этого набираю больницу и узнаю, что папино состояние без изменений. Помощь не требуется. Приезжать не нужно, ничем мы ему тут не поможем. Как же тревожно…

Я натягиваю первые попавшиеся джинсы и свитер, не глядя, и выхожу из номера, всё ещё чувствуя слабость.

Дверь гостиницы распахивается, и я делаю шаг на улицу — прямиком в ад.

Ослепительные вспышки камер бьют в лицо. Толпа репортеров, микрофоны, которые тычутся в меня, как дула. Десятки голосов сливаются в оглушительный гул:

— Майя Сергеевна! Это правда, что вы были на той вечеринке? Зачем вы туда пошли?

— Почему вы скрываетесь? Муж знал о вашем образе жизни?

— Госпожа Лебедева, вы действительно считаете возможным так отплясывать, пока Руслан Евгеньевич отстаивает семейные ценности?

— Дайте комментарии! Ваш муж уже подал на развод? Это правда?

— Вы не считаете, что портите репутацию всей партии?

— Комментарий! Дайте хоть какой-то комментарий!

Я застываю на месте, ослеплённая, оглушённая. Вопросы, на которые у меня нет ответа. Вернее, ответы есть, но их никто не услышит за этим шумом.

Я пытаюсь пройти сквозь эту стену, но они окружают меня плотным кольцом. Мир сужается до искажённых лиц и кричащих ртов.

И сквозь этот гам доносится тихий, спокойный голос из динамика чьего-то телефона. И я слышу своё имя. И фразу: «...продолжает скрываться от прессы и не даёт комментариев..».

Я не скрываюсь. Я просто пытаюсь выжить. Но они уже придумали свою историю. И в ней для меня нет места.

Они тычут в меня своим фейковым видео, уже приняв его за чистую монету. Они видят во мне не жертву, а виноватую. Позорную жену, опозорившую молодого политика.

Я пытаюсь пройти сквозь эту стену, но они окружают меня плотным кольцом. В горле встаёт ком. Я не могу вымолвить ни слова в своё оправдание — кто я в их глазах? Лгунья, пытающаяся выгородить себя. Или истеричка.

И в этот момент вижу её. Маша выходит из кафе через боковую дверь, быстрым шагом направляется к припаркованной машине.

Наши взгляды встречаются на секунду. В её глазах — не удивление, не сочувствие. Паника. Чистейшая паника.

Она резко отворачивается, вскакивает в машину и через мгновение уезжает.

Я стою, парализованная, пока в уши продолжают бить крики репортеров.

Хочется крикнуть: «Я тут! Я уже здесь! Маша! Вернись!», но комок в горле не пускает звук.

И я понимаю. Дело не в опоздании. Она увидела это — толпу, камеры, позор — и просто... сбежала. Как и та анонимная девушка в сообщениях.

С трудом пробиваюсь обратно в гостиницу, запираюсь в номере. Руки трясутся. Набираю сообщение:

«Маш, прости за этот цирк с репортерами. Видимо, таксист или администратор слил...»

Ответ приходит почти мгновенно, будто она ждала, держа телефон наготове:

«Май, извини, но мы не сможем встретиться. Нам запретили повышать градус негатива вокруг мюзикла и других актёров. Итак по всем соцсетям полоскают. Мне очень жаль».

От этих ровных, дежурных слов становится физически больно. Я печатаю, чувствуя, как слёзы снова подступают:

«Маш, мне не к кому больше обратиться. Мы же подруги...»

Троеточие долго висит в воздухе. И наконец приходит ответ, короткий и безжалостный, как удар ножом:

«Нет, Май. Мы просто работали вместе. Извини».

Эти три слова добивают меня окончательно. Телефон выскальзывает из рук. Я остаюсь в полной, оглушительной тишине. Одна. Совершенно одна.

Лежу на кровати, уставившись в потолок. Мысли разбиты вдребезги, обрывки мечутся — лицо Руслана, бледное лицо отца за стеклом реанимации, предательский взгляд Димы.

Карьера... моя карьера где-то там, на фоне всего этого хаоса, кажется такой далекой и неважной.

И вдруг — резкий, ясный луч в этом тумане.

Частный детектив. Вот же кто! Найти специалиста, профессионала, который разберётся, найдет доказательства, вытащит на свет тех, кто это сделал.

Тогда... тогда всё встанет на свои места. Почти всё. Брак не склеить обратно, да. Но моё имя, мою репутацию, мою жизнь — всё остальное можно будет вернуть!

Я срываюсь с кровати, хватаю телефон. Пальцы дрожат, когда вбиваю в поиск «частный детектив Москва».

Листаю сайты, читаю отзывы, сравниваю цены. В голове уже складывается план: кому написать, что сказать...

Внезапно экран телефона загорается уведомлением. Новое сообщение. От незнакомого контакта.

Сердце замирает. Может, кто-то откликнулся на мои вчерашние крики о помощи? Открываю.

«Майя Сергеевна. Не пытайтесь найти правду. Вы сделаете только хуже. Смиритесь и просто уезжайте из Москвы».

Застываю, не в силах оторвать взгляд от экрана. Внутри всё обрывается. Они... они следят за мной? Они знают, что я собираюсь сделать? Как?

«Кто вы?» — отсылаю в ответ, пальцы дрожат так, что едва попадаю по буквам.

Ответ приходит почти мгновенно, холодный и безличный:

«Это не имеет значения. К сожалению, вам пришлось стать жертвой в этой жестокой политической игре. Вы не виноваты. Так сложилось. Если вы продолжите искать правду, будут другие жертвы».

Меня трясёт. От этих слов, от их леденящего спокойствия. Жертва? Я? Другие жертвы?

И вдруг кусочки пазла с грохотом встают на свои места. Я пишу, почти не думая:

«Вы таким образом убрали конкурента? Руслана? Через меня?»

Ответ короткий и окончательный:

«Вам не нужно знать больше».

Я лихорадочно пытаюсь сделать скриншот — это же доказательство! — но экран гаснет, функция отключена.

Со злости и отчаяния тыкаю в номер, чтобы позвонить. Ожидаю, что сбросят, но нет — раздаются длинные гудки.

— Почему я? — выдавливаю хрипло.

— Так получилось, — отвечает мужчина. Голос низкий, приятный, но абсолютно без эмоций. — Ничего личного. Вы могли стать ведущей актрисой театра и кино. Но вам не посчастливилось встретить Руслана Дорохова и стать его женой. Видимо, не судьба.

— Вам мешает Руслан, и вы просто так рушите жизнь людей? — в моём голосе появляются стальные нотки.

— Мы бы могли договориться по-хорошему, — слышу в ответ, и в его тоне проскальзывает лёгкая насмешка. — Но сдаётся мне, вы бы не пошли на сделку добровольно и не сдали своего муженька с его любовницей.

Значит, они знают. Знают о связи Руслана и Женьки. Всё это время они знали!

— Что ж вы сами не осветили их связь? — почти кричу в трубку. — Отличный повод для скандала. «Измена с замужней женщиной, с помощницей, с женой брата». Прекрасные заголовки для таблоидов. И никакой побочки в виде моей рухнувшей карьеры.

На том конце провода — секундная пауза.

— У нас была такая мысль, — наконец говорит он, и его голос снова бесстрастен. — Но ваш супруг, надо отдать ему должное, на удивление осторожен. Никаких улик.

От этих слов меня будто обливают ледяной водой.

— А я? — спрашиваю я, и голос срывается. — Вы же сфабриковали их про меня!

— Это оказалось менее энергозатратно, — звучит финальный, убийственно спокойный ответ. — На этом всё.

Раздаются короткие гудки. Он положил трубку.

Я сижу в полной тишине, сжимая в руке телефон. Всё кончено. Я для них не человек. Не жена. Не актриса. Я всего лишь «менее энергозатратное» решение.

Подхожу к окну, глядя на улицу невидящим взглядом. Пытаюсь осмыслить этот леденящий расчет: я всего лишь «менее энергозатратное» решением.

И в этот момент телефон снова вибрирует в руке. Новое сообщение. От того же контакта.

Я открываю его, и у меня подкашиваются ноги. Приходится опереться о подоконник, чтобы не упасть.

«Подумайте о своем отце. Отключить ИВЛ — дело пары секунд».

Текст плывёт перед глазами. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Всё остальное — карьера, репутация, даже предательство Руслана — мгновенно теряет всякое значение.

Они не просто наблюдают. Они добрались до самого святого, до самого незащищённого. Они нашли мое самое слабое место и нажали без всякого предупреждения.

Я медленно сползаю на пол, прижимая телефон к груди. Во рту пересыхает. Теперь это не игра. Не борьба за правду. Это ультиматум.

Молчи и исчезни, или он умрёт.

И я понимаю — у меня нет выбора. Вообще нет.

Дорогие читатели! Еще одна горячая история в нашем литмобе! Заходите в книгу Селены Лан

Я столкнулась с предательством мужа. Он прохлаждался на курорте, пока наш больной сын ждал отца дома. Переборов гордость и боль, я полетела к нему, чтобы спасти семью и будущее нашего ребенка.

Тишина в номере оглушительная.

Я не плачу. Я даже как будто не дышу. Я просто сижу на жестком ковролине в этой унылой гостинице и ловлю в зеркале шкафа своё отражение — бледное, размытое, чужое.

«Вы могли стать ведущей актрисой театра и кино, звездой. Но вам не посчастливилось встретить Руслана Дорохова и стать его женой. Видимо, не судьба».

Эти слова прозвучали в динамике так буднично, с легкой, почти деловой жалостью, словно констатируя упущенную финансовую выгоду.

А для меня это как оглашение моего жизненного приговора.

Правда, которую я сама от себя прятала все эти годы, заворачивая в красивую обёртку под названием «любовь».

Я сижу на полу и чувствую, как рушатся последние руины моей жизни. Не потому что он сказал что-то новое. А потому что он озвучил ту тихую, подленькую мысль, что все время грызла меня изнутри, но которую я не смела произнести вслух.

Мне интересно, был ли у меня шанс? Шанс прожить какую-то другую жизнь. Без Руслана. Без его связей. Без его чертовой партии. Без его так называемой любви.

Не уверена. С того момента, как он увидел во мне то, что ему нужно, я была обречена.

Память, коварная и точная, как удар стилета, отбрасывает меня назад на пять лет. В тот самый вечер, с которого всё началось.

На тот злополучный банкет после премьеры, где я впервые почувствовала на себе тяжесть его взгляда.

5 лет назад

Тот банкет после премьеры был для меня особым испытанием.

Меня впервые пригласили не «для галочки» — моя роль Ани в спектакле по мотивам «Вишнёвого сада», пусть и не главная, но уже не массовка, была высоко оценена. Поэтому я оказалась в числе приглашенных и гостей мероприятия.

Сам режиссер заявил, чтоб я не смела сбегать и явилась во всей красе. Отказываться было невежливо.

Пришлось приобрести на последние деньги вечернее платье и вместо того, чтобы ехать отдыхать домой, оказаться в зале полном знакомых и незнакомых лиц.

Я знаю, известной актрисе, которой я хотела стать нужно любить не только играть, но и вращаться в этом обществе, но на тот момент это казалось мне просто глупой необходимостью.

Поэтому я постаралась превратиться в невидимку и затеряться в ярком обществе. Хотя с моим вызывающим платьем это было непросто.

Я стояла с бокалом воды, стараясь занять минимальное пространство у колонны, и мысленно считала минуты до приемлемого ухода.

Руслана Евгеньевича Дорохова, известного бизнесмена, миллиардера, мецената я уже видела в театре раньше. Он, как генеральный спонсор театра, иногда даже появлялся на репетициях — приходил постоять в глубине зала, молчаливый и незыблемый, как гора.

Девочки шептались: «Смотри, Дорохов, наш меценат. Говорят, состояние — миллиарды», «Такой красавчик, правда?», «Я бы не отказалась от его спонсорства»… и еще много всего.

Но лично мне он казался не красавчиком, а чем-то холодным и инопланетным, существом с другой планеты, где правят цифры и цинизм.

Изредка я встречала его в коридорах — он проходил мимо, не глядя, будто я была частью стены.

Сегодня, во время спектакля, я случайно различила его в первом ряду — всё того же невозмутимого, с каменным лицом.

А сейчас он стоял в центре зала, окружённый нашими актёрами и важными гостями. Я наблюдала за этим, чувствуя себя невидимкой и испытывая странное спокойствие.

Пока его взгляд не нашёл меня.

Это случилось внезапно. Он слушал режиссера, что-то говорившего ему, кивал, а его глаза — ледяные, пронзительные — вдруг обратились прямо ко мне.

Не скользнули, не зацепились случайно, а целенаправленно уставились, будто он только сейчас меня по-настоящему увидел.

И этот взгляд был совершенно иным. В нём не было прежнего равнодушия. Он был тяжёлым, изучающим, почти осязаемым.

Мне показалось, что в шумном зале наступила абсолютная тишина. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки, а щёки залила краска.

Я инстинктивно отвела глаза, сделала вид, что меня заинтересовала картина на стене, но ощущение этого взгляда на себе было таким сильным, будто на меня направили луч прожектора.

Украдкой я глянула туда снова — и да, он всё так же смотрел. Не на приму, не на режиссёра, а на меня, стоящую в одиночестве в стороне от всех. И в его взгляде читался тихий, безмолвный интерес.

Он как будто что-то решал для себя, и от этой мысли стало одновременно страшно и безумно интересно.

Вся моя усталость и желание уйти обострились, став одним единственным ощущением — я попала в поле его зрения, и ничего уже не будет прежним.

Под его взглядом я чувствовала себя неуютно. Будто меня выставили на сцену одну и раздели перед всеми. Точнее, не перед всеми, а перед ним одним.

Захотелось тут же чем-то прикрыть нескромное декольте своего вечернего платья, которое мне помогла выбрать Женя, подруга брата.

Я хотела что-то более скромное, но она сказала, что я не часто бываю на подобных мероприятиях, поэтому сегодня нужно блеснуть.

«Вдруг в следующий раз тебе дадут главную роль?» — подзадорила она.

Я импульсивно согласилась. А теперь под прицельным взглядом Дорохова отчаянно жалела, что не приобрела к нему какую-нибудь накидку на плечи.

Надо бы стать еще незаметнее, — пронеслось в голове. — И поменять место. Может, потеряв из виду, он забудет обо мне.

Я, стараясь двигаться плавно, словно под водой, сделала шаг в сторону, заслонившись спиной высокого гостя. Потом еще один, сместившись к длинному столу с фруктами.

Я упорно смотрела в тарелку с виноградом, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Прошла вечность. Я собралась с духом и украдкой бросила взгляд в ту сторону, где стоял Дорохов.

И снова встретилась с ним глазами.

Он не сдвинулся с места. Он даже не притворялся, что смотрит куда-то еще. Он просто ждал, пока я сама себя выдам этим проверяющим взглядом. И в уголке его губ заиграла едва заметная тень улыбки — не доброй, а понимающей.

Он видел всю мою жалкую попытку спрятаться, как кошка видит мышку, затаившуюся за ножкой стула.

От этого осознания по телу пробежала странная смесь стыда и злости. Не на него, а на саму себя — за эту беспомощность.

Я резко выпрямилась, отбросив позу затравленного зверька. Если уж не спрятаться, то хотя бы не дать ему удовольствия видеть мой испуг.

Взяла с подноса бокал с игристым, сделала маленький глоток, хотя вино мне не нравилось, и повернулась к нему вполоборота, глядя куда-то в пространство над головами гостей, изображая внезапный интерес к росписи на потолке.

Но кожей я по-прежнему чувствовала его взгляд. Каждый мой нерв был напряжен, словно антенна, улавливающая его внимание.

Это было игрой в прятки, в которой я заведомо проиграла, не зная правил.

От этой мысли по спине пробежал холодок. Его внимание было тяжелым и нездоровым, как гнетущая тишина перед грозой.

Я даже не могла понять, почему меня так колотит изнутри — просто сработал какой-то древний инстинкт, шепчущий, что от этого хищника нужно бежать.

Я не выдержала. Нужно было уйти. Сейчас же.

Сделав вид, что поправляю босоножку, я резко развернулась и зашагала в противоположную сторону, к выходу в коридор, ведущий к гардеробу.

Там тихо и пусто, там можно перевести дух.

Прошла несколько шагов, почти бегом, чувствуя, как каблуки отчаянно стучат по паркету. Остановилась у высокой вазы с цветами и, наконец, облегченно выдохнула. Рискнула оглянуться.

Той мощной, неподвижной фигуры в центре зала больше не было.

Я скользнула взглядом по толпе — его нигде не было видно.

Словно камень с плеч. Слава богу! Он потерял ко мне интерес.

Я закрыла глаза на секунду, позволяя дрожи внутри немного утихнуть.

И в этот самый момент, прямо у моего уха, прозвучал низкий, спокойный голос, от которого кровь застыла в венах.

— Ищете кого-то?

Я вздрогнула и резко обернулась, едва не задев вазу. Он стоял в полушаге от меня, за спиной. Совсем близко. Так близко, что я уловила легкий аромат его парфюма — холодный, древесный, как морозный воздух в пустом лесу.

Он смотрел сверху вниз, и в его глазах читалась та же тень насмешки, что и раньше, только теперь — торжествующая. Он дал мне поверить, чтобы одним своим появлением перечеркнуть всю эту жалкую попытку к бегству.

Я онемела, не в силах вымолвить ни слова, загипнотизированная этим внезапным близким присутствием и искорками в его темных как ночь глазах. Побег не удался. Хищник настиг.

От этого осознания во мне вдруг что-то щелкнуло. Паника отступила, уступив место ледяной, злой решимости. Я медленно выпрямилась во весь свой невысокий рост и встретилась с ним взглядом.

– Нет, – ответила, поразившись, что голос прозвучал на удивление ровно. – Кажется, это вы меня нашли, Руслан Евгеньевич.

Легкая тень удивления мелькнула в его взгляде. Он явно не ожидал, что я знаю его имя и решусь его произнести.

– Так вы знаете, кто я, – произнес он. Это было утверждение, а не вопрос.

– Сложно не знать человека, от которого зависит, будут ли в театре новые декорации, – парировала я.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его обсидиановых глазах опять заплясали колкие искорки интереса.

– Могу я узнать ваше имя? – продолжил он, и в его тоне появилась сладостная опасная вежливость, от которой снова захотелось отступить. Но я устояла.

– Майя, – ответила я коротко, не предлагая фамилию, будто выдавая ему лишь крохотный кусочек себя.

– Майя, – повторил он. Мое имя в его устах прозвучало как тихое присвоение. – А почему вы убегали, Майя?

– Я не убегала, – солгала я, глядя ему прямо в глаза. – Я просто искала место, где потише.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Ему нравилось это. Нравилось, что я не ломаюсь.

— Иногда тишина — самая громкая вещь на свете. — Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по моему лицу, будто ища слабое место. – Но вам, кажется, есть что сказать. Ваша Анна сегодня была... неожиданной. В третьем акте, где вы молчите, глядя в окно. Это был не Чехов, это были вы.

Так он знал! Знал, кто я с самого начала.

Я не стала оправдываться или благодарить. Я просто смотрела на него, чувствуя, как в груди закипает протест.

– Я играю так, как чувствую, – ответила я искренне.

– Это заметно, – его губы тронула улыбка, лишенная тепла. – И это ценно. У вас талант, Майя. Жаль, что режиссер его пока в полной мере не разглядел.

Я промолчала, не понимая еще, к чему он ведет.

– Уверен, мое слово может открыть для вас кое-какие двери, – он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, интимнее, отчего по спине снова пробежали мурашки. – В следующем сезоне планируется новая постановка. Главная роль – сложная, драматичная. Как раз для вас. Я могу поговорить с режиссером. А еще у меня есть друзья в кино. Настоящем кино, а не в этих ваших студенческих миниатюрах.

Предложение повисло в воздухе, густое и соблазнительное, как сладкий дурман.

Любая другая на моем месте, наверное, уже бы закивала, польщенная. Но во мне поднялась волна такого острого, такого жгучего неприятия, что оно пересилило страх.

– Зачем? – спросила я прямо, глядя ему в глаза. – Чтобы я потом всю жизнь помнила, что моя главная роль – это подарок? Спасибо, не нужно.

Он замер, и в его глазах впервые промелькнуло неподдельное, живое удивление. Его, кажется, впервые в жизни послали так прямо.

– Вы наивны, Майя, – произнес он своим бархатным голосом. – В этом мире ничего не достается просто так. Только дураки верят в справедливость.

– А циники просто оправдывают свою подлость, – выдохнула я, уже почти не думая о последствиях. – Я пробилась до этой точки сама. И буду двигаться дальше. Своими силами.

Мы стояли, сверля друг друга взглядами. И с этой тишины, разбитой лишь отдаленным гулом голосов, началась наша настоящая война.

– Майя, вы такая милая в своей непосредственности, – его голос стал сладким и ядовитым, как пропахший мёдом клинок. – Зачем вам тратить несколько лет своей жизни, пробивая лбом стены, если можно получить всё и сразу?

Он приблизился ещё на полшага, и я почувствовала исходящее от него тепло.

– Какой ценой? – выдохнула, не отступая. Мои пальцы сжались в кулаки, спрятанные в складках платья. – Вы же явно что-то взамен потребуете.

Его губы растянулись в довольной улыбке. Он ждал этого вопроса.

– Всё имеет свою цену, – произнёс тихо, и его взгляд скользнул по моему лицу, словно прикидывая стоимость. – Но разве для возможности раскрыть свой талант – это не слишком ничтожная плата? Я хочу лишь одного. Возможности. Возможности помогать вам. Наслаждаться вашим успехом. Быть тем, кому вы скажете «спасибо» за свою блестящую карьеру.

– Вы хотите, чтобы я вам принадлежала, – прошептала я, и от этих слов стало тошно. – Чтобы я была вашей... вещью. Вашим проектом.

Это было так очевидно, что даже я, наивная провинциалка, без труда поняла его.

– Я предпочитаю слово «музой», – парировал он, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк. – Или «партнёром». Я вкладываюсь только в перспективные активы, Майя. А вы... вы можете стать моим самым ценным приобретением.

Я слушала его, и у меня перехватывало дыхание не от страха, а от шокирующей откровенности, в которую мы погрузились. Словно все маски и условности рухнули за считанные секунды.

Я редко позволяла себе говорить так прямо, тем более с мужчиной. А с таким, как он — красивым, опасным, чувствующим себя хозяином мира, — и подавно.

Я знала, что красива. Мне твердили об этом с детства, и к двадцати трем годам это уже стало не комплиментом, а досадным фактом, словно клеймом.

«С такой внешностью тебе бы в модели, — слышала я, — блистать на подиуме».

А я мечтала о закулисье, о гриме и сложных ролях, где моё лицо было бы лишь инструментом, а не главной ценностью.

Из-за этой красоты мужчины смотрели на меня как на диковинную бабочку, которую нужно поймать и приколоть под стекло. Их восхищение было плоским, я к нему привыкла и научилась его игнорировать.

Но этого мужчину… его было невозможно игнорировать.

Его внимание не было плоским. Оно было глубоким, как колодец, и таким же тёмным.

Он смотрел на меня и видел не просто красивое лицо. Он видел амбиции, талант, упрямство — всё то, что я так яростно берегла. И он хотел не просто обладать моей внешностью. Он хотел купить мою душу, мой дар, сделать меня своим самым изощрённым трофеем.

И самым пугающим было то, что в его циничной прямоте была какая-то извращённая честность. Он не притворялся влюблённым мальчиком. Он предлагал сделку. И от этого мой протест становился только острее, а сердце билось с бешеной силой, будто пытаясь вырваться из клетки, в которую его ещё даже не посадили.

Он произнес это с ледяной уверенностью, не оставляя места для сомнений.

— Вы станете моим самым ценным приобретением.

От этих слов по спине побежали мурашки.

Вся моя натура рвалась выплеснуть в него остатки вина и убежать. Но я не могла пошевелиться, парализованная откровенностью, с которой он обнажил свои правила.

Он не предлагал ухаживаний, он предлагал сделку. И самое ужасное, что где-то в глубине, под слоем страха и отвращения, шевельнулось щемящее любопытство. Всего один шаг... и все мечты станут реальностью?

Этот миг слабости длился мгновение, но он его уловил. Его взгляд стал пристальнее, в нем вспыхнула искорка торжества.

Я заставила себя выпрямиться, сжимая холодный бокал, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Подняла подбородок, пытаясь вдохнуть в себя хоть каплю уверенности.

— Вы ошибаетесь, — голос мой прозвучал тише, чем я хотела, но я не дрогнула. — Я не приобретение. И не игрушка.

Я видела, как в его глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес хищника, учуявшего наконец-то достойную добычу. В них заплескалась не злость, а предвкушение.

— Тогда кто вы? — мягко спросил он, делая шаг ближе. Его тень накрыла меня, и я снова почувствовала запах дорогого парфюма, холодный и дурманящий.

— Я... — я запнулась, сердце колотилось где-то в горле. — Я актриса. И я сама построю свою карьеру.

Он рассмеялся тихо, почти беззвучно, даже его глаза смеялись надо мной — глупой, наивной девочкой, играющей в честную игру.

— Прекрасная роль. Но на сцене жизни правила другие, Майя. Готовы ли вы к ним?

Прежде чем я нашлась что ответить, он медленно, почти небрежно поднял руку и кончиками пальцев убрал за ухо прядь волос, упавшую мне на щеку.

Его прикосновение было быстрым, как удар тока, и обжигающе-нежным. Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отпрянуть.

— Тем интереснее будет за вами наблюдать, — произнес он почти ласково. — До скорого.

И, развернувшись, он ушел.

Я стояла, прижавшись спиной к прохладной стене, чувствуя на щеке жгучий след его пальцев. В ушах звенело, а внутри бушевала буря из страха, стыда и какого-то запретного, опасного волнения.

Он был монстром. Но он смотрел на меня так, словно я была единственной, кого он вообще способен увидеть. И в этом было что-то пугающе пьянящее.

Представляю вам еще одну историю из нашего литмоба "Скандальный развод".

Книга Киры Тумановой

Чужой брак стал нашим общим делом