Развод. Тапочки по почте!

Если кто-нибудь скажет вам, что брак с драконом, особенно с эрцгерцогом императорской семьи, — это величайшая дача в жизни, то вы немедленно предложите этому наивному созданию пройти курс лечения от романтической чумы. Или просто дайте ему почитать мои мемуары. Ни за что не верьте этим сказкам! Это говорю вам я, герцогиня княжества цветочных фей, Дерханея Варм-Финдергорд. И это моя история развода с этим огнедышащим куском чванства!

Нет, он не был классическим злодеем из баллад. Он не бил меня крылом по голове (хотя пару раз чуть не снёс башню из моих локонов, неловко разворачиваясь в опочивальне), и не опалял сознательно мои любимые розовые кусты сорта «Поцелуй феи». Хотя последнее, признаюсь, случалось с пугающей регулярностью. Просто его версия «романтического вечера» — это устроиться на куче золота и, икая пламенем, рассказывать, как он в XV веке напугал целую гильдию алхимиков. А моя — это слушать пение соловьёв и пить нектар из бутона.

Мы были созданы из кардинально разной эмульсии. Я — из утренней росы, лепестков пиона и летнего ветерка. Он — из скальной породы, расплавленного огня и тысячелетнего, выдержанного в собственном самомнении, чванства.

И если вы думаете, что главной проблемой стал его врождённый инстинкт к накоплению сокровищ (я находила золотые монеты в своих тапочках) и привычка курить серой из ноздрей над моим фамильным фарфоровым сервизом, отчего он покрывался тонким слоем вулканической пыли, то вы глубоко ошибаетесь. Всё было гораздо прозаичнее и невыносимее. Мы друг друга просто безнадёжно раздражали. До тлеющих угольков.

Но начну, как полагается, сначала. С того дня, когда его тень раздора впервые накрыла наши владения.

Помню, я занималась самым приятным на свете делом — помогала распуститься новому бутону глицинии. И вдруг солнце померкло. Не так, как при туче. А так как будто на небо решило прилечь нечто огромное, чешуйчатое и крайне самодовольное.

С неба, с грацией падающего метеорита, спустился Он. Мой далеко не самый любимый на свете мужчина. Его чешуя отливала червонным золотом, рога были закручены с таким надменным изяществом, что, казалось, вот-вот зацепятся за само небо, а из ноздрей вырывались клубы дыма с примесью аромата… жареной баранины. Очевидно, он перекусил по дороге.

— Герцогиня Дерханея? — прогремел его голос, от которого завяли лепестки у моих подруг-маргариток. — Я прибыл со встречи по вопросу укрепления межвидовых династических связей. Мой совет старейшин счёл ваш род малоприемлимым и недружественным.

Я, пытаясь стряхнуть с платья тлеющие угольки, которые посыпались с его крыльев, вежливо поинтересовалась:

— Недостойным чего, простите? — вскинула я бровь. — Вы опять пили с лордом Блемезаном?

— Меня удостоили чести принять руку и сердце третьей княжны мильфийских троллей, — изрёк он, и в его пасти мелькнуло пламя. Это было предложение. Звучало как ультиматум о капитуляции.

Что было дальше? Свадьба. О, это был праздник. Его родня притащила в качестве подарков сундуки с самоцветами (практично, но безвкусно), а невестушкина — живых поросят. Их брачный союз скрепили не поцелуем, а тем, что он чиркнул когтем о руку невесты, оставив небольшой шрам, и капнул на него раскалённой слезой.

О, я не забыла этого позора даже спустя четыреста лет. Я терпела... Я ждала... Я надеялась... Но тщетно. Мой некогда любимый идиот так и не одумался! А потом началась бытовуха.

Сокровища. Я просыпалась оттого, что на моей прикроватной тумбочке лежала не книга сонетов, а рубин размером с куриное яйцо. «Положил на ночь, чтобы радовал твой взор», — хрипел он с блаженной ухмылкой, когда его вторая жена подарила первенца, а я всё ещё оставалась девственницей в свои пятьсот шестьдесят. Мой взор радовался только тому, что я не порезала об него ногу и не свернула шею мужу, который всё никак не мог найти в своих извилинах кнопку включения для исполнения супружеского долга.

Кулинария. Мой изысканный нектар из лютиков он называл «сладкой водичкой для букашек». Его любимое блюдо — целая поджаренная туша кабана — отравляло ароматом жареного сала всю мою оранжерею на неделю.

Диалоги. Я говорила: «Милый, посмотри, как лунный свет играет на лепестках!» Он отвечал: «Хм. Напоминает блеск кристаллов в пещере на восточном склоне вулкана Смерти. Хочешь, слетаем? Я как раз хотел проверить, не украли ли гномы мою изумрудную жилу».

Кульминацией стал мой день рождения. Я попросила его не дарить мне ничего блестящего и тяжелее килограмма. Он почесал затылок когтем (оставив очередную царапину на мраморе стены) и сказал: «Понял».

Вечером он гордо подал мне небольшой, но очень плотный слиток платины. «Это не блестит сильно!» — радостно прокурсил он дымом. А потом, желая сделать приятное, решил «освежить воздух» и чиркнул зажигалкой с эльфийским огнём, чтобы зажечь свечи на торте. От торта, от свечей, от скатерти и половины обоев осталось лишь лёгкое пепельное воспоминание.

Я стояла, держа в руках раскалённый докрасна слиток, с лицом, покрытым сажей, и смотрела на его довольную морду. Он был искренне счастлив, что сделал мне приятное. А сбоку ржала его вторая жена, показывая их общему наследнику, какой папа заботливый и какие сюрпризы делает наложнице. В тот момент я всё поняла. Мы были не просто из разной эмульсии. Мы были из разных вселенных, разных стихий и разных сказок, которые никогда не должны были пересечься. Я аккуратно положила слиток на пол.

— Дорогой, — сказала я. — Я подаю на развод.

— Почему?! — он выпустил клуб дыма от изумления.

— Потому что, — объяснила я с чисто фейским спокойствием, — твоё дыхание вечности опаляет мою сиюминутную радость. А моя роса разъедает твою вековую чешую. Мы уничтожаем друг друга просто фактом своего существования. И я очень хочу, чтобы мои розы цвели, а не тлели. И я не желаю видеть в своём доме посторонних! Хватит! Тапочки пришлю по почте, как и свидетельство о расторжении брака, подпиши его и не заставляй меня идти насмерть!

— Любимая, — пророкотал он мне в спину.

Так что запомните: брак с драконом — это не романтика. Это постоянный риск пожара, хроническая нехватка кислорода и полное отсутствие понимания, почему «эта блестящая безделушка» не может заменить утреннюю росу на лепестке. Но начну я эту историю, пожалуй, с самого начала.

Устраивайтесь поудобнее, это мои мемуары, самого громкого развода с драконом, за всю историю существования нашего мира!

Примерно за полгода до того, как я объявила о своём решении послать ему развод по почте вместе с тапками (которые он, несомненно, принял бы за хлипкий доспех и немедленно спалил), случилось то самое «свидание». Тот самый вечер, который его советники и мои фрейлины упорно называли «последней попыткой склеить разбитую чашу». Лично я была уверена, что чаша не разбита, а изначально слеплена из разной, абсолютно несовместимой глины. Моя — это был нежный фарфор, пронизанный лунным светом и магией зарождения жизни. Его — обсидиан, вулканическое стекло, рождённое в адском пламени, красивое, но острое и обжигающе холодное в одном месте и раскалённое докрасна — в другом.

Меня уговорили. Убедили, что я слишком многого хочу, что нужно «спуститься с небес на землю» и попытаться понять его мир. А он, со своей стороны, получил от старейшин клана строгий наказ «проявить утончённость, не жечь ничего крупнее благовония и, копыта его в пепел, пытаться слушать ушами, а не изрыгающим пламя горлом».

Мы договорились встретиться в нейтральной локации — в Саду Вечных Сумерек, месте, где магия фей и мощь драконов находились в шатком, хрупком равновесии. Воздух там всегда был перенасыщен волшебством: эфирные споры светящихся грибов танцевали в потоках эльфийских ветерков, а древние камни хранили тепло драконьих снов. Я надела платье, сплетённое из лепестков новолунной розы, что поблёскивало жемчужной росой и переливалось всеми оттенками лиловой ночи. Он, как выяснилось, тоже «принарядился» — почесал бока о базальтовую скалу, чтобы чешуя блестела кроваво-чёрным блеском, и, кажется, даже прополоскал глотку лавой для пущей импрессивности. От него исходил сдержанный гул, словно от готового взорваться геотермального источника.

Я прилетела первой. Расстелила на мягком, изумрудном мхе скатерть из паутины, сотканной лунными пауками, — она переливалась, как роса на рассвете. Достала маленький остывший лунный камень, чтобы охлаждать нектар, кувшин из цельного аметиста с напитком из слёз эльфийских лилий, две хрустальные чаши тоньше крыльевой перепонки и корзинку с самоцветными ягодами, что светились изнутри мягким пульсирующим светом. Ждала. И пыталась не думать о том, что вся эта красота хрупка, как наше согласие, и также обречена.

Солнце уже почти скрылось, окрасив небо в цвета угасающего тлеющего угля, когда оно снова потемнело. Не от наступающей ночи, а от знакомой массивной, затмевающей звёзды тени. Он опустился с оглушительным треском ломающихся под его титанической тяжестью вековых ветвей, с грацией падающего дольмена. Ударная волна пригнула к земле вековые папоротники и опалила лепестки цветов.

— Дерханея! — прогремел он, и несколько спелых ягод с куста рядом со мной лопнули от резонанса, обрызгав моё платье кислым соком. — Я не опоздал? По пути пришлось разобраться с одним наглым грибником. Вообразил, что может охотиться за трюфелями на моём склоне вулкана! Угрожал моей территории! Теперь он навсегда запомнит, что трюфели на склоне вулкана — моя собственность! И его замечательная шляпа — тоже.

С закопчённого когтя упал на мох обугленный, дымящийся рюкзак, от которого потянуло стойким запахом палёной кожи, горелой шерсти и дорогих, теперь поджаренных, грибов.

— О, — сказала я, чувствуя, как у меня начинает дёргаться глаз, а за спиной нервно вздрагивают крылья. — Как… мило с твоей стороны. Защита владений — это, безусловно, важно. Основа процветания.

— Именно! — он удовлетворённо выпустил дым кольцами, которые пропилили идеальный круг на листве ближайшего серебристого дуба. — А это что? Опять твоя сладкая, холодная водичка? Не разъедает горло.

— Нектар из слёз эльфийских лилий, — поправила я, с усилием сохраняя лёгкость в голосе, наливая ему в чашу. — Помогает расслабиться. Успокаивает нервы.

Он взял хрустальную чашу своими когтистыми пальцами так бережно, как только мог, будто держал яйцо крошечной птички. Но его «бережно» всё равно сопровождалось сухим, звонким хрустом. Ножка отломилась. Нектар рекой хлынул на мох, зашипев и мгновенно испарившись в облачко пара от соприкосновения с вечными каплями раскалённой лавы, что сочились у него из-под чешуи на запястьях.

— Ничего, пустяки! — поспешил он сказать, отбрасывая обломки хрусталя. — У меня есть своё, согревающее!

Охваченная дурным предчувствием, я замерла. Он сгрёб в лёгкие воздух и отрыгнул небольшим, но очень плотным и горячим пламенем. Воздух затрещал от жара. Когда рассеялся дым и поплыли алым перьями искры, между нами на моей ажурной скатерти стояла бутыль грубой работы, высеченная из цельного куска обсидиана. Изнутри через тёмное стекло угрожающе плескалась густая, маслянисто-алая жидкость.

— Настоящая магма-мята! Выдержанная в жерле спящего вулкана! Лучший пищеварительный огонь! — он с гордостью подтолкнул бутыль ко мне. Драгоценная паутинная скатерть с треском обуглилась по краю, и чёрная полоса поползла к центру.

Я вежливо улыбнулась, чувствуя, как по моему платью из лепестков роз расползается чёрное, дымящееся пятно. Запахло гарью и мятой, растущей на краю ада.

Вечер пошёл под откос почти сразу, с неотвратимостью лавины. Я пыталась говорить о поэзии, о новых сонетах, спетых лунным ветром. Он в ответ с энтузиазмом начал описывать крики побеждённых рыцарей, которые, по его мнению, были «на редкость мелодичны, особенно на высокой ноте, когда шлем начинает плавиться». Я восхищалась игрой светлячков, танцующих в ветвях, он — тем, как эффектно плавится и сливается воедино золото и серебро в его дыхании, образуя «совершенный, лишённый изъянов сплав вечности».

— Знаешь, — сказала я, отчаянно пытаясь найти хоть, что-то общее, хоть одну точку соприкосновения наших вселенных. — А ведь луна сегодня похожа на огромную, идеальную жемчужину. Такая же бархатная, таинственная…

Он прищурил свой горящий, как расплавленное золото, глаз, глянул на небо и фыркнул, выбросив из ноздрей две серные струйки дыма.

— Пф-ф! Жемчуг — это холодные и безжизненные камни. Скучные. Вот алмаз — другое дело! Он твёрдый, несокрушимый, переливается, играет на свету, горит изнутри… Хочешь, я подарю тебе самый большой алмаз в моей коллекции? Он лежит на самой вершине кучи, прямо под потолком пещеры. Оттуда открывается прекрасный вид на сталактиты! И на тлеющие скелеты тех, кто пытался его украсть. Очень романтично.

Я закрыла глаза и тихо вздохнула. Это было абсолютно, тотально бесполезно. Мы говорили на разных языках, и не просто на разных, а на тех, между которыми не могло быть переводчика.

Кульминация наступила, когда я, уже отчаявшись, предложила зажечь фонарики из живых светлячков, что висели на деревьях, заключённые в ажурные клетки из плюща. Я коснулась одного из них, наполнив его своей магией, и он вспыхнул мягким, призрачным серебристым светом, отбрасывая кружевные тени.

— Ха! Слабый огонёк! — проворчал эрцгерцог, скептически склонив свою громадную голову. — Едва коптит воздух. Вот это я понимаю — огонь!

Прежде чем я успела вскрикнуть, он щёлкнул когтями. Не для забавы, а со всей серьёзностью мага, творящего заклинание. Между его пальцами вспыхнула и завизжала дикая, пульсирующая искра эльфийского огня — яркая, ослепительная, первозданная и абсолютно неконтролируемая. Он нежно, как ему казалось, дунул на неё, чтобы направить в сторону моих фонариков, желая, вероятно, «улучшить» их.

Это был не нежный поток. Это был огненный шквал, ураган чистого пламени, рождённый в самой сердцевине драконьего естества.

Последовали оглушительный свист, треск ломающейся магии, вой пламени, пожирающего всё живое. Ослепительная бело-голубая вспышка озарила весь сад, отбрасывая наши уродливо танцующие тени на скалы. А потом наступила тишина. Глухая, оглушённая, мёртвая тишина и кромешная, обжигающая глаза тьма.

Когда мои глаза привыкли, я увидела последствия. Ни фонариков, ни деревьев, на которых они висели. Ни изумрудной моховой поляны, ни кувшина с нектаром, ни корзинки с ягодами. Только обугленная, дымящаяся, потрескавшаяся земля и тлеющие головешки, бывшие когда-то жизнью. От моей скатерти остался лишь пепельный контур, похожий на след призрака.

Я сидела на единственном уцелевшем камне, с лицом, покрытым сажей, с обгоревшими и дымящимися кончиками крыльев. В руке я всё ещё бессмысленно сжимала ту самую раздавленную хрустальную чашу — единственное, что у меня осталось от этого вечера.

Он озирался на это тотальное побоище, на это пепелище, с искренним, ребяческим недоумением на своей исполинской морде. Он не понял, что произошло. Он просто дунул. Затем он обернулся ко мне. Из его пасти вырвался маленький, смущённый, сиротливый клубок дыма.

— Ну… теперь вид на звёзды лучше, — попытался он пошутить, его голос прозвучал непривычно тихо на фоне шипящего, остывающего пепла.

Я не сказала ни слова. Я просто поднялась с камня, с болью расправила обугленные крылья, отряхнула с платья пепел, который тут же прожёг в тонкой ткани новые дыры, и посмотрела на него. Посмотрела прямо в его горящие, недоумевающие глаза. А потом обвела взглядом это чёрное, дымящееся пятно посреди моего любимого Сада, это клиническое свидетельство нашей несовместимости.

— Знаешь, — произнесла я тихо, и мой голос прозвучал зловеще спокойно на фоне всеобщего разрушения. — Однажды лет через сто, ты решишь, что надо сделать грандиозный жест. Ты подаришь мне на день рождения слиток чистейшей платины. Ты принесёшь его, раскалённым докрасна, и положишь прямо на мраморный пол моего балкона. От него пойдёт трещина. А потом ты, желая осветить торжество, чиркнешь когтем и сожжёшь мой торт, свечи, стол и половину балюстрады. И я всё пойму.

Он смотрел на меня не понимая. Его разум, привыкший к простым схемам «угроза — уничтожение» и «сокровище — обладание», не мог декодировать этот горький сарказм.

— Что ты поймёшь, любимая? — спросил он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность.

— То, что мы никогда не поймём друг друга, — сказала я безжалостно, холодно и чётко. — Никогда. Даже через тысячу лет.

Я развернулась, оттолкнулась от оплавленного камня и улетела не оглядываясь. Я оставила его одного посреди дымящейся пустоши, с бутылкой магма-мяты, с обугленным рюкзаком грибника и с медленно, мучительно растущим осознанием, что свидание, которое должно было всё исправить, окончательно и бесповоротно, всё разрушило.

Оно и к лучшему. Некоторые вещи просто не должны склеиваться. Как утренняя роса и раскалённая лава. Одна может существовать только после того, как другая окончательно угаснет.
Приглашаю вас в новинку нашего моба 

После того свидания, что закончилось выжженным пятном на карте мира и многолетним молчаливым бойкотом со стороны королевства фей, я уже ничего не ждала. Но жизнь, а точнее, брак с эрцгерцогом Нижних Земель, умудрился опуститься ещё ниже. Если раньше это было грандиозное столкновение стихий, вулканическая страсть и ураганы эмоций, то теперь это превратилось в заунывную, раздражающую капель, разъедающую камень моего терпения.

Он не был злым. В этом заключалась вся адская, многослойная ирония моего существования. Он искренне пытался. Иногда. Крайне редко. И всегда с катастрофическими последствиями, словно циклоп в лавке хрусталя.

Я просыпалась оттого, что под щекой лежал не шёлк подушки, а что-то твёрдое, холодное и неизменно неудобное. Однажды это был тот самый рубин размером с куриное яйцо, знаменитый «Слезой Павшего Титана». Он впился мне в скулу, оставив на ней идеальный красный ромбический след, будто я была опломбирована его заботой. Я лежала и смотрела на фрески с пляшущими сатирами на потолке, слушая, как по коридору грохочет его тяжёлая, неповоротливая поступь, лязгая доспехами, и скреблись о камень когти его верного мосбаха, существа, напоминающего помесь барсука и маленького дракона.

— Положил на ночь, чтобы радовал твой взор, сокровище моё! — прохрипел он с порога, заметив, что я проснулась. Его морда, утыканная рогами, из которых свисали обрывки какой-то паутины (вероятно, с утреннего осмотра подземелий), возникла в дверном проёме, заслоняя утренний свет. От него пахло дымом, серой, перегаром от драконьего самогона и чем-то горьким, вероятно, подгоревшими угрями, что служили ему завтраком.

— Мой взор, — ответила я ледяным тоном, откалывая крошечную частицу рубина от зуба, — радуется только тому, что я не вывихнула шею, перекатываясь во сне на это… геологическое образование. Он тяжелее, чем твои намёки на необходимость наследника.

— Он чистейшей воды! — возразил он, явно выхватив из фразы только первое и восприняв это как начало диалога о геммологии. — Я его у карлика-мошенника Громобоя ещё в прошлом веке отжал! Целую битву устроил! Подумал — тебе понравится блеск!

В этот момент из-за его могучей, закованной в поножи ляжки появилась она. Вторая. Троллиха Грухта. Та самая, чей «брачный контракт» был скреплён не печатью, а шрамом на её каменной коже и раскалённой слезой, которую я тогда выплакала. В её жилах текла густая, как чёрная смола, кровь горных троллей, а в голове гулял сквозняк с примесью серных испарений мужа и примитивных мыслей о еде и размножении.

В руках она держала своего отпрыска, маленького дракончика с приплюснутым, как у мамы, носом-картофелиной. Он причмокивал и чавкал, с аппетитом поедая живого, дымящегося саламандренка, хвост которого ещё судорожно подёргивался.

— Папочка, смотри, — проскрипела Грухта, тыкая пальцем размером с сосиску в мою сторону. Её голос звучал как скрип несмазанной телеги, нагруженной булыжниками. — Наложница твоя опять недовольна. Маленькая цаца. Я бы на её месте на этом камушке и зубы точила, и орехи колола, и кору с деревьев соскабливала. А она морщится, будто от её кислой мины мир ярче станет.

Я даже не посмотрела в её сторону. Смотреть на Грухту было всё равно что наблюдать за оползнем — медленно, неумолимо, разрушительно и крайне неприятно.

— Дорогой, — сказала я, глядя прямо на мужа, стараясь поймать его взгляд, в котором обычно плавали искреннее непонимание и угольки былого огня. — Объясни своей… законной супруге, что я не наложница. По договору, скреплённому кровью и печатями десяти королевств, я герцогиня. И мои зубы отточены для произнесения заклинаний, а не для колки орехов. Для этого есть щипцы. И прислуга. И, на худой конец, твои клыки.

— Ага, — фыркнула Грухта, перебрасывая дитя на другую руку. Оно отрыгнуло клубком маленького, вонючего пламени, опалившего край гобелена. — Герцогиня. А простыни твои до сих пор красотой девичьей не пахнут. В пятистах лет-то! Стыдно, должно быть! Настоящая хозяйка должна мужа детьми осчастливить, а не камушками по подушкам разбрасываться! Он тебе сокровища целого клана вурдалаков подарил, а ты их по сундукам ссыпаешь, словно свёклу!

Она считала себя вершиной дипломатии и житейской мудрости. Мне же её присутствие в моих некогда воздушных покоях, наполненных светом и музыкой ветра в струнах арфы, напоминало, что я живу в огромном, продуваемом всеми ветрами Ада замке, где в коридорах валяются самоцветы и кости неопознанных существ, пахнет жареным мясом, серой и влажным камнем, а мой законный супруг считает высшим проявлением супружеской близости и нежности подложить мне под бок агат, способный выдержать удар боевого молота.

Муж лишь смущённо копытом поскрёб пол, оставляя глубокие, безвозвратные царапины на отполированном до зеркального блеска мраморе, который я когда-то так любила.
— Грухта, не надо… — пробурчал он, без особой убедительности, потирая шишковатый затылок.
— Что «не надо»? Я правду-матку режу! — взвизгнула троллиха, и от её крика на полках зазвенели хрустальные флаконы с духами. — Ты её на руках носишь, сокровища ей таскаешь, а она нос воротит! Вот я тебе наследника родила! А она? Цветочки нюхает да по потолку сатиров считает!

Я медленно, с королевским достоинством, которого меня лишили, но которое я не собиралась отдавать, поднялась с постели, сбросив злополучный рубин на пол с таким видом, будто это была обычная галька. Он с глухим, дорогим стуком покатился под резное кресло из эбенового дерева. Я накинула на плечи лёгкий, воздушный халат, сплетённый из лунной паутины и капель росы, и подошла к огромному арочному окну. Там, внизу, в разбитом посреди скал саду, цвели мои розы. Мои прекрасные, нежные «Поцелуи феи», выращенные на почве, удобренной золой моих прежних надежд. Они были единственным, что напоминало мне о доме, о воздухе, который не щиплет глаза, и о тишине.

— Знаешь, Грухта, — сказала я тихо, не оборачиваясь, следя, как по лепестку скатывается идеально круглая капля. — Есть вещи, которые не измеряются весом слитка или количеством отпрысков. Есть, например, тишина. Или аромат утра, в котором нет серы. Или возможность проснуться и не найти в своих тапочках золотых монет, отчеканенных в честь победы над очередным племенем гоблинов.

— Та-а-ак, — протянула троллиха с притворным, сладким пониманием, от которого заныли зубы. — Это ты на намёки перешла? Что я, мол, шумная? Так, мы в замке живём, а не в твоём цветочном горшке! Шум — это жизнь! Грохот, лязг, рёв — это музыка силы! А твои тапки… — она злобно хмыкнула, и её дитя вторично отрыгнуло огнём, — …муж заботится, чтоб ножкам твоим нежным мягко было! Он бы и меня на монетах спать уложил, да я предпочитаю шкуры свежезабитых мамонтов! Натуральнее! И запах приятный!

Я закрыла глаза. Это был не просто бессмысленный диалог. Это был разговор двух вселенных, существующих в параллельных реальностях. Она — на языке желудка, инстинктов и грубой силы. Я — на языке сердца, красоты и намёков, которые разбивались о её гранитное самодовольство. А наш общий супруг стоял посередине, чесал затылок массивным когтем и, похоже, искренне не понимал, почему две самые важные женщины в его жизни не могут подружиться и вместе съесть тушу кабана, запивая её крепким элем.

— Выйдите, — попросила я безразличным, плоским голосом, в котором не осталось ни злости, ни обиды, только усталость, прошедшая сквозь века. — Вы меня утомили.

— Конечно, утомила! — тут же подхватила Грухта, приняв это за капитуляцию. — Слабая ты. Нервы ни к чёрту. Тебе бы травок каких подавать, успокоительных. Я своему, — она толкнула локтем мужа, едва не сбив его с ног, — всегда вчерашнюю баранью ногу с утра вручаю. С косточкой! Жирно, сытно, настроение сразу улучшается! А не эти твои цветочные отвары!

Они ушли, увлекая за собой шлейф из запахов жареного мяса, серы, звериной шерсти и глупого, непробиваемого самодовольства. Я стояла у окна и смотрела, как на алые лепестки моих роз садится утренняя роса, и каждая капля была похожа на слезу. И впервые за последние четыреста лет подумала, что единственный способ сохранить эту хрупкую, никем здесь не ценимую красоту — это отгородиться от всего этого мира стеной. Очень высокой, очень прочной, увитой колючей розовой лозой, способной пронзить каменную кожу.

Или просто уйти, отослав по почте наложенным платежом всё, что связывало меня с этим местом. Начиная с тапок, набитых золотом, и заканчивая рубином, оставившим на моей щеке шрам, очень похожий на крошечное, искажённое зеркало нашего брака.
Приглашаю вас в следующую новинку нашего моба

Дышать в тех стенах стало невозможно. Воздух был густым, тяжёлым, сладковато-приторным от запаха расплавленного золота, едким от серы и удушающим от троллиного самодовольства, которым была пропитана каждая шкура, брошенная на каменные полы, и каждый ковёр, сотканный рабами-гномами. Мне нужно было пространство, тишина и хоть капля чего-то прекрасного, что принадлежало бы только мне. Хоть крупица мира, не обложенная данью и не обугленная пламенем его амбиций.

Я вышла в свой сад. Вернее, в то, что от него осталось после наших с мужем «романтических» попыток возродить в нём жизнь. Его попытки заключались в том, чтобы выжечь всё магическим огнём и засеять землю пылающими углями, которые он находил «более соответствующими эстетике рода». Мои — в тщетных попытках поливать пепел слезами, в которых таилась магия моего, забытого всеми народа. Несколько уцелевших розовых кустов, чьи бутоны навек сомкнулись, словно боясь распуститься в таком месте, обгоревшая беседка из виноградных лоз, больше похожая на скопление обугленных костей, и маленький пруд, в водах которого теперь вечно плавала тонкая, маслянистая плёнка пепла, переливающаяся радужными разводами на унылом солнце. Моё личное пепелище. Каземат изящных чувств в крепости грубой силы.

Я присела на краешек мраморной скамьи, не испепелённой лишь по счастливой случайности — в ночь Великого Пожара здесь спал тролль, и его тушка приняла на себя основной жар. Я закрыла глаза, пытаясь силой воли воскресить в памяти аромат жасмина, что вился когда-то по этой беседке, шелест листвы, а не потрескивание углей под ногами. Я так глубоко ушла в себя, в те давно прошедшие дни, что не сразу услышала музыку.

Это была лютня. Тонкая, наивная, чуть неуверенная мелодия. Не та, что сочиняется для великих залов и одобрения толпы, а та, что рождается для одного-единственного слушателя под сенью луны. Звук был таким хрупким, что, казалось, сама гарь в воздухе боялась его поглотить, давая дорогу. Я открыла глаза, ожидая увидеть мираж.

Но нет. На обугленном пне, что когда-то был вековым дубом, сидел он. Молодой эльф. Совсем юный, судя по энергии, что исходила от него — чистому, неотягощённому потоку жизни; едва ли сто лет исполнилось. Его серебряные волосы, цвета лунной дорожки на спокойной воде, были собраны на затылке небрежным пучком, и несколько прядей выбивались, падая на высокий лоб. А его огромные, цвета первой весенней листвы после долгой зимы глаза смотрели на струны с восторженной наивностью, в которой читалась вся его недолгая жизнь. Он перебирал струны, бормоча что-то под нос — то ли слова песни, то ли заклинание для большей сладости звука, — и весь его вид был такой трогательной, болезненной противоположностью всему, что меня окружало. Он был как свежий росток, пробившийся сквозь толстый слой шлака.

Он заметил мой взгляд и резко оборвал мелодию, смущённо опустив голову. Его длинные пальцы замерли на грифе.

— Прошу прощения, светлая госпожа! — его голос звучал как журчание лесного ручья, бегущего по замшелым камням. — Я не знал, что это место кем-то занято… Я искал уединения, чтобы… практиковаться. Голоса в замке такие громкие, они перебивают тихие ноты.

— Это место занято мной, — ответила я, и мои собственные слова, обычно звучащие как скрип ржавых ворот, прозвучали неожиданно мягко, почти по-юношески. — Но музыка — не самый плохой способ нарушить уединение. Что это было? Звук, который боится собственного эха?

— Моя собственная… неловкая попытка, — он покраснел до кончиков своих заострённых ушей, и этот румянец был самым живым цветом, что я видела за последние десятилетия. — Я пытался передать звук падающей росы на паутину в час перед рассветом. Когда каждая капля — это целый мир, а паутина — вселенная из шелка и теней.

Я не могла сдержать лёгкую, почти неуловимую улыбку, почувствовав, как давно неиспользуемые мышцы лица напряглись от непривычного движения. «Звук падающей росы». Мой муж в это же самое время, наверное, пытался передать в своих «симфониях» рёв извергающегося вулкана, лязг тысяч мечей и звон падающих в сундуки золотых монет.

— У тебя хорошо получается, — сказала я. — Паутина, правда, чуть порвалась на высоких нотах, но для первой попытки поймать неуловимое — это более чем простительно.

Он засмеялся, и звук был таким же свежим и чистым, как его музыка, — колокольчик, позвякивающий в гробовой тишине склепа.

— Вы разбираетесь в музыке?

— Я разбираюсь в росе, — ответила я, глядя на пепельную плёнку в пруду. — И в тишине. А это почти одно и то же, что разбираться в музыке.

Он смотрел на меня с таким неподдельным, безудержным восхищением, что мне стало почти неловко. После взглядов мужа, в которых читалась лишь многовековая привычка к моему присутствию, как к старой мебели, и взглядов советника Грухты, полных тупой, животной ненависти ко всему изящному, этот юношеский восторг был как бальзам на иссохшую душу. Он видел не супругу Дракона, не часть интерьера мрачной крепости, а меня. Или того, кем я могла бы быть.

— Вы… вы не из тех, кто служит при дворе эрцгерцога? — осмелился он спросить, и в его глазах мелькнула надежда, что я — просто гостья, такая же случайная, как и он.

Я чуть не фыркнула. «Служу». Великое слово для вечного заточения в золотой клетке.

— Можно сказать и так, — уклончиво ответила я, проводя рукой по шершавой поверхности скамьи. — Я — неотъемлемая часть этого… интерьера. Как этот обугленный пень или это пепельное озеро.

— Жаль, — искренне, с лёгким вздохом выдохнул он. — Такое изящное создание… среди всей этой… мощи. — Он кивнул в сторону замка, из труб которого валил чёрный, уродующий небо дым, а по стенам бегали тени огненных саламандр. — Вы как первый цветок, проросший сквозь трещину в лавовом поле. Хрупкий и несгибаемый.

Это была дешёвая поэзия. Самого что ни на есть юношеского разлива. Но после четырёхсот лет брака с драконом, который в ответ на мои стихи о луне цитировал каталог своих сокровищ с указанием веса и пробы, эти слова прозвучали для меня как величайший шедевр.

— Ты очень галантен для столь юного эльфа, — позволила я себе лёгкую, игривую нотку, забытый вкус кокетства на языке.

— Мне уже сто два года! — возразил он с обидой, от которой его брови сдвинулись, а нос задрожал, и это стало ещё смешнее и милее. — И моё имя — Лириан. Я прибыл с посольством от Лесного Круга. Мы ведём переговоры о… — он поморщился, будто пробуя горькую ягоду, — …о праве добычи руды в пограничных лесах. О сохранении корней Великих Деревьев.

Переговоры с моим мужем. Бедный, бедный ребёнок. Он, наверное, думал, что будет говорить о гармонии с природой и магией жизни, а вместо этого уже второй день слушает бесконечные басни о том, как эрцгерцог в XV веке напугал гильдию алхимиков, пригрев у себя на груди выводок фениксов.

— Удачи тебе, Лириан, — сказала я с искренним, идущим из самой глубины сочувствием. — Тебе понадобится всё твоё красноречие и вся твоя наивность, чтобы выйти оттуда с непрожжённой душой.

— А как зовут вас? — осмелился он спросить, сделав шаг вперёд. Его босые ноги не боялись пепла. — Чтобы я мог упомянуть в своих вечерних молитвах самую изящную и печальную фею, что встречалась мне на пути. Чтобы боги послали ей немного радости.

Флирт был настолько чистым, настолько лишённым намёка на подвох, расчёт или грубый намёк, что это было даже не смешно, а мило и по-человечески трогательно.

— Дерханея, — ответила я, и моё имя на его устах прозвучало как новое, сбросившее оковы. — Но молиться за меня не стоит. Боги, наверное, уже устали от моих вечных просьб о тишине и покое.

— Никогда! — воскликнул он с пылом, который может быть только в сто два года. — Такие просьбы должны быть для них лучшей музыкой! Они ведь тоже ценят красоту.

Он взял ещё аккорд, на этот раз более уверенный, словно вдохновлённый. Мы говорили ещё с полчаса, которые пролетели как одно мгновение. О музыке, о поэзии, о том, как по-разному пахнет воздух на рассвете в дубовой роще и в сосновом бору, о тайных тропах, известных только оленям и древним духам леса. Это был лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. Игра в шатёр, сооружённый из слов и намёков, под которым можно было укрыться от реальности. Мимолётное отражение в зеркале, чистом и ясном.

Оно тут же разбилось вдребезги, когда из глубин замка, пробиваясь сквозь стены и задымлённый воздух, донёсся оглушительный, яростный рёв. Не голос, а извержение ярости, сотрясающее камни.

Лириан вздрогнул, как ранимый лесной зверёк, и чуть не выронил свою драгоценную лютню. В его широко раскрытых глазах читался неподдельный, животный страх, с которым его народ всегда относился к огню и грубой силе.

— Это… это эрцгерцог? — прошептал он, и его пальцы бессознательно сжали гриф, как оружие.

— Нет, — вздохнула я, ощущая, как привычная тяжесть ложится на плечи вновь. Маска спала, час отдыха окончен. — Это, скорее всего, его наследник. У него режутся зубки. Он таким образом показывает, что проголодался. Вероятно, ему принесли саламандру не той степени прожарки. Он предпочитает с хрустящей корочкой.

Лириан смотрел на меня с ужасом и полным смятением, пытаясь совместить в своей голове образ «изящной феи» и реальность, в которой младенцы ревут о недожаренной саламандре. В его прекрасном, упорядоченном мире эльфов, где дети тихо учатся слагать стихи, не было места для такого.

Я поднялась со скамьи, снова став выше него, снова став Хранительницей Пепелища. Свидание с прекрасным было безжалостно растоптано. Реальность в лице моего огнедышащего семейства напоминала о себе.

— Тебе пора, юный поэт, — сказала я мягко, но в голосе уже слышалась стальная нотка, унаследованная от мужа. — А то твои переговоры о корнях Великих Деревьев могут безнадёжно сорваться из-за несвоевременной встречи с супругой эрцгерцога. Мой муж… ревнив. И обладает очень тонким обонянием. Он может учуять чужие надежды за версту.

Он вскочил, всё ещё смущённый, потерянный, прижимая лютню к груди как щит.

— Но… мы ещё увидимся? — в его голосе звучала такая чистая, беззащитная надежда, что у меня сжалось сердце.

— В этом замке? — я горько улыбнулась, окидывая взглядом наше общее царство пепла. — Всё возможно. Если захочешь послушать не музыку росы, а полную симфонию разбитых надежд в исполнении огненного оркестра. Она звучит здесь каждый день.

Я развернулась, и подол моего платья, словно метла, провёл по пеплу, оставив за собой чистую полосу — короткий след, который тут же должен был исчезнуть. Я пошла прочь, обратно к дымящимся, пропитанным запахом золота и власти стенам, оставив его одного среди пепла с его лютней и наивными мечтами.

Этот мимолётный, почти что не случившийся флирт ничего не изменил в устройстве мира. Он не сдвинул горы и не остановил добычу руды. Но он подарил мне кое-что важное — острое, болезненное воспоминание о том, каково это, когда с тобой говорят на одном языке. Когда тебя видят не титулом или помехой, а душой.

И это воспоминание, хрупкое и прекрасное, как звук падающей росы, стало последней каплей, переполнившей чашу моего четырёхсотлетнего терпения.

Приглашаю вас в следующую историю нашего моба 

В замке внезапно запахло не просто серой и золотом, а серой, золотом и ледяным, непреклонным авторитетом. Воздух сгустился, затрещав от могучей магии, и с неба, будто воплотившись из самой грозовой тучи, спустилась Мать. Императрица-мать, если быть точной. Владетельница огненных пустошей, чей возраст исчислялся тысячелетиями, а взгляд одного её глаза весил больше, чем все сокровища её сына, вместе взятые.

Её визит всегда был катастрофой. На этот раз он совпал с официальным приёмом — как раз тем, на котором присутствовало посольство из моего родного княжества, включая мою тётю, леди Инессу, женщину с характером острее шипа и памятью длиннее, чем у древнего змея.

Я надела самое лучшее платье — из сотканного лунным светом шёлка, холодное и струящееся, с мерцающей вышивкой, повторяющей узоры ночных фиалок. В волосы, уложенные сложной короной, были вплетены живые орхидеи Серебряных долин, источающие лёгкий аромат мёда и печали. Я должна была выглядеть безупречно. Быть достойной представительницей своего рода, живым напоминанием о красоте и утончённости моего народа, даже если мой брак был самой дурной и унизительной шуткой во всём фейском мире.

Приём проходил в Тронном зале, где высокие своды терялись в дымке, а стены были выложены пластинами застывшего золота. Мой супруг, Великий Змей, восседал на своём колоссальном седалище из литого золота и полированного гранита, с важным видом перебирая когтями чашу с кипящим, расплавленным металлом, который он время от времени лениво попивал. Рядом, на отдельном, чуть меньшем, но куда более внушительном троне из чернейшего обсидиана, усыпанного алмазами, словно звёздами, восседала его матушка. Её чешуя была темнее безлунной ночи и холоднее векового льда глубоких пещер, а глаза горели, как два раскалённых угля, выхваченных когтями из самого сердца вулкана.

Я заняла своё место — скромное, слишком лёгкое на вид кресло из светлого дерева ивы сбоку от возвышения. Прямо напротив, на подушках из бархата цвета морской волны, сидели мои соотечественницы. Их одежды казались россыпью драгоценных камней на фоне унылого великолепия зала. Леди Инесса поймала мой взгляд и едва заметно кивнула, её лицо было бесстрастной, отполированной до блеска маской придворной вежливости, но я знала каждую почти невидимую морщинку вокруг её глаз — знала, что она всё видит и всё запоминает.

Всё шло на удивление гладко. Обсуждали торговые пути, погоду (вернее, её катастрофическое влияние на качество жаркого мяса в высокогорьях), миграцию грифонов. Я уже начала надеяться, что пронесёт, что гром грянет где-то вдали, после нашего отъезда.

И тогда свекровь решила проявить «заботу».

— Невестка, — раздался её голос, режущий стекло и душу, парализуя все другие звуки в зале. Даже пламя в гигантских жаровнях, казалось, замерло и притихло. Весь зал застыл. — Подойди ко мне. Давай, покажись.

Я поднялась, чувствуя, как на мне застывают десятки взглядов: тяжёлые, оценивающие взоры драконьей знати и полные тревоги, колючие взгляды моих фей. Шёлк моего платья шелестел, словно умоляя меня остановиться. Я шла, чувствуя, как каменные плиты под ногами становятся зыбкими, как вода.

Императрица медленно, с разбором, обвела меня своим раскалённым, всевидящим взглядом. Мне казалось, что этот взгляд прожигает ткань, обнажая кожу, а затем и кости, выискивая самое слабое, самое уязвимое место.

— Худая, — заключила она, и слова её повисли в воздухе, густыми и тягучими, как смола перед грозой. — Совсем не поправилась. Соки этой земли не идут тебе впрок. Тратишь их на свои цветочки, а не на силу. И потомства всё нет. — Она с грохотом повернула массивную голову к моему мужу. — Сын мой, я привезла тебе в подарок ещё двух княжен из клана Камнегрызов. Здоровые, крепкие самки. Одна уже принесла потомство своему первому мужу — троих. Проверено. Родились с уже прорезавшимися зубками.

В зале пронёсся сдержанный, шипящий смешок. Грухта, одна из её фавориток, сидевшая сбоку с уродливым наследником на коленях, самодовольно выпрямила спину, и её бока затряслись от беззвучного смеха.

Я почувствовала, как по моим щекам разливается горячая краска стыда. Я видела, как леди Инесса замерла, и её тонкие, изящные пальцы с такой силой впились в край платья, что костяшки побелели.

— Матушка, — пробурчал мой муж, смущённо отводя взгляд в свою чашу с металлом. — Мы не обсуждали… подарков.

— Молчи, когда старшие говорят, — отрезала свекровь, даже не удостоив его взглядом. Её взгляд-кинжал снова впился в меня. — Твои фрейлины, кстати, пишут, что ты тратишь дни на поливку каких-то сорняков и разговоры с птицами, а не на исполнение супружеского долга. Это правда?

Это была не критика. Это была публичная порка. Унижение в чистейшем, концентрированном виде.

— Я ухаживаю за садом, ваше величество, — ответила я, и мой голос, к счастью, не дрогнул, прозвучав тихо, но чётко в гробовой тишине зала. — Это успокаивает нервы и напоминает о доме.

— Нервы? — Императрица фыркнула, и из её ноздрей повалил едкий чёрный дым, запах серы и гари заполнил пространство вокруг. — У драконих не бывает нервов. У них бывает ярость. Аплодисменты. Потомство. А ты вся какая-то… мокрая и цветущая. — Она произнесла это с такой леденящей брезгливостью, будто говорила о слизистой плесени на подвальных камнях.

Она лениво сделала знак рукой, и её когти рассекли воздух. К ней тут же подошла свита и подала небольшой, но массивный ларец из тёмного, почти чёрного дерева, окованный грубым железом.

— Держи, — бросила она мне его, небрежным движением, будто швыряла кость щенку. Я едва успела подставить руки, и тяжёлый ящик едва не выбил мне пальцы, грубо приземлившись на мои ладони. — Нашла в своих закромах. Какой-то хлам, оставшийся, видимо, от какого-то трофея. Тебе подойдёт.

Пальцы дрожали, когда я открыла массивную железную застёжку и откинула крышку. Внутри, на потёршемся чёрном бархате, лежало ожерелье. Грубое, уродливо-безвкусное, сделанное из желтоватых когтей и заострённых зубов каких-то чудовищ, небрежно оправленных в тусклое, шершавое железо. От него пахло старым кровопролитием, пылью и жестокостью. Эта уродливая безделушка в моём мире была бы позором даже для горной троллихи на самом диком празднике урожая.

— Носи на здоровье, — сказала свекровь, и в её голосе звенела плохо скрываемая насмешка. — Будешь выглядеть… солиднее. А то совсем на молоденькую эльфийку похожа, что по садам бегает без дела и смотрит на луну с тем, с кем не следует.

Сердце моё упало и разбилось о ледяное дно внутри меня. Она знала. Кто-то донёс ей о моих случайных, невинных встречах с Лирианом, садовником из моих краёв, с которым мы иногда говорили о розах. Это был не просто подарок. Это было клеймо. Метка позора, которую она навесила на меня при всех.

Я увидела, как лица моих соотечественниц вытянулись, покрылись бледностью. Леди Инесса смотрела на ожерелье с таким нескрываемым, леденящим ужасом и отвращением, будто ей поднесли к лицу дохлую, разложившуюся крысу.

— Благодарю, ваше величество, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а зал начинает плыть перед глазами. — Вы… очень внимательны ко мне.

— Конечно, внимательна! — громыхнула она, и стены задрожали. — Я ведь о семье своей забочусь! А то что это ты тут одна по садам шляешься, вздыхаешь, на луну смотришь, а мой сын без должного внимания и наследников пребывает! Может, пора уже перестать быть прекрасным, но абсолютно бесполезным цветочком и начать, наконец, быть женой?!

Этой фразы было достаточно. В зале раздался откровенный, громовой хохот драконьей знати. Грухта заржала так оглушительно, что её отпрыск испуганно чихнул клубом дыма и маленьким жалким пламенем.

Я стояла, прижимая к груди этот уродливый, воняющий смертью ларец, и чувствовала, как горячие слёзы позора застилают мне глаза, превращая собравшихся в размытые, насмехающиеся тени. Я видела, как мои феи в унижении опустили головы, не в силах смотреть на моё падение. Видела, как леди Инесса резко встаёт с места, её лицо было белым от сдержанного, кипящего гнева.

— Прошу прощения, — выдохнула я, задыхаясь от нехватки воздуха, который, казалось, выжег её мать. — Мне… мне нужно перевести дух.

Я развернулась и побежала прочь из зала, под свист, улюлюканье и громовой хохот, споткнувшись о подол своего же прекрасного платья, и ткань с мерзким звуком рванулась. Последнее, что я услышала, прежде чем тяжёлые, резные двери с грохотом захлопнулись за мной, отрезая меня от того кошмара, был голос моей свекрови, обращённый к моему мужу, полный презрительного торжества:

— Вот видишь? Истеричка. Никакой выдержки. Ни капли огня внутри. Настоящая дракониха на её месте выжгла бы ползала тому, кто посмел бы над ней усмехнуться. А твоя — убежала. Как перепуганный заяц.

Я бежала по бесконечным, холодным коридорам, где вместо гобеленов висели шкуры поверженных чудовищ, пока не рухнула в своей опочивальне на холодный каменный пол, зажав в руках это проклятое ожерелье. Унижение жгло меня изнутри жарче, чем самое ядро драконьего пламени. Они оскорбили не только меня. Они оскорбили мой род, мою кровь, мой народ и всё, что я люблю, на глазах у моей родины.

И в тот момент, рыдая в такт колотящемуся о камень сердцу, я поняла. Всё. Конец. Никаких больше наивных надежд, глупых ожиданий или жалких попыток что-то изменить, приспособиться, найти хоть крупицу добра.

Осталась лишь одна холодная, неизбежная формальность. И она больше не пугала. Она была единственным, что оставалось.

Приглашаю вас в следующую новинку нашего моба