Развод. Тайное становится явным

Майское солнце безжалостно плавило асфальт за окнами зоомагазина, но в моем кабинете было прохладно и пахло сухим кормом и офисной пылью. Я перебирала накладные, когда резкая трель телефона разорвала тишину.

— Ольга Сергеевна, вы только не пугайтесь, — голос классной руководительницы, всегда спокойной и педантичной женщины, дрожал и срывался.

Мое сердце пропустило удар. В висках запульсировала кровь.

— Софию… Софию забрала скорая. Она потеряла сознание на уроке, прямо за партой.

Внутри всё мгновенно превратилось в ледяную пустоту. Мир сузился до трубки, зажатой в побелевших пальцах.

«Как скорая? Что случилось? Куда повезли?» — мысли лихорадочной стаей заметались в голове, но язык отказывался подчиняться, не в силах сформулировать ни единого слова. Перед глазами встало бледное личико дочери с огромными серыми глазами, такими похожими на глаза её отца.

— Сказали, в Первую детскую. Поезжайте скорее! — выдохнула учительница и отключилась.

Я сухо обронила «Спасибо» и швырнула трубку на стол.

Дальше действовала на автомате. Ноги сами понесли меня по коридору к кабинету начальника.

Антон Павлович, мужчина лет пятидесяти с тяжелым подбородком и вечно недовольным взглядом исподлобья, как раз просматривал какие-то бумаги.

Я влетела без стука, что было абсолютно на меня не похоже. Застыла на пороге, теребя край легкого шифонового платья, и пыталась выдавить из себя хоть что-то внятное. Из моего рта вылетали лишь обрывки фраз:

— Там… дочь… скорая… пожалуйста, отпустите…

Антон Павлович нахмурился, его крупные пальцы с массивным перстнем сжали ручку. Секунду он всматривался в мое побледневшее, осунувшееся лицо, обрамленное выбившимися из небрежного пучка русыми прядями, и, кажется, собрал разорванные паникой слова в единую картину.

— Езжайте, — его голос прозвучал как приговор, но в нем сквозила сталь. — Но завтра чтобы как штык на рабочем месте. Придет крупная партия. Если подведете, Ольга Сергеевна, мне придется серьезно задуматься о вашей профпригодности.

Он бросил на меня тяжелый, предупреждающий взгляд, в котором читалась вся его натура прагматичного собственника.

— Да, конечно! Обязательно! — закивала я, хватая ртом воздух, и выскользнула за дверь быстрее тени.

В коридоре я действовала как заведенный механизм. Метнулась к своему столу, схватила телефон, ключи, кожаную сумку. На бегу, чудом не сбив удивленную коллегу из соседнего отдела, выпалила прощание и уже на крыльце, жмурясь от яркого майского света, трясущимися пальцами начала тыкать в экран смартфона, вызывая такси.

Солнце нестерпимо пекло макушку, но меня бил озноб. Я только сейчас, в эти минуты томительного ожидания машины, начала связывать факты. Вспомнила, как в последнее время Софа стала рассеянной, как быстро уставала и как бледна была её кожа. Я списывала это на школу. Первый класс — колоссальная нагрузка, столько домашних заданий! Но теперь эта мысль обожгла меня стыдом и ужасом.

«Неужели, — подумала я, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий комок страха, — неужели я настолько плохая мать, что не заметила, как с моим ребенком случилась беда?»

Такси не заставило себя ждать — серебристая иномарка бесшумно подкатила к крыльцу буквально через три минуты. Я нырнула на заднее сиденье, назвала адрес Первой детской больницы и, даже не пристегнувшись, судорожно набрала номер мужа. Пальцы дрожали так сильно, что я дважды промахнулась мимо экрана.

— Коль! Софа в больнице, потеряла сознание в школе! Я еду туда! — выпалила я единым духом, стоило ему ответить.

В груди колотилось сердце, и я отчаянно надеялась услышать в его голосе хоть каплю тревоги.

В трубке повисла короткая пауза, а затем раздалось раздраженное сопение.

— И? От меня ты чего хочешь? Ты уже туда едешь, а мне работать надо! — его голос звучал глухо, словно он говорил сквозь зубы, параллельно занимаясь какими-то своими делами.

Я осеклась. Такого ответа я не ожидала. Совсем. В голове не укладывалось, как можно оставаться таким равнодушным, когда наша семилетняя дочь, наша маленькая девочка, лежит сейчас неизвестно где под капельницами.

— Я думала, что ты тоже подъедешь, — заговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ей сейчас плохо, ей нужны родители рядом. Оба.

Николай хмыкнул, и я прямо-таки увидела, как он закатывает глаза — этот жест я изучила за девять лет брака досконально.

— Раз ей плохо, значит, появится дополнительная статья расходов в этом месяце на лекарства. А я деньги не печатаю, Ольга. Придется зарабатывать. Твои копейки нам погоду не сделают, как ни крути.

Последние слова ударили хлестче пощечины. Я даже дышать на мгновение перестала, вцепившись свободной рукой в ремень сумки.

— Но это же дочь! Твоя дочь! — мой голос сорвался на отчаянный полушепот. — Коля, она лежит в больнице неизвестно с чем!

— У которой есть мать, и она уже мчится к ней. Значит, материнский долг выполняешь, молодец. Напиши мне сообщение, когда разберешься с этим недоразумением. И не звони больше, я занят. Реально занят, а не фигней страдаю.

Короткие гудки ударили по уху острее иглы. Я медленно опустила руку с телефоном на колени и только тогда почувствовала, что по щекам бегут горячие соленые слезы. Они капали на легкое шифоновое платье, оставляя темные разводы, а я даже не пыталась их вытереть.

Таксист, мужчина лет сорока с усталыми глазами, бросил на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида, но тактично промолчал, лишь прибавил скорость.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома, витрины магазинов, цветущие каштаны, и ничего не видела.

Перед глазами стояло бледное личико Софы с темными кругами под глазами, которые я упорно не замечала последние недели. Списывала на школьные нагрузки, на то, что весна, авитаминоз, на что угодно, лишь бы не думать о плохом.

Муж всегда был черствым, я знала это с самого начала. Наши отношения строились не на романтике, а на каком-то скучном, прагматичном расчете с его стороны и глупой надежде с моей. Я надеялась, что смогу его растопить, что появление ребенка изменит его, сделает мягче. Глупая. Люди не меняются, если сами не хотят.

Но чтобы вот так отвернуться от собственного ребенка в критический момент? Чтобы назвать болезнь дочери «недоразумением»? Это было что-то новое. Что-то настолько чудовищное, что я даже не могла осознать это в полной мере.

Холодок пробежал по спине, и я поняла: наш брак, который и так держался на честном слове, только что дал трещину, которая, возможно, окажется фатальной.

Машина свернула во двор больницы — мрачноватого девятиэтажного здания с облупившейся краской на фасаде. Сердце ухнуло в пятки. Я судорожно вытерла слезы тыльной стороной ладони, наспех промокнула потекшую тушь, бросила таксисту купюру и, не дожидаясь сдачи, выскочила на тротуар.

Передо мной возвышались двери приемного покоя. Туда только что занесли мою девочку.

Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях, и шагнула внутрь, молясь всем богам, чтобы с Софой все было хорошо.

А с Николаем… с Николаем мы разберемся потом. Если это «потом» вообще наступит.